Вэнь Чжо и сам не понимал, что с ним. Он ведь целым и невредимым вернулся в двадцать третий год Шуньюань и полностью вырвался из той трясины. Он ничего не потерял; он даже под ливень у зала Цинлян не попал. Он просчитывал, как отомстит Шэнь Чэню и Се Ланъяну: эти два имени уже несколько дней перекатывались в его сердце, разжигая горячую кровь. Он спал спокойно и глубоко, и в снах не было ничего, кроме тишины и беспробудной тяжести. Его усадьба, его собственноручно обустроенный трехдворный дом, цвела белыми грушами, и ветви ломились от цветов.
Так отчего же кошмар того месяца в Далисы снова потянулся за ним из преисподней и обвил, словно призрак?
Он даже чуял запах подгнившей от снеговой воды соломы и смрад запекшейся на арестантской дерюге старой крови. Словно душа его никогда по-настоящему не бежала оттуда и все эти спокойные дни были лишь прекрасным сном, спасавшим от боли. То была самая холодная зима, какую он пережил; день за днем допросы резали его, как тупой нож, и потом, стоило заслышать шаги, у него начинали дрожать кончики пальцев, а страх сочился из каждой кости. Ему было страшно: боль, разрывавшая кожу и дробившая кости, мешала даже разглядеть лицо Гун Чжиюаня, и оно казалось лишь дрожащим миражом, небесной карой за прижизненные грехи. Он не раз помышлял о смерти, но когда его вывели на длинную дворцовую улицу и он увидел расстеленный на земле грубый белый саван, похожий на снежную крупу, его вдруг захлестнул ужас, и в голове осталось только одно: «Я хочу жить». Он хотел вырваться из этой до дрожи подлинной боли, но сердце бешено колотилось о грудную клетку, глухо билось в барабанные перепонки, и казалось, что пытка навечно пригвоздила его к прошлому, лишая сил шевельнуться.
Шэнь Чжэн мгновенно отдернул руки. Вэнь Чжо судорожно стиснул пальцы на груди, костяшки побелели до синевы; это лицо, словно изваянное из нефрита, исказилось болью, в пленительных, полных неги глазах запульсировали алые жилки, и слезы, не сдержавшись, покатились с ресниц на прокушенные в кровь губы. Через мгновение тонкая, как фарфор, шея над воротом покрылась испариной, дыхание сделалось частым и прерывистым, будто что-то перехватило ему горло и пол-вздоха застряли где-то на полпути.
Шэнь Чжэн перевел взгляд за окно. Белый дым от хлопушек уже поднялся до пятого этажа; с улицы доносилась брань циньских мастеров, а тот слуга вновь забил в гонг, с криками удаляясь по улице Гуаньци. Вэнь Чжо до сих пор держался хорошо, и лишь этот треск хлопушек превратил его в такое зрелище. Звук запустил реакцию, внезапный приступ, мгновенно взлетевший на пик… классические симптомы панической атаки. Но откуда у Вэнь Чжо, юного, успешного, в самом расцвете карьеры, на вершине власти и славы, могла взяться паническая атака?
Как бы то ни было, он только что действовал слишком неловко. Не следовало хватать его, не следовало спрашивать, что с ним, не следовало подталкивать его обратно к старой ране.
Шэнь Чжэн бесшумно придвинулся ближе, нарочно держа руки в поле зрения Вэнь Чжо, а затем медленно, очень медленно обхватил его за плечи и прижался грудью к мелко дрожащей спине. Почти неощутимым движением он провел ладонью по черным, как тушь, волосам и произнес:
— Ты в безопасности. Здесь только ты и я.
Вэнь Чжо не вырывался, только брови его страдальчески сошлись; казалось, на груди у него лежит какая-то давящая мысль, но чем сильнее он нервничал, тем труднее было дышать. Голос Шэнь Чжэна звучал все ровнее; он все так же мягко гладил, а второй рукой, заходя спереди, спросил:
— Посмотри, что перед тобой?
Вэнь Чжо уронил взгляд на предмет перед собой; он разжал искусанные губы, и из горла вырвался тихий звук:
— ...Доска.
— Хорошо. — Шэнь Чжэн чуть усилил нажим ладони, давая явственно ощутить прикосновение, и тихо спросил: — Что на доске?
— ...Камни. — Голос Вэнь Чжо звучал как в бреду.
— Куда ты их поставил?
— На звездные точки... комоку... три-три.
Шэнь Чжэн поднял руку необычайно медленно: сперва ладонь коснулась холодного запястья и лишь затем бережно накрыла левую кисть Вэнь Чжо, прижатую к сердцу. Он уже почти обнимал его, и дыхание касалось самого уха.
