Все сановники, имевшие родство или связи с восемью школами, в один миг застыли, будто прихваченные морозом. Первой их реакцией был даже не страх, а скорее ошеломленное недоумение, и самым нелепым в этом зрелище было то, что среди них оказался и младший судья Далисы Ши Юань — тот самый, что только что так браво пал на колени, заявляя об утечке трактатов. Когда оцепенение схлынуло и они наконец осознали, что встали не на ту сторону, сказали не те слова и пошли не за тем человеком, началась отчаянная, суматошная попытка спастись:
— Этот чэнь виновен! Не следовало мне дерзко судить о принце, молю хуаншана о милости!
— Этот чэнь тоже виновен, хуаншан, хуаншан!
— Я, лао чэнь, хоть и принадлежу к восьми школам, но поистине оклеветан: я не проронил ни единого слова!
— Этот чэнь... чэнь лишь обучался игре у восьми школ и никогда не водил близкой дружбы с этими родами! Прошу хуаншана разобраться!
— Хуаншан, за что нас хватать? Я не понимаю!
— Поражение от Наньпина — не вина восьми школ, это все южные козни, хуаншан! Молим о справедливом расследовании!
...
Император Шуньюань и без того кипел от ярости, а от этого гвалта лишь сильнее разъярился. Он с грохотом ударил кулаком по столу, и лицо его исказилось:
— Виновны или нет — выяснит следствие! Тащите их вон!
Стражники по команде ринулись вперед, как волки, и без всяких церемоний заломили руки чиновникам из восьми школ. Под звон цепей людей грубо поволокли прочь из зала. Се Ланъян, как прямой потомок главной ветви школы Се, разумеется, не избежал общей участи. Впервые в жизни, точно презренный безродный, он был грубо схвачен стражей; его заломленные руки выкручивали, парчовый алый халат съехал набок, пучок волос растрепался, и в этом унизительном, почти шутовском виде его тащили через весь зал. Сколь ни высоко было его всегдашнее положение, сейчас от утонченной респектабельности не осталось и следа.
Позор, точно ядовитая лоза, оплел сердце, вгрызаясь в его гордость, и он содрогался в потрясении и слепом недоумении. Как все дошло до этого? В миг, когда его выволакивали за дверь, он поднял глаза и увидел Вэнь Чжо, что неторопливо входил в зал. Тот же алый, как лотос, чиновничий халат; полы, дочиста отмытые, без пылинки; из слегка закатанных рукавов выглядывало изящное, словно точеный нефрит, запястье, высокое и недостижимое, будто у сошедшего с небес бессмертного. Вэнь Чжо опустил взгляд, и в нем не было жалости — скорее, созерцание давно предвиденного спектакля. Созерцание того, как он, Се Ланъян, из знатного сановника обращается в колодника[1], как он выставлен посмешищем перед вчерашними сослуживцами, как здесь, в тронном зале, вдребезги разбивается вся его годами копившаяся гордость и честь.
Се Ланъян не думал, что, вернувшись в эру Шуньюань всего на какой-то месяц, он столь полно изведает все унижение, что выпало на долю Вэнь Чжо в прошлой жизни. Он знал — Вэнь Чжо что-то тайно подстроил, но не мог взять в толк: с чего бы императору Шуньюаню вдруг перемениться и безоговорочно поверить Шэнь Чжэну, а вместо этого в ярости бросить за решетку людей восьми школ?
Глядя на его спотыкающуюся, удаляющуюся спину, Вэнь Чжо впервые понял, каким был его собственный взгляд, когда его обвиняли в прошлой жизни. Но Се Ланъяну, конечно, было далеко до его унижения, потерянности и горечи. Очень далеко.
Холод в уголках глаз Вэнь Чжо тщательно спрятал, а обернувшись, уже изобразил невинную улыбку и мягко произнес:
— Хуаншан, успокойтесь. Что случилось?
Император Шуньюань тер лоб пальцами, явно едва сдерживая гнев:
— Ваньшань, ты и не знаешь...
Треть сановников уже выволокли прочь; оставшиеся две трети пребывали в таком же неведении, что и Вэнь Чжо. Однако император, хоть и был в ярости, ума не потерял: скандал был слишком велик, и он пока не решил, как с этим поступить.
