Вэнь Чжо поспешно и самым решительным образом отодвинулся подальше, точно боялся подхватить заразу безумия.
Притворяется? Или вправду?
На самом деле потрясен Вэнь Чжо был не меньше, чем вчера. Шэнь Чжэн знал об унижении; в его речи и движениях не было и тени тупого оцепенения или страха.
Неужто он тоже переродился?
Но может ли перерождение сделать из дурачка извращенца? И почему возрождение Шэнь Чжэна не было связано с солнечным затмением? Есть ли кто-то еще, кто вернулся вместе с ним, Се Ланъяном и Шэнь Чжэнем? И перелопатило ли остальным мозги так же, как Шэнь Чжэну?
Загадок во всем этом было чересчур много, и, пока он не разберется в закономерностях, Вэнь Чжо решил не давать Шэнь Чжэну понять, что он тоже возродился.
После долгого молчания Вэнь Чжо поплотнее закутался в соболий плащ:
— Что дянься имеет в виду? С какой стати мне вас унижать?
Шэнь Чжэн вдруг уставился на него изучающим, испытующим взглядом, словно спрашивая: «А ты разве не знаешь?» — но этот взгляд мелькнул лишь на кратчайший миг и тут же исчез.
— Ну ладно. В конце концов, нам, dom'ам[1], этот ракурс тоже не очень привычен.
С этими словами он, как ни странно, не стал настаивать и тут же, потирая затекшие от коленопреклонения ноги, без посторонней помощи поднялся с подушки.
Только когда он встал, Вэнь Чжо по-настоящему ощутил, насколько же он высок. Прежде Шэнь Чжэн вечно втягивал голову в плечи и горбил спину, безбожно скрадывая свой рост. Но теперь, когда он стоял, распрямившись, перед ним, в нем впервые по-настоящему проступила кровь Юннин-хоу. Юннин-хоу происходил из старого северного гарнизона, и его предки когда-то породнились с иноземцами; та чужеземная кровь за несколько поколений ничуть не истончилась и теперь вся, целиком, сосредоточилась в Шэнь Чжэне.
Оттого-то среди всех принцев лицо Шэнь Чжэна было самым резким и глубоким: косо срезанный лоб, высокая переносица, брови будто налитые тушью, темные и острые. Черные волосы он стягивал простым нефритовым венцом, но даже сквозь него было видно, как кончики прядей слегка вьются, грубо и непокорно. Красив — правда. И худ — тоже правда. Линия челюсти — точно боевой лук в полном натяжении, ни капли лишней плоти; горло же до того тонкое, что под кожей проступали синие жилы и кости. Рядом с упитанными и вальяжными столичными принцами десять лет заложничества прорезали в нем, как резцом, одни лишь острые грани.
Вот только... что значит «dom»?
Расхититель могил?!
Случайно брошенное слово Шэнь Чжэна застало Вэнь Чжо врасплох. Вот, оказывается, какую постыдную тайну скрывал этот человек. Он даже проникся этой мыслью настолько, что на время забыл о давящей ауре, которую источал стоящий во весь рост Шэнь Чжэн. Так, значит, вот как в Наньпине глумились над принцем Великой Цянь... Все эти слухи о грязной работе, оказывается, вовсе не пустые: они просто-напросто хотели подорвать посмертную добродетель императорского рода Шэнь. Какая жестокость!
Неудивительно, что Шэнь Чжэну непривычен этот ракурс: видимо, обычно он видит перед собой лежащие кости, а не стоящих живых людей.
— Вас, дянься, кто-то принуждал грабить могилы? — спросил Вэнь Чжо.
Шэнь Чжэн не удержался от смеха. Смех был довольно добродушным, но взгляд оставался до того прямым, что невольно настораживал.
— Не сказал бы. Мне и самому нравится.
При всем своем уме Вэнь Чжо получил такой объем сведений, что его попросту оглушило. Брови его страдальчески сошлись на переносице.
Возможно, долгое пребывание в мучительной среде до некоторой степени извращает и калечит душу.
— Хобби?
— Ну, можно сказать и так.
— Кто-нибудь еще знает?
— В Великой Цянь, кажется, только вы один.
— Дела, слишком уж подрывающие добродетель и оскверняющие душу, дянься лучше бы вершить пореже.
— Как жаль...
Шэнь Чжэн схватился за живот и плечи его затряслись.
— Что такое? — Вэнь Чжо совсем растерялся от этого смеха.
Шэнь Чжэн вдруг, без всякого предупреждения, резко сократил расстояние и провел грубой подушечкой пальца по щеке Вэнь Чжо:
— Вот уж не думал, что чжанъюань окажется столь прелестен.
Обе руки Вэнь Чжо были заняты тем, что придерживали соболий плащ, так что ему никак было не высвободиться, и это прикосновение пришлось в самую цель. Ощущение грубого пальца на коже не угасало еще долго, а в голове у Вэнь Чжо будто рассыпался фейерверк, и во все стороны разлетелось лишь одно слово: «прелестен». Он даже забыл оттолкнуть его.
В чайном домике у Шэнь Чэня опять поднялся жар. Он, прихлебывая чай, чтобы сбить температуру, не отрываясь следил за воротами особняка Вэнь.
— Ну почему еще не вышел? — время давно уже перевалило за положенный срок.
Теперь Шэнь Чэнь больше всего походил на пуганую птицу: он тревожился и о том, не снискал ли кто расположения Вэнь Чжо, и о том, не нарочно ли Вэнь Чжо мучит его ожиданием, разжигая любопытство.
На этот раз Се Ланъян даже не попытался его утешить: у него у самого силы были на исходе. Глядя на знакомые ворота особняка Вэнь и вспоминая, как всего месяц назад здесь дотла разорили всю семью, он снова почувствовал глухую боль в груди. Он был слишком сдержан и нечасто наведывался сюда. В ту ночь, когда пламя слизнуло эти ворота, а каменные ступени перед ними залило кровью, он горько сожалел: отчего не заходил чаще, отчего так боялся Гун Чжиюаня, отчего вечно заставлял Вэнь Чжо ждать?
Когда Вэнь Чжо обустраивал себе резиденцию, Се Ланъян помогал ему выбирать этот двор. От его собственного дома помощника министра было неблизко, пешком полчаса. Верхом, конечно, куда быстрее, но Вэнь Чжо, увы, не умел ездить верхом. Тогда Вэнь Чжо был немного разочарован: он-то хотел купить дом неподалеку от Се Ланъяна. Но Се Ланъян вовсе не желал, чтобы тот встречался с его женой: лишняя ревность ему была ни к чему. На самом деле Гун Юйминь была женщиной чуткой и благовоспитанной; она с самого начала знала, что Се Ланъян женился на ней лишь из чувства долга перед учителем, и потому в брачную ночь сама сняла с себя свадебное покрывало, помогая скрывать правду от Гун Чжиюаня, и с мягкой кротостью приняла то, что сердце мужа принадлежит другому.
Жаль только, что Вэнь Чжо иногда был совершенно неразумен и даже зол. Даже зная, что Гун Юйминь ни в чем не виновата, он всегда держался так, будто готов отплатить за любую обиду, и то и дело грозился убить всю семью Гун Чжиюаня.
Се Ланъяна от всего этого то и дело мучили жестокие головные боли, так что в конце концов он стал попросту избегать любых пересечений.
Как раз в этот момент мимо ворот прошла женщина с маленьким сыном на руках. Мальчуган указал пальчиком на двух свирепых, величественных каменных зверей и воскликнул:
— Мама, смотри — большие собачки! Собачки!
Женщина погладила его по голове и поправила:
— Глупенький, это же цилини[2]! Перед воротами больших господ всегда ставят каменных цилиней.
Се Ланъян сам не заметил, что улыбнулся. Ему вдруг до безрассудства захотелось крикнуть во весь голос с высоты чайного домика: это не собачки и не цилини, а писе[3]. Это он купил для Вэнь Чжо этих каменных зверей. Он ведь и вправду советовал тогда Вэнь Чжо: в должности главы академии Ханьлинь пристойнее поставить пару цилиней или львов. По законам Великой Цянь сановники второго ранга и выше как раз имели право ставить перед воротами львов. Но Вэнь Чжо не захотел: сказал, что смысл у писе куда лучше: они только заглатывают и никогда не испражняются, так что на старость точно хватит.
