Летний зной стоял невыносимый. Даже когда миновал полдень — время самого яростного солнца, — жара всё еще заставляла людей томиться от духоты и изнывать от вялости.
Но стоило пройти самому душному предвечернему часу, как спавшие в полуденное время крестьяне начали пробуждаться.
Деревенским труженикам не чета изнеженным господам из знатных и богатых домов — всякую работу им приходится делать своими руками. И даже если кому-то отчаянно хотелось подольше поваляться на кане в прохладе и потянуть время, всё равно приходилось подниматься, дабы соседи не прозвали ленивым лодырем или нерадивой бабой.
И в то время как старики, протирая глаза, вяло бродили по дворам, разморенные солнцем и лишенные сил, на окраине деревни Ваньэр, в лесной чаще у реки, то и дело раздавался звонкий, неумолкающий смех молодежи.
Ту рощу надвое разделял чистый, прозрачный ручей.
Воды его журчали и струились, качая длинные стебли речных трав, и этот мягкий, мерный плеск приносил с собой долгожданную прохладу и утешение.
В самом узком месте этот ручей мог бы без труда перешагнуть любой ребенок лет одиннадцати, а в самом широком — русло едва ли достигало одного чжана.
Вода в ручье была хрустально-чистой, а дно сплошь устлано гладкой, округлой галькой.
К тому же было здесь совсем мелко — даже малые дети без опаски бродили по воде, которая доходила им разве что до середины голени.
Целая гурьба деревенских ребят — от одиннадцатилетних мальчишек до парней и девушек лет шестнадцати-семнадцати — весело резвилась в воде.
Несколько девушек и шуанъэров, разделившись и заняв противоположные берега, обеими руками азартно черпали воду, брызгая и поливая друг друга.
— Ой-ой! — вскрикивал кто-то, когда холодные струи попадали на лицо и мочили волосы.
— Ах так! Ну держись у меня! — доносились в ответ ничуть не обиженные, а, напротив, полные веселья голоса.
Волосы и одежды у всех давно вымокли до нитки, но звонкий смех и шутливые перебранки не стихали ни на миг.
Иные сидели на самом бережку: закатав штанины и не снимая соломенных сандалий, они просто опустили натруженные ноги в прохладу ручья.
Были и те, кто ловил мелкую рыбешку или переворачивал камни, выискивая речных улиток и крошечных крабов.
Молодежь резвилась в воде со всей искренней, чистой беззаботностью.
Деревенские девушки и шуанъэры в большинстве своем не отличались белизной кожи, да и писаных красавцев среди них было немного, однако эта живая картина невольно приковывала к себе взгляд.
Каковы бы ни были они лицом, в это мгновение юноши и девушки казались на редкость милыми и цветущими: глаза каждого светились неподдельной радостью, были ясными и очаровательными.
Чанся сидел на большом прибрежном валуне