Гун Чжиюань и Бу Чжанъи не принадлежали к восьми школам, а потому пока еще оставались в зале. Оба застыли, будто пораженные заклятием, не смея шелохнуться. Гун Чжиюань лихорадочно перебирал в уме: где же случился просчет? Почему замысел Се Ланъяна подставить пятого принца рассыпался в прах? Бу Чжанъи же, цепенея от ужаса, не сводил глаз с Гун Чжиюаня: уж не его ли расчет ударил по нему самому, утянув за собой людей школы Ши? Но по лицу Гун Чжиюаня не было похоже. Кто же станет, уничтожая соперника, приносить в жертву еще и своих?
Оба временно лишились почвы под ногами, а Шэнь Чэнь и вовсе пребывал в тумане. Он еще заранее заготовил множество речей, чтобы усилить подозрения отца против Шэнь Чжэна. Например, что он якобы слышал, как Шэнь Чжэн шептался с достойной наложницей Лян и говорил, что скучает по Наньпину и что Наньпин был к нему очень добр. Но теперь он тоже не смел и рта раскрыть. Неужто Вэнь Чжо заранее доложил отцу-государю о внутренней грызне восьми школ и тайном сговоре с Наньпином? Нет! Если бы император Шуньюань действительно знал это, он ни за что не дал бы Весеннему турниру дойти до последнего шага и потерять лицо вчистую. Или, может, Шэнь Чжэн в этой жизни стал каким-то другим и снискал у отца особую пристрастную жалость? И вовсе вздор: остальные сыновья, изо дня в день являли сыновнюю почтительность, и не удостаивались такого доверия, а тут сын, не виденный десять лет...
Вдруг из-за дверей донесся зычный голос:
— Этот чэнь благодарит Ваше Величество за веру в пятого принца! Пятый принц десять лет был заложником ради державы и ни разу не изменил верности. Он — истинный герой Цянь и никогда не совершил бы поступка, позорящего государство!
Все обернулись: это говорил давно не появлявшийся Юннин-хоу. Старый воин, подобрав полы халата, опустился на колени, и голос его гремел. Этот закаленный в битвах полководец, переживший череду разочарований, больше не мог терпеть этот прогнивший двор.
Император Шуньюань поспешно поднял руку:
— Прошу Юннин-хоу подняться. Я, разумеется, верю своему сыну.
Шэнь Чэнь: «?»
Это почему же?!
Император Шуньюань вдруг взмахом руки подозвал к себе главного евнуха Управления ритуалов Лю Цюаня и, склонившись к самому его уху, отдал краткое распоряжение. Выслушав, Лю Цюань с легким поклоном поспешно вышел из зала. Гун Чжиюань, Бу Чжанъи, наследный принц, достойный князь и Шэнь Чэнь впились в него глазами, готовые просверлить череп и выудить то, что государь ему нашептал. Один лишь Вэнь Чжо стоял неподвижно, точно гора, не поведя и ухом.
В это самое время в башне Дун на улице Гуань Гу Вэйчжи, выбравшись из возбужденной толпы, взошел на уже поджидавший экипаж и прямиком направился к воротам Хуэйян. Не прошло и получаса, как экипаж был на месте, и Гу Вэйчжи сразу заметил нервно расхаживающего наньпинского посланника У Каня и трех шахматных мастеров, что стояли с безвольно опущенными руками и жутковатым видом.
Спрыгнув с экипажа, Гу Вэйчжи оправил скромное платье и в сопровождении Лю Циин и Цзян Маньнюй двинулся навстречу. Он сиял улыбкой, будто купаясь в весеннем ветерке, и, еще не заговорив, уже сложил руки в приветствии:
— Вы, надо полагать, и есть У-шичжэ? Я — Гу Вэйчжи, советник господина главы академии Вэня из академии Ханьлинь. Сегодня явился сюда по его поручению засвидетельствовать вам почтение.
У Кань с подозрением разглядывал незнакомца. Первого встречного он и дослушивать бы не стал, но узнал за его спиной Лю Циин и Цзян Маньнюй — тех самых, что в гостевом дворце Цинхуа стояли рядом с Вэнь Чжо. У Кань фыркнул:
— Что еще за фокусы у вас, в Великой Цянь? Так-то вы встречаете победителей Весеннего турнира? Или вам так обидно проигрывать, что решили увильнуть и не признавать итог?
Гу Вэйчжи, пропустив колкость мимо ушей, с прежней учтивостью ответил:
— Шичжэ шутит. Я прибыл, чтобы от имени господина главы академии обсудить с вами одну сделку.
С этими словами он протянул левую руку, и Лю Циин проворно вложила ему в ладонь две красные пилюли. Держа их на раскрытой ладони, Гу Вэйчжи заговорил с расстановкой:
— Это снадобье обнаружено в комнатах шичжэ. Когда его растолкли и показали лекарю, выяснилось, что в составе — киноварь, реальгар, мышьяковистый камень, красный каолинит, свинцовый сурик и другие сильнейшие яды. Снадобье это, правда, дает бодрость духа и многократно обостряет память, но разрушает тело без остатка: при долгом употреблении на долгую жизнь рассчитывать не приходится.
Он резко переменил тон на жесткий:
— Ради победы над нашей Цянь в вашей стране, возможно, и найдутся добровольцы, готовые заплатить такую цену. Но когда об этом узнают солдаты пограничных гарнизонов и простые жители Наньпина, боюсь, сердца их остынут. Спор за один город, за один клочок земли еще куда ни шло, но жертвовать жизнями трех юношей ради одного лишь шахматного турнира — это уж слишком...
На самом деле Гу Вэйчжи выражался еще очень мягко. Истина была куда страшнее: обзаведясь таким ядовитым зельем, позволяющим утолять жажду ядом, разве Наньпин стал бы давать его только Му И, Му Эру и Му Саню? Наверняка на южном фронте это снадобье уже текло рекой, но полководцы ни за что не сказали бы солдатам о его губительной силе. Ведь далеко не каждый шел в бой с Цянь с готовностью умереть. Стоит тайне просочиться — и в южных войсках воцарится хаос, паника охватит всех, и урон станет неисчислим.
Лицо У Каня помрачнело, и на лбу выступила испарина.
— Чего же хочет господин глава академии? — мрачно спросил он.
Гу Вэйчжи улыбнулся:
— Господин глава академии надеется, что если наш государь тайно призовет вас, то вы, шичжэ, без утайки назовете всех цяньских сановников, замешанных в связях с Наньпином. Что же касается того, чего вы не делали, — в том можно вовсе не признаваться. Полагаю, для шичжэ это не составит труда.
У Кань усмехнулся:
— Выходит, господин глава академии тоже вступил в цяньские распри. И он не боится, что я передам вашему государю все, что вы мне здесь сказали?
Гу Вэйчжи спрятал руки в рукава и спокойно ответил:
— Тогда шичжэ будет трудно объяснить, отчего финальные партии еще до своего завершения легли на стол нашему императору. В этом деле о подтасовке вина ляжет либо на восемь школ, либо на вас, посланник. Неужто вы согласны пожертвовать своей жизнью в Цянь, чтобы выгородить этих червей?
— Что вы сказали?! — глаза У Каня округлились от шока.
Как партии могли попасть на стол императора до того, как закончились? Это невозможно!
Гу Вэйчжи сухо добавил:
— Как сломать игру, я уже рассказал. Верю, шичжэ не разочарует господина главу академии.
Едва он договорил, как по улице загрохотал отряд дворцовой стражи, и мостовая задрожала под копытами. Гу Вэйчжи вовремя отступил в толпу и наблюдал, как стражники «сопровождают» (вернее, уводят под конвоем) У Каня и его людей. У ворот Хуэйян осталась лишь конная стража Пяти кварталов, растерянно топтавшаяся на месте. Весенний турнир завершился ошеломляюще и пустынно; никто не знал, что последует дальше.
Небо по-прежнему было затянуто тучами, но в глазах Гу Вэйчжи словно светило солнце. Глядя вслед удалявшимся стражникам, он с искренним восхищением выдохнул:
— Господин глава академии, как и прежде, видит все наперед. Четыре года прошло, а я так скучал по дням, когда мы сражались плечом к плечу!
Лю Циин спросила:
— Гу-дажэнь, что же нам делать теперь?
Лицо Гу Вэйчжи слегка зарумянилось:
— Господин глава академии сказал, что моя задача выполнена. А еще он сказал, что у Лю-гунян наверняка при себе немало серебра, и велел ей показать мне столицу — прогуляться по достопримечательностям и отведать лучших кушаний. Мне, сягуаню, поистине стыдно, так что придется затруднить вас, гунян.
Лю Циин: «...»
Император Шуньюань был от природы подозрителен. Хотя ему и было нечего возразить на то, что Шэнь Чжэн в точности воспроизвел все партии, поверить, что его двор прогнил до такой степени и погряз в такой глупости, он тоже не желал. А что, если существует некое тайное искусство прорицания, и южане заранее вычислили сегодняшнюю игру?
Вскоре вернулся Лю Цюань и тихо доложил:
— Люди уже доставлены в зал Цинлян.
Император Шуньюань, не обращая более внимания на сановников, шатаясь, поднялся, взмахнул рукавом и зашагал прочь, бросив лишь:
— Всем ждать здесь. Никому не сходить с места!
Сановники растерянно переглядывались. Глава Далисы Сюэ Чуннянь тихо приблизился к Вэнь Чжо и, ища совета, спросил:
— Чжанъюань-дажэнь, проанализируйте, пожалуйста: на что же именно так сильно разгневан государь?
Треть всех придворных отправилась прямиком в его Далисы, и среди них — ключевые чины из разных министерств, связанные сложнейшей сетью отношений. Сюэ Чуннянь чувствовал себя как на иголках: как вести это дело, насколько глубоко копать, кого миловать, кого карать, кто под наследным принцем, кто под достойным князем… от одного перечисления голова шла кругом. Единственным, кто мог бы бросить ему путеводную нить, был Вэнь Чжо, человек, никак не замешанный в этом деле, не примыкающий ни к одной из сторон. Совершенный одинокий слуга, и притом — доверенный советник государя.
Вэнь Чжо повернул голову, и на лице его отразилась беспомощность:
— Сюэ-дажэнь шутит. Я прибыл от ворот Хуэйян вместе с вами и знаю об этом деле не больше вашего.
Сюэ Чуннянь горестно вздохнул:
— Эх, и кого мы с вами прогневали, что нас ни за что ни про что втянули в эту мутную воду? Вот уж горе так горе!
В зале Цинлян император Шуньюань принял из рук Лю Цюаня холодный чай и, сделав два глотка, немного усмирил гнев. Мрачным взглядом он уставился на коленопреклоненного У Каня:
— Так ты и есть южный посланник.
У Кань, уткнувшись лицом в пол, бешено вращал глазами:
— Вайчэнь[2] У Кань приветствует да-Цянь хуанди[3].
Император Шуньюань с грохотом ударил по столу, и фарфоровая чаша испуганно задребезжала. Все дворцовые евнухи, как по команде, рухнули на колени, а у У Каня с переносицы сорвалась и упала на пол капля пота.
— Дерзкий У Кань! Твой Наньпин вступил в тайный сговор с высшими сановниками моего двора и плутовством запятнал Весенний турнир, вознамерившись посрамить цяньскую державу! Эй, стража! У Каня и трех шахматных мастеров вывести и обезглавить!
У Каня будто молния пронзила: перед глазами полыхнула белая вспышка, и спина вмиг взмокла. В панике, не видя иного выхода, он мог лишь, стиснув зубы, взойти на одну ладью с Вэнь Чжо.
— Да-Цянь хуанди! Вайчэнь готов выдать полный список всех цяньских сановников, имевших связи с Наньпином! Мы лишь молим о милости хуанди!
Эти люди всего-то и продали южанам кое-какие шахматные трактаты, вовсе не военные тайны, и жертвовать собой, прикрывая их, не стоило ни малейшего резона. Он вовсе не желал становиться пушечным мясом в цяньских придворных распрях!
Император Шуньюань прикрыл глаза. Теперь он не сомневался: Шэнь Чжэн говорил правду. Его двор давно кишел не в меру раскормленными крысами, а он все это время оставался в неведении. Поведя рукой, он остановил стражу.
— Говори.
У Кань чуть перевел дух; судорожно дергавшиеся мышцы наконец унялись. Но головы он по-прежнему не поднимал и, прижимаясь лбом к полу, без устали сыпал признаниями:
— Около полугода назад генерал Цзюнь Динъюань одержал над нашим Наньпином крупную победу. Мои соотечественники из числа сановников, многие из которых кипели от негодования, но не желали больше истощать народ и казну, придумали этот способ поднять дух. С основой Наньпин одолеть Великую Цянь было, конечно, немыслимо, но кое-кому при нашем дворе было известно, что восемь цяньских школ погрязли в междоусобицах, и этим можно воспользоваться. Тогда мы заслали несколько тайных соглядатаев, те вступили в контакт с людьми из восьми школ, и дело пошло на удивление гладко. Мы давали деньги, они выкрадывали трактаты других школ и передавали нашему двору, да еще и лично растолковывали, как взламывать чужие приемы. Оттого наши мастера так резко продвинулись. Из школы Се: Глава Управления по приему докладов Се Пинчжэн, Се Дунтань из отдела назначений, главный распорядитель Се Чэнгу. Из школы Ши: младший судья Далисы Ши Юань, Ши Тун из экипажного отдела, Ши Чанпин из Оружейного приказа. Из школы Хэлянь: правый младший цензор Хэлянь Сун, цензорский секретарь...
