Хуан Фэй чуть приподнял уголки глаз и бросил насмешливый взгляд на сидящего перед ним:
— Разве не Ваше Величество полагает, будто у меня нет уверенности в захвате Данчжоу, и потому я отказался от него в пользу Фучуани?
Цзыхао едва заметно усмехнулся:
— Цзи Цан — человек выдающегося ума и великой стратегии, с ним действительно нелегко справиться. Ваше решение — разумная осторожность.
Оба смеялись, но каждое слово было острее клинка. Цзыжо невольно нахмурилась. Слишком яркий свет лампад и факелов растекался по ночи, создавая дымку, за которой черты лиц собеседников становились неясными, будто скрытые за завесой.
Его мысли — глубже тысячи холмов и пропастей. Какую же игру он задумал на этом поле боя?
Едва она успела удивиться, как вдруг раздался громкий смех Хуан Фэя — гордый и вызывающий:
— Да разве Цзи Цан — достойный противник? Ваше Величество, поглядите сами: в течение десяти дней всадники Лифэн возьмут четыре города Данчжоу! А тогда позвольте мне испросить у Вас один указ.
— О? — спокойно усмехнулся Цзыхао. — И о чём же пойдёт речь?
Хуан Фэй взмахнул рукавом, поднял чашу и с внезапной торжественностью произнёс:
— Прошу отдать мне в жёны Девятую принцессу из царского рода в обмен на семь городов и две тысячи ли плодородных земель Сюаня!
Как только слова прозвучали, в глазах Цзыхао мелькнула странная искра. Он резко поднял взгляд. Хуан Фэй, не шелохнувшись, смотрел ему прямо в глаза, и на губах его играла невозмутимая улыбка.
Не только Цзыжо, но и Ханьси была поражена.
— Ах! — воскликнула она, широко раскрыв прекрасные глаза. — Хуан Фэй! Ты ведь…
Она осеклась, заметив ледяную тишину, исходящую от Цзыхао. Тот пристально разглядывал Хуан Фэя, и в его взгляде постепенно нарастала императорская строгость, от которой веяло ледяным холодом, заставлявшим сердце замирать.
Ханьси впервые видела Цзыхао без улыбки. Даже спустя всю жизнь она так и не смогла бы понять, какие бездны скрываются за этой улыбкой. В этот миг она была потрясена его внезапной суровостью.
Атмосфера вокруг мгновенно сгустилась. Даже яркий свет лампад словно застыл, став тягостным и режущим глаза. Но вдруг раздался мягкий, звонкий смех, рассеявший напряжение, как лёгкий ветерок.
Цзыжо, изящно подняв голову из-под света хрустальных фонарей, бросила Хуан Фэю томный, вызывающий взгляд и медленно произнесла:
— Господин, вы странный человек. Та, за кого вы хотите свататься, сидит прямо перед вами. Неужели вы не спросите, согласна ли я выйти за вас, прежде чем просить указ у моего брата?
Такая дерзость и откровенность застали Хуан Фэя врасплох. На мгновение он замер, но затем его глаза вспыхнули:
— Не стану скрывать: я давно восхищён принцессой. Неужели Вы не чувствуете моего искреннего стремления?
Цзыжо, томно прищурившись, смотрела на его полунасмешливую, полусерьёзную улыбку. В её взгляде переливался свет, подобный мерцающему жемчугу.
Ханьси уже пришла в себя и, обхватив руку Цзыжо, воскликнула:
— Сестра Цзыжо, не соглашайся на его предложение! У него во дворце столько служанок и наложниц, что и не сосчитать! Только что он ещё серьёзно учил младшую сестру генерала Шань стрельбе из лука! А на каждом празднике Юаньъе у костра вокруг него толпятся женщины, готовые броситься ему в объятия!