— У тебя очень холодные пальцы. — Шэнь Чжэн легонько сжал их и прошептал: — Попробуй мою ладонь.
— ...Теплая.
Голос Вэнь Чжо все еще был тих, но ответ прозвучал чуть свободнее. Шэнь Чжэн отвел его руку от сердца и опустил на причудливый камень.
— Потрогай, что это?
— Камень.
— Это гантель. — Подушечками пальцев Шэнь Чжэн скользнул по тыльной стороне его ладони и повел руку ниже, укладывая на свое колено. — А это?
Опущенные ресницы Вэнь Чжо подрагивали; мысли его следовали за Шэнь Чжэном и постепенно обретали твердую почву. Сквозь гладкий, как струящийся шелк, узорный покров проступало скрытое под ним тепло; он запнулся на миг и ответил:
— Твое... колено.
Шэнь Чжэн почувствовал, что дрожь прекратилась. «А что теперь?» — мелькнуло у него.
Он покосился в угол: из бронзовой курильницы все еще струился дымок. Чуть сжав объятие, он подсказывающим тоном спросил:
— Чувствуешь запах?
Вэнь Чжо послушно вдохнул и почти без запинки безошибочно ответил:
— Из округа Мянь. Сухэсян. Благовоние с моей родины.
— Верно, — кончик носа Шэнь Чжэна легонько коснулся его ушной раковины. — А теперь — кто тебя обнимает?
При этих словах едва успокоившееся тело Вэнь Чжо снова чуть вздрогнуло; он медленно поднял взгляд и встретился с глубокими глазами Шэнь Чжэна. В этих глазах таилась неожиданная мягкость. Он разомкнул губы:
— Дянься... Шэнь Чжэн.
— Умница, — улыбнулся Шэнь Чжэн и, будто в награду, подушечкой пальца тронул мягкие волосы у его виска. — А теперь — глубокий вдох. Вдыхай... задержи... и медленно выдыхай.
И Вэнь Чжо в самом деле вырвался из кошмара Далисы. Лютая зимняя вьюга отступила далеко-далеко, и в окно хлынул дневной свет. Ему ни с того ни с сего вспомнилось то не слишком знаменитое стихотворение Чжао Шисю: «Пора желтых слив — дожди над каждым домом... От праздных шашек на доске — фитильный нагар». За окном еще стояла пронизывающая весенняя стужа, а в этой крохотной шахматной комнате ему вдруг почудилось разлившееся тепло летнего зноя.
Он опомнился лишь мгновение спустя и с испугом осознал, что все еще лежит в объятиях Шэнь Чжэна. Это было неуместно ни для дела, ни для него самого: ведь он носил в себе столь гнусные и жалкие помыслы, подобные гнилой трясине, которой не место под светом. Вэнь Чжо поспешно оттолкнулся от груди Шэнь Чжэна и, отвернув лицо, хриплым от подавляемой растерянности голосом произнес:
— Я в порядке.
Шэнь Чжэн, казалось, ничуть не обиделся на то, что его отпихнули. Он упер правый локоть в поднятое колено, подпер щеку ладонью и заговорил:
— Если захочешь выговориться, я буду рад, если ты мне расскажешь. Не хочешь — не страшно. Но если такое повторится... — голос его вдруг сделался серьезным, — делай как сегодня: смотри на предметы перед собой, трогай стены, слушай звуки, вдыхай запахи — словом, ощущай телом все, что вокруг, чувствуй тепло и постепенно выравнивай дыхание.
Вэнь Чжо сидел к нему спиной; плечи его не двигались, но пальцы в рукавах сами собой сжались.
— Этого больше не повторится.
Глядя на его худую, хрупкую спину, Шэнь Чжэн вдруг ощутил укол жалости. Он подцепил пальцем веревку звонка, свисавшую у стола, и трижды дернул. Тонкая бечевка привела в движение бронзовый колокольчик в главном зале башни Дун, и вскоре за дверью раздался стук и голос слуги:
— Драгоценные гости, что прикажете подать?
— Когда я шел сюда, заметил, что у вас в зале на доске блюд значатся весьма аппетитные названия. Эти ваши... хрустящая желтизна, нарезанная для жаровни, пельмени Ванлоу, сладкие шарики из бобовой пасты, превосходящее мясо, похлебка с моллюсками и рисовой крупой… каждого по порции, хочу попробовать. И еще чайник чаю подайте, какого угодно: я все равно не большой знаток.
Слуга, почуяв крупный заказ, весь так и расцвел в улыбке и поспешно закивал:
— Ох и память у вас, дажэнь! Это же все наши лучшие блюда! Подождите самую малость, я мигом на кухню — велю готовить.
Вэнь Чжо наконец обернулся и посмотрел на Шэнь Чжэна с крайним недоумением:
— Что ты делаешь? Я звал тебя в башню Дун обедать, что ли?
Шэнь Чжэн сдвинул доску в сторону, прикрыв камни, чтобы тот не видел:
— Сегодня тебе больше нельзя напрягать мозги. Надо расслабиться. — Он пощупал живот и с ноткой полупритворного сокрушения добавил: — К тому же я и вправду голоден. Где там столовая во дворце, я еще не разобрался, а с раннего утра маковой росинки во рту не было. Лаоши разве не голоден?
Только после его слов Вэнь Чжо ощутил легкий голод, но сама мысль о том, что они со специальной целью явились в шахматный павильон, чтобы обедать, показалась ему до нелепости абсурдной. Он на миг лишился дара речи и лишь сверлил Шэнь Чжэна взглядом, полным беспомощной укоризны, но возразить не находил слов. Помолчав, он наконец с покровительным видом наставника процедил:
— Твой лаоши любит сладкое. Подайте еще засахаренных золотых мандаринов.
Должно быть, красавцы и впрямь отмечены особым даром: Шэнь Чжэн залюбовался его живой, выразительной мимикой и подумал, что попадись ему кто-то такой в пору первого отроческого томления, точно сошел бы с ума, и об экзаменах можно было бы забыть.
— Ладно, запомню, — сказал он, пряча смех.
Вскоре блюда одно за другим появились на столе. Стол, недавно уставленный черно-белыми камнями, теперь благоухал и переливался красками. В селадоновой миске исходила паром похлебка с моллюсками и рисовой крупой, которая была густой, разваренной до мягкости, с солоноватым морским духом. Хрустящая желтизна была обжарена до золотистой корочки с миндалем и арахисовой пастой. Шэн жоу[1] походило на жареные пельмени с начинкой, из которой заманчиво выглядывали кусочки грибов и молодого бамбука. Под нарезанной для жаровни еще тлели угли, и в котелке весело побулькивали крохотные пузырьки. Весь стол дышал уютным земным теплом, и даже воздух был пропитан сладким ароматом.
Шэнь Чжэн налил Вэнь Чжо чаю:
— Вина не будем, для здоровья вредно.
Вэнь Чжо сделал небольшой глоток и как бы невзначай спросил:
— Откуда ты знаешь, как с этим справляться?
Шэнь Чжэн, не поднимая головы, накладывал похлебку в две миски — себе и ему:
— Есть такое золотое правило: в мире нет знаний, которые пропадают зря.
— Это тоже из Наньпина?
— Можно сказать и так.
«Странные же нравы и обычаи в Наньпине, — подумал Вэнь Чжо. — И дикие, и по-своему утонченные. Видимо, за десять лет это впиталось в него глубоко». Он проглотил ложку похлебки и продолжал:
— До финала Весеннего турнира осталось чуть больше двадцати дней. Наньпинские мастера наглы и безудержны, глядят на нашу Великую Цянь как на пустое место. Сейчас дорога каждая минута, тебе недосуг терять время.
Шэнь Чжэн положил ему кусочек шэн жоу и с уверенным видом ответил:
— Во всех этих ваших хитросплетениях и изощренных замыслах я правда не силен. Но если речь о зубрежке — то я за пол...
«Нет, — осек он себя, — скажу «полдня», и зачем тогда ему приходить со мной на свидания в башню Дун?»
— ...за полмесяца примерно справлюсь, — закончил он.
Вэнь Чжо: «...»
А он-то надеялся взглянуть на него по-новому! Да какая разница — полмесяца или двадцать с лишним дней!
Увидев его безмолвное разочарование, Шэнь Чжэн, усмехнувшись, подался вперед и с ожиданием в голосе спросил:
— Завтра в это же время? Сразу после приема сюда?
Прикинув, что Шэнь Чжэн с его пятью врожденными изъянами все равно не раскусит эти партии быстро, Вэнь Чжо решил на время пожертвовать своим досугом:
— Да, завтра в тот же час.
Шэнь Чжэн немедленно воспрял духом и, схватив свой камень, с удвоенной силой принялся за упражнения.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Шэн жоу (胜肉) — букв. «превосходящее мясо», вегетарианское блюдо из грибов, бамбуковых побегов и других растительных ингредиентов, имитирующее вкус и текстуру мяса
http://bllate.org/book/17970/1734020
ее советуют при тревоге и при панических атаках
называется техника заземления «5-4-3-2-1», помогает переключить внимание с тревожных мыслей на настоящий момент
там нужно вслух назвать 5 вещей, которые видишь, 4 звука, которые слышишь, 3 вещи, которые на ощупь ощущаешь, 2 запаха, которые чувствуешь, и 1 вкус