У Кань выкладывал всех как на духу. Евнухи Управления ритуалов строчили так, что кисти свистели, и заполнили ровно двадцать листов, записав все показания до последнего.
— И это все? — ледяным тоном спросил император Шуньюань.
— Вайчэню известно только это!
— А финальный бой? — усмехнулся император. — Неужто Се Цянь, Ши Цинцзю и Хэлянь Цяо заранее сговорились с вами и нарочно проиграли? Неужто Наньпин купил их за деньги?
У Кань застучал лбом об пол:
— Мой Наньпин действительно похитил цяньские трактаты и секретные приемы восьми школ, но последний бой Наньпин выиграл честно, не подкупая противников. Чего Наньпин не делал, я ни за что не признаю!
— Ваш Наньпин, используя грызню восьми школ, украл наши приемы, и еще смеет говорить о честности! Мерзавцы! — император Шуньюань расхохотался в гневе; он готов был живьем растерзать У Каня. Однако боевые действия между странами только-только утихли и, если теперь казнить посланника из-за шахматного турнира, это развяжет новую войну, и народ снова захлебнется в крови. Такого проклятия императору было не снести. Так что угроза казни должна была лишь напугать У Каня и вырвать у него правду.
— Вайчэнь не смеет лгать: за доской наши мастера действительно победили, — упрямо стоял на своем У Кань.
— Паршивец! Взять его под стражу и отвезти обратно в гостевой дворец! Без моего разрешения — ни шагу!
Стражники подхватили обмякшего, с расшибленным лбом У Каня и поволокли прочь. Император Шуньюань, схватившись за грудь, зашелся в жестоком кашле. Лю Цюань поспешно подал таз и горячую воду и принялся растирать государю спину, унимая спазмы. Лишь осушив две большие чашки воды и выплюнув в таз несколько сгустков, император наконец перевел дух. Измученный, он с усилием спросил:
— Ты веришь его последним словам?
Лю Цюань, не шевельнувшись, лишь чуть дрогнул и после паузы ответил:
— Этот нуби не слишком-то верит. У-вайчэнь, вероятно, не желает признать, что Наньпин уступает нашей Цянь, оттого и стоит насмерть, дескать, финальный бой был честным. Иначе как объяснить то, что видел пятый принц?
Император Шуньюань хмыкнул:
— А он, оказывается, верен своему Наньпину.
Лю Цюань сказал именно то, что государь хотел услышать. Даже заполучив трактаты, даже проштудировав приемы всех школ, разве мог Наньпин по-настоящему одолеть Великую Цянь?
— Если победили, значит, непременно обманом.
Лю Цюань убрал таз и принялся очищать губы императора от остатков мокроты:
— К счастью, у нашей Великой Цянь есть верный пятый принц: телом он был в стане врага, а сердцем с нами. Он-то и сломал южную игру.
— Пятый и вправду потрудился на совесть, порадовал меня. Идем.
Немного передохнув, император Шуньюань вернулся в зал Уин. Солнце уже клонилось к западу; мрачные тучи, только что затягивавшие все небо, беззвучно рассеялись, и небосвод залило золотое сияние. Терема и башни Запретного города вспыхнули, точно чертоги небожителей.
— Передать указ: главе Далисы Сюэ Чунняню поручается главное дознание по делу о сговоре восьми школ с иноземным врагом. Глава академии Ханьлинь Вэнь Чжо от моего имени назначается помощником в расследовании. Через три дня я желаю знать всю подноготную этого дела! Если чьи-то показания разойдутся со словами южного посланника — немедленная казнь!
Сюэ Чуннянь, весь дрожа, пал ниц:
— Этот чэнь принимает указ!
Но в душе он все же немного выдохнул: государь отправил Вэнь Чжо в помощь. На деле это означало, что ему дают надежную опору. Иначе ему, мелкому главе Далисы, ни за что не совладать с наследным принцем, достойным князем и сановниками кабинета: дело попросту невозможно было бы вести.
Вэнь Чжо, до того державшийся совершенно отстраненно, выглядел, казалось, весьма озадаченным:
— Хуаншан, у этого чэня нет опыта судебных разбирательств, я даже не знаю, как выглядит здание Далисы, и боюсь не оправдать доверия.
— Ваньшань, при дворе воцарился хаос, пора и тебе разделить мое бремя. Кроме тебя, я никому не верю, — холодный взгляд императора скользнул по помрачневшим лицам Гун Чжиюаня и Бу Чжанъи. Он не был глуп: он понимал, что борьба принцев с каждым днем все яростнее, а в зале почти не осталось людей, не принадлежащих ни к наследному принцу, ни к достойному князю. Лишь Вэнь Чжо никогда не примыкал ни к одной из партий. «Раз уж дело вскрылось, — думал государь, — лучше воспользоваться случаем, вычистить застарелую скверну при дворе и осадить влияние принцев и знатных родов».
Вэнь Чжо больше не отказывался:
— Что ж, этот чэнь благодарит хуаншана за доверие и приложит все силы.
— Нрав у тебя слишком мягок, — наставлял император. — Среди людей восьми школ немало твоих однокашников по государственным экзаменам… например, Се Ланъян. Смотри у меня, никаких поблажек и спущенных дел!
Губы Вэнь Чжо тронула легкая улыбка:
— Этот чэнь запомнит наставление хуаншана.
«Поблажек? Да я еще боюсь, что не сумею уморить его до конца!»
Эта потрясшая всех буря наконец улеглась. Император Шуньюань удалился в покои, а Сюэ Чуннянь тут же вцепился в Вэнь Чжо, обсуждая, как допрашивать чиновников восьми школ. Сроку всего три дня, а проходят по делу больше восьмидесяти человек. Прикинув в уме, Сюэ Чуннянь понял, что, даже работай он, как ишак, эту задачу ему не одолеть.
— Сюэ-дажэнь, не тревожьтесь. Позвольте мне нынче вечером наведаться в темницу, переговорить с ними и составить картину, а там решим.
— Хорошо, хорошо! Вы так добры, господин глава академии! Если бы не мое ничтожное положение, вас бы и не втянули в эту скверную историю, — Сюэ Чуннянь закивал, и лицо его светилось признательностью.
— Сюэ-дажэнь, мы с вами служим одному двору: не стоит так церемониться.
— Пока вы здесь, у меня есть опора. Вот завершится дело — приглашу вас в Музыкальную палату и угощу как следует. И впредь, если я, Сюэ, могу быть вам чем-то полезен, — только скажите.
— Сюэ-дажэнь, об этом пока рано. Давайте оба вернемся домой и хоть немного передохнем: в ближайшие три дня нам не уснуть.
Отделавшись от него, Вэнь Чжо шагнул к выходу. Только теперь он заметил, что закатное солнце уже проникло сквозь двери зала и разлилось по ступеням; багряные отблески цеплялись за полы его халата, увлекая в ослепительное сияние. Он давно не видел такого яркого, завораживающего света, и на миг даже зажмурился, прикрывая глаза ладонью.
В конце залитой золотым свечением улицы, расправив плечи, стоял Шэнь Чжэн в темно-синем халате, перехваченном нефритовым поясом. Скрестив руки, он улыбался ему. Ветер тронул рукава, и из-под обшлага показался уголок промасленного пакета; длинные пальцы поигрывали им, поддразнивая, и сладкий аромат пирога, казалось, плыл прямо из его глубоких глаз.
Вэнь Чжо, не замедляя шага, прошел мимо. В тот краткий миг, когда их тени пересеклись, он тихо выдохнул:
— Я возьму. Срочно доставь ко мне в дом.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Колодник — это арестант, узник, человек, закованный в колодки (деревянные кандалы). В переносном смысле — тот, кто попал в тюрьму, лишен свободы, преступник. В данном контексте: «точно презренный колодник» — то есть как жалкий преступник, с которым не церемонятся.
[2] Вайчэнь (外臣) — иноземный слуга, чужеземный подданный; самоуничижительное обращение иностранного чиновника или посланника к императору чужой страны.
[3] Да-Цянь хуанди (大乾皇帝) — император Великой Цянь, официальный титул верховного правителя государства.
http://bllate.org/book/17970/1736120
frelayasia (читатель/заложение основ)
15 июля 2026 в 15:41
1