Хуан Фэй ничуть не смутился, а лишь легко отмахнулся:
— Вы ошибаетесь! Да, я люблю красоту и не хочу обижать ни одну прекрасную женщину. Но в тот день на вершине горы Цзинъюнь, увидев принцессу, я был поражён до глубины души. Её облик — словно божественный образ, явившийся с небес. На лунном пиру у нефритовой террасы, за чашей вина посреди озера, в Шаолине, где мы смеялись, обсуждая судьбы мира, — только она оставила во мне неизгладимый след. Сколько бы ни было вокруг красавиц, никто не сравнится с её улыбкой, с её духом, с её отвагой! Никто и никогда не стоял рядом с ней в моих мыслях!
Говоря это, он сиял такой ослепительной, почти вызывающей гордостью, что у окружающих захватывало дух. Но в следующий миг, когда он посмотрел на Цзыжо, в его взгляде проступила искренность, способная растрогать даже каменное сердце.
Цзыжо невольно прищурилась, и уголок её губ изогнулся томной, опасной улыбкой, отражаясь в свете лампад, как лезвие, обвитое шёлком.
Ханьси тихонько прошептала ей что-то на ухо. Цзыжо вздрогнула, опустила ресницы, затем подняла глаза и бросила взгляд на Цзыхао. Ханьси же озорно скорчила Хуан Фэю рожицу:
— Ладно, служанки и наложницы — это одно. Но как же Цялань-шишу? Что скажет на это наш учитель?
Хуан Фэй косо взглянул на неё с лёгкой насмешкой:
— Ты, сорванец, всё путаешь! Хочешь, чтобы я рассказал Его Величеству о твоих чувствах?
— Хуан Фэй! Ты посмеешь! — Ханьси покраснела до корней волос и сердито уставилась на него.
Цзыжо чуть приподняла брови. Теперь она поняла, почему Цзыхао так резко отреагировал на просьбу Хуан Фэя. Он, очевидно, знал о намерениях своего дяди: Чу, возможно, заключит союз через брак с Девятью Племенами И. А Ханьси — тоже благородная принцесса Чу.
Кто сделал первый ход в этой игре? Чья стратегия окажется удачнее? На этом поле боя, где чёрное и белое смешались, победа и поражение зависели от одного шага.
Но Цзыхао уже вернул себе прежнее спокойствие. Он лишь на миг встретился взглядом с Цзыжо, а затем перевёл глаза на Хуан Фэя, внимательно изучил его и наконец сказал:
— У Меня осталась лишь одна сестра. Мы с детства редко виделись, и Мне хотелось бы подольше оставить её рядом. Брак — дело серьёзное, спешить не стоит, иначе можно обидеть её. Мне… жаль расставаться.
Его слова звучали мягко, как тихий родник в глубокой ночи, струясь по сердцу и оставляя за собой неожиданную нежность. В этот миг над башнями вспыхнул фейерверк, озарив лицо императора, и в его улыбке, отчётливо видимой в свете огня, отразились глаза Цзыжо — чистые, как осенняя вода.
Мгновение взаимного взгляда. Миг, полный красоты и смысла.
Вдруг Цзыжо тихо улыбнулась, прикусила губу, поднялась и, сделав изящный поклон перед троном, сложила руки в почтительном жесте. Её тёмные, роскошные одежды, словно распустившийся цветок, отразились в бездонной глубине его взгляда.
Она склонила голову, и чёрные волосы, подобные облакам, обрамили её лицо, на котором алели губы:
— Брат, время не ждёт. Цзыжо всё равно выйдет замуж. Неужели ты хочешь держать меня при себе всю жизнь?
Цзыхао смотрел на неё, нахмурившись:
— Цзыжо…
Она подняла на него томные глаза:
— Разве ты не говорил, что выдашь меня замуж за того, кого я полюблю? Почему же теперь не даёшь мне самой выбирать? — И, улыбаясь, обратила свой взгляд на Хуан Фэя: — Три чаши вина на горе Цзинъюнь… Разве только ты один не можешь забыть их?
Под широким рукавом Цзыхао резко сжал кулак. В его глазах, чёрных, как бездна, вспыхнула буря, но тут же всё стихло, оставив лишь мёртвую тишину.