Се Ланъян лишь вздохнул в ответ: «Ты ведь все-таки сын почтенного сельского дворянина, с детства жил в холе и неге. Отчего же ты, словно выходец из нищей семьи, так печешься о деньгах?»
Вэнь Чжо тогда ничего не ответил; кажется, ему стало немного неловко. Но Се Ланъян не стал допытываться, а просто сам заказал для него этих двух каменных зверей.
Улыбка еще держалась на губах, но на сердце становилось все горше. Вэнь Чжо все копил на старость, думал дожить до глубоких седин, не зная, что жизнь его оборвется в двадцать семь. Если бы он только знал, что им отмерено всего несколько лет, то как бы ни было трудно тогда, он ни за что не женился бы на Гун Юйминь и не заставил бы Вэнь Чжо без толку дуться на него столько времени. В груди засаднило; он уже потянулся к чаю, чтобы хоть немного унять эту боль, как вдруг ворота распахнулись.
— Вышел! — вскинулся Шэнь Чэнь.
Первой наружу шагнула широкоплечая, могучего сложения женщина, сама стать и осанка. Выставив вперед толстую, точно бамбуковый шест, руку, она густым голосом проговорила:
— Господа, прошу вас. Хотя вы и проделали путь впустую, прошу, не гневайтесь.
Надменный управляющий делами из Восточного дворца, не опуская задранного носа, лишь фыркнул и, взмахнув рукавами, удалился прочь. Следовавший за ним старший советник из резиденции достойного князя держался куда сдержаннее: огладив козлиную бородку, он кивнул Цзян Маньнюй, бросил укоризненный взгляд на того заносчивого управляющего и лишь затем пошел в противоположную сторону. Управляющий из дворца третьего принца, ведя за собой певичку с опущенными глазами, то и дело оглядывался через плечо, словно все еще надеялся задержаться. Но увидев, как Цзян Маньнюй заслонила дверной проем и, уперев руки в бока, застыла с каменным лицом, он лишь смиренно сложил ладони, вздохнул и убрался восвояси.
Как и предсказывал Се Ланъян, Вэнь Чжо не выбрал никого: все подарки были возвращены в нетронутом виде. Похоже, он и вправду не желал вмешиваться в грызню восьми школ.
Чая допивали уже третий чайник. Се Ланъян поднялся:
— Позвольте проводить дянься обратно во дворец. Госпожа... наложница И, должно быть, уже тревожится.
Он чуть было по привычке из прошлой жизни не сказал «вдовствующая императрица», но сейчас, пока император Шуньюань еще жив, так говорить было совсем неуместно.
У Шэнь Чэня в животе давно уже бурчало, и он едва держался. Оставив чаевые, он, опираясь на руку Се Ланъяна, повернулся к выходу. Но едва они подошли к лестнице, как он вдруг замер на месте.
— А Шэнь Чжэн?
Се Ланъян застыл. Он почти совсем забыл о пятом принце.
Шэнь Чэнь резко обернулся, мускулы на его скулах затвердели до невозможного, исказив лицо.
— Шэнь Чжэн до сих пор не вышел.
— Дянься...
— Как думаешь, Вэнь Чжо нарочно идет против меня? Он хочет поддержать Шэнь Чжэна!
— Дянься...
— Шэнь Чжэн — самое важное звено Весеннего турнира! Если он не умрет, разве Юннин-хоу Цзюнь Гуанпин и его сын Цзюнь Динъюань согласятся служить мне без остатка и до последнего вздоха?!
— Но дянься, вы ведь тоже внук Юннин-хоу, — нахмурившись, подчеркнул Се Ланъян.
Шэнь Чэнь, весь в горячке, с головой, плывущей от жара, уже не мог совладать с собой и тут же отрезал:
— Это не одно и то же! Пусть Шэнь Чжэн от рождения — пропащий дурак, но пока есть он, родной внук, мне, чужому, никогда ничего не достанется!
Со скрипом вновь отворилась алая дверь резиденции Вэнь. Наружу свободной, открытой походкой вышел Шэнь Чжэн. Вот только на его худом красивом лице прямо посреди щеки алел яркий, точно бросавшийся в глаза каждому прохожему, отпечаток ладони. Он, однако, нимало не смутился: задрал голову, глянул на стоящее в небе солнце и провел пальцем по уголку рта, куда от правой скулы отдавало легкое жжение.
— А господин-то ваш не очень-то церемонится, — хмыкнул он. И, помедлив, с оттенком смирения добавил: — Хотя это он первый потрогал меня за подбородок.
Лю Циин, оглядев его живописно расцвеченную половину лица, со злорадством, в котором слышалась насмешка, заметила:
— Такая редкая возможность, и вы умудрились прогневать нашего главу академии. Неужто дянься ни о чем не жалеет?
То, что произошло недавно, до сих пор не укладывалось у нее в голове. За всю ее жизнь это был первый, кто осмелился флиртовать с Вэнь Чжо.
Шэнь Чжэн, убрав руки в рукава, с совершенным спокойствием ответил:
— Ну, как сказать. Он с самого начала не собирался мне помогать.
«И откуда ты это знаешь?» — пронеслось в голове у Лю Циин.
— Наш глава академии по лености своей не привык вмешиваться в дела принцев.
— Вот как? Ну, это еще неизвестно.
— Дянься не верит?
— Верю я или нет, не важно. Факты — вещь упрямая, — Шэнь Чжэн вдруг перевел разговор и с искренним сожалением вздохнул. — Но скажу тебе честно: ваш глава академии, похоже, кому-то сильно насолил. В книге и трети его истинного обаяния не передано.
— В книге?
— В «Истории Цянь».
Лю Циин изогнула бровь: она уже на семьдесят-восемьдесят процентов догадалась, о чем речь. Наверняка те самые хуабэни[4], что ходят по улицам и переулкам, сборники сплошного вранья: как доберутся до придворных и наложниц, так и давай нести околесицу. Власти сколько раз их запрещали, а им все нипочем, не переводятся.
— Дянься лучше бы поменьше читать всякие досужие книжонки, чтобы зря не искажать образ нашего главы академии. Он, конечно, человек со своеобразными манерами, острого слова и с виду не слишком-то приветливый...
Голос Лю Циин звучал с явным пристрастием, но тут вдруг стал чуть тише:
— ...но сердце у него мягкое.
Шэнь Чжэн с непритворным восхищением, идущим от самого нутра, выдохнул:
— Ого, да у вас, гунян[5], фильтр на глазах будь здоров. Если уж ваш глава академии — само мягкосердечие, то алмаз — это просто софт. Я в смысле буквально «мягкий», не Microsoft, — добавил он.
Цзян Маньнюй придвинулась к Лю Циин вплотную и, снедаемая любопытством, шепотом, едва слышно спросила:
— «История Цянь» — это что? Фильтр — это что? Алмаз — это что? Май-коу-соу-соу-соу — это что?
Он хвалил господина?
Лю Циин и сама не понимала, что несет Шэнь Чжэн, но насмешку на его лице разглядела отчетливо, а потому состроила холодную мину:
— Счастливого пути, дянься, не смею задерживать.
Тут с лица Шэнь Чжэна мигом слетела вся шелуха насмешливости, и в чертах его проступило легкое затруднение:
— Могу я хотя бы спросить, куда мне, собственно, идти?
Цзян Маньнюй выпалила без обиняков:
— Откуда пришли, туда и ступайте.
— А если я скажу, что из Цинхуа, поверите? — спросил Шэнь Чжэн.
Лю Циин уставилась на него с непроницаемым лицом:
— Раз дянься известно, что это гостевой дворец Цинхуа, к чему же спрашивать?
Шэнь Чжэн слегка изогнул бровь:
— У вас, в Великой Цянь, гостевая резиденция и вправду так называется?
Через улицу, на подоконнике, распластался снедаемый нетерпением Шэнь Чэнь. Глаза его слезились от напряжения, как вдруг он вскрикнул:
— Се! Ты разглядел лицо пятого брата?
Се Ланъян разглядел. Но то возбуждение, что горело в Шэнь Чжэне, тяжелым камнем легло ему на сердце. Тот все твердил: в гибели пятого принца Вэнь Чжо непременно виновен. Однако только что Шэнь Чэнь с таким звериным оскалом произнес: «если он не умрет...» Прежде Се Ланъян еще думал, что это Вэнь Чжо в своих методах чересчур жесток, а Шэнь Чэнь все же сколько-то дорожит братскими узами. Теперь же, глядя на него, Се Ланъяну казалось, что никто так не жаждет крови, как Шэнь Чэнь, и вся его юношеская растерянность и простодушие были, похоже, лишь искусной личиной.
— Да, я видел, — глухо отозвался Се Ланъян. — Вэнь Чжо не намерен ему помогать.
Натянутые нервы Шэнь Чэня наконец отпустило. Он откинулся на спинку стула и почти с улыбкой в голосе произнес:
— Ну, это как прежде, все без изменений. Вэнь Чжо влепил Шэнь Чэню пощечину вместо меня...
Но тут лицо его странно переменилось, и он пробормотал:
— Нет, что-то не так.
Се Ланъян уже хотел было попросить Шэнь Чэня поскорее отправиться отдыхать и перестать терзаться подозрениями, как вдруг тот забормотал себе под нос:
— Шэнь Чжэн... он словно бы не такой, как в прошлой жизни.
Перед воротами резиденции Цзян Маньнюй подобрала подол и помчалась во весь дух, только пятки засверкали, будто к ним приладили колеса ветра и огня. Мигом домчав до внутренних покоев, она, ничуть не запыхавшись, звонко доложила:
— Дажэнь, пятый принц просит, чтобы его проводили: он только что вернулся в столицу и запамятовал дорогу до гостевого дворца Цинхуа.
— Что и требовалось доказать: все такой же дурак, — сухо обронил семь иероглифов Вэнь Чжо.
Цзян Маньнюй вскинула глаза и, точно воришка, тайком тянущий масло, метнула быстрый взгляд на лицо Вэнь Чжо, а затем тихо добавила:
— Он, кажется, вас еще и похвалил. Может, все-таки проводим?
Перед этим Шэнь Чжэн обшарил себя с ног до головы и с трудом отыскал припрятанные на теле четки из дерева алоэ — вещица южной работы, не слишком дорогая, зато необычной формы. Ни капли не жалея, он тут же протянул их вперед: как говорится, на подарок не обижаются.
— Язык у него, смотрю, подвешен теперь куда ловчее, — Вэнь Чжо махнул рукой, всем видом показывая, что и слышать больше не желает об этом человеке. — Поступайте как знаете.
Когда Цзян Маньнюй, получив дозволение, умчалась прочь, в цветочном зале снова остался лишь Вэнь Чжо. Он обошел четырехугольную беседку два раза по кругу и вдруг резким пинком отшвырнул подушку, на которой только что стоял на коленях Шэнь Чжэн.
«Прелестен»? Какая нелепость! Это слово редко применяют к мужчинам, и уж тем более — к нему. Потому что он ничуть не прелестен: душа у него темная, приемы грязные, а подоплека и вовсе злобная. И когда Шэнь Чэнь потребовал, он с легким сердцем, без малейшего груза, стал презренным злодеем. Не то чтобы Шэнь Чэнь утянул его за собой в грязь… скорее, они были одного поля ягоды. В конце концов, Се Ланъян ни за что не стал бы вершить те гнусности ради Шэнь Чэня.
А этот негодяй Шэнь Чжэн ведет себя до того фривольно!
Вон из игры! Определенно вон!
Скрипнув зубами, Вэнь Чжо сердито тронул покрасневшее ухо.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Dom (做的) — современный сленговый термин, сокращение от dominant («доминант»), обозначает доминирующую роль в BDSM-отношениях; в данном контексте Вэнь Чжо, будучи человеком древнего мира, ошибочно принимает его за омофон 盗墓 (dàomù) — «грабить могилы», что порождает дальнейшее комическое недопонимание
[2] Цилинь (麒麟) — мифическое существо, единорог-химера с головой дракона, телом оленя и чешуей карпа; символ мудрости, долголетия и благородства.
[3] Писе (貔貅) — мифическое существо, напоминающее крылатого льва; по поверьям, заглатывает богатство и не выпускает его обратно, символ накопления и сохранения денег.
[4] Хуабэнь (话本) — китайская простонародная повесть, жанр городской литературы; записанные сказителями или написанные в подражание им рассказы, часто с элементами вымысла, приключений и бытовых сценок
[5] Гунян (姑娘) — девушка, барышня; вежливое обращение к молодой незамужней женщине.
http://bllate.org/book/17970/1731533