— Среди всех мужчин Поднебесной лишь Младший князь Шаоюань достоин стать моим супругом, — сказала Цзыжо, поднимаясь. Её широкие рукава развевались на ветру, озарённые золотым светом, и в эту ночь небеса сияли ярче обычного.
— Хуан Фэй! Если ты хочешь взять меня в жёны, знай: с этого дня ты должен иметь только одну женщину — меня. Сумеешь ли ты на это? В день, когда Сюань падёт, мы и обвенчаемся!
Эта ночь в поместье была необычайно тихой. Лишь лёгкий шелест бамбуковых зарослей доносился издалека, окутывая уединённые покои и делая эту долгую ночь ещё более пустынной.
Быть может, благодаря успокаивающим травам в лекарстве или из-за жемчужины Бихай, присланной Ханьси, Цзыхао, лёжа в темноте после того, как погасили свет, постепенно погружался в дремоту. Месячный свет, словно прилив, накатывал на сознание — то поднимаясь, то отступая, то возвращаясь вновь… Он то приходил в себя, то снова проваливался в сон, но боль, дремавшая в его жилах, с каждым приливом темноты становилась всё острее: то ледяной холод пронзал тело, то жар, будто расплавленная лава, бежал по венам.
Эта смена холода и жара отличалась от привычной, монотонной боли. Цзыхао с трудом открыл глаза. В комнате царила глубокая тишина. Тяжёлые шёлковые занавеси отгораживали весь свет и звуки, оставляя лишь безграничную тьму, в которую даже лунный свет не мог проникнуть.
Снова тьма.
Он устало закрыл глаза, и на губах сама собой появилась холодная, едва заметная усмешка — словно лёгкое презрение. Даже в полубреду в его сознании оставалась одна нить ясности, висящая на границе света и тьмы, будто между адом и миром людей — всего лишь тонкая черта.
С каких пор, даже измученный до предела, истощённый болью, он больше не мог позволить себе уснуть по-настоящему?
С тех ли пор, как начал использовать яд змеи с кроваво-красной головой, испытывая муки, будто бы кости выламывают, а сердце сжигают? Или с тех пор, как один за другим знакомые лица превращались в прах и кости, покоясь под слоем жёлтой земли? С тех ли пор, как сотни тысяч солдат пали на поле боя, а миллионы людей ждали спасения? Или с того дня, когда в Золотом Зале министры кланялись императору, а кровь верных героев смывала ступени трона, обнажая гнилые основы и разложившуюся роскошь?
Или ещё раньше…
Белый юноша стоял в глубокой ночи перед ужасающим пиром во дворце Чжаолин.
Кровавый пруд, где ядовитые змеи, словно лианы, извивались среди плоти. Их острые зубы впивались в белоснежную кожу, превращая её в цветущий сад ужаса: раны то раскрывались, то вновь разрывались, брызги крови стекали в глаза, полные ужаса и отчаяния, и текли дальше — к стиснутым зубам юноши. Его чистые, чёрные глаза уже окрасились багровым.
Не было криков, не было мольбы — лишь безмолвная борьба на краю бездны, где тьма не имела конца.
Это был самый холодный гнев живых, самая глубокая злоба мира.
Без звёзд, без луны, без звука, без слёз. Только одно приказание с трудом сорвалось с его губ. После этого, в бесконечных бессонных ночах, в нём закалялась железная воля и ледяное равнодушие.
День за днём. Ночь за ночью.
На лбу Цзыхао выступила испарина. Его тело горело, тонкая влага пропитывала шёлковую одежду, но тут же поглощалась жаром, а затем вновь накатывал ледяной холод.
Пот медленно проступал сквозь одежду. Даже его обычно спокойные черты в полумраке выдавали страдание. Но вдруг на лоб легла прохлада — нежные пальцы, словно ледяная вода, коснулись его лица, его кожи. В темноте, как ночной лотос, раскрылся аромат — чистый, томный, окутывая всё вокруг мягким светом…
«Цзыхао-гэгэ, если я так обниму тебя, тебе не будет холодно…»
«Цзыхао-гэгэ, если боль станет невыносимой, поговори со мной…»
«Цзыхао, давай сыграем в го, а ты дорисуешь мне ту картину слив…»
«Цзыхао, когда ты улыбаешься, ты даже красивее отца…»
«Цзыхао… Цзыхао…»
Он слегка дёрнулся, машинально поднял руку — и тут же на ладонь легла нежная, тёплая ладонь. Рукава переплелись, чей-то шёпот, словно сон, чьи волосы коснулись его горящих губ… Эта прохлада, эта мягкость — как луч света, как искра тепла, что, даже пройдя сквозь тысячи жизней и вечные зимы, остаётся с ним. Пока он не отпустит — ни в божественных чертогах, ни в преисподней, ни в жизни, ни в смерти.
Он сжал ладонь — и получил такой же решительный ответ. Но в груди вдруг вспыхнула острая боль, от которой стало трудно дышать.
В памяти всплыли образы: холодный поток, весёлое лицо ребёнка, рушащиеся дворцы, летящая в прах роскошь, изящная фигура, превращающаяся в острый клинок среди коварных стрел и заговоров, томные глаза, полные боли под ливнём безжалостного дождя. Цзыхао чувствовал лишь боль. Она слилась со вздохом и вырвалась из уст едва слышным бредом:
— Цзыжо… прости…
Цзыжо… прости…
Аромат усилился. Капля тёплой влаги упала на шёлковую подушку, скользнула по коже.
Слеза, чистая, как хрусталь.
Слёзы — как хрусталь. Сердце — как хрусталь. Эта любовь — глубока и искренна.
В самой гуще этой любви, среди бескрайнего моря жизни, одна нить ясности, одна неугасимая сила отгоняли холод, тьму, ужас и кошмары. Тысячи жизней, вечная забота, такая преданность и тепло постепенно становились спокойствием, что длится вечно.
Вечно. Без начала и без конца…
Том третий. Небесный клинок
Небо прояснилось, река Бицзян блестела, как нефритовый пояс, опоясывающий золотой город. В чуской столице Шанъин широкие улицы вели к воротам, а мост Линсяо соединял их с четырьмя сторонами света. Высокие башни и стены гармонировали с дворцами, извивающимися, словно драконы, придавая городу величественный облик.
Со времён основания династии Юн этот город, столица Чу, стоял здесь уже сотни лет. Никто не мог предугадать, в каком обличье он встретит грядущие перемены, которые вот-вот потрясут все девять земель Поднебесной.
В шестой месяц, в день Гэнсинь, Восточный император обнародовал указ, в котором обвинял правителя Сюаня Цзи Цана в неповиновении и лишил его титула. Младший князь Шаоюань от имени чуского вана со всеми министрами и генералами встретил императора в дворце Лэяо, куда тот прибыл с южного инспекционного турне.
В ту же ночь чуские войска совершили внезапный налёт на Данчжоу и взяли город, не потеряв ни одного солдата.
На следующий день всадники Лифэн захватили Чоучи, совершили стремительный рейд на двести ли и взяли Синвэй. У реки Вэй они разгромили сюаньскую армию и двинулись на Яньци.
В Чуской столице день за днём приходили вести о победах. В тавернах неподалёку от Дома Младшего князя Шаоюань царило оживление: все гадали, удастся ли всадникам Лифэн взять Яньци уже сегодня.
Прошла лишь половина срока, назначенного Хуан Фэем императору.
Был полдень, когда в город ворвался топот копыт. Четыре воина в алых плащах, не обращая внимания на шум толпы, поскакали прямо к резиденции князя. Вскоре из ворот раздался троекратный залп, главные ворота распахнулись, и два ряда солдат в багряных доспехах выстроились, словно крылья. Глашатай с парой золотоокаймлённых алых знамён в руках помчался во дворец.
http://bllate.org/book/1864/210700
Готово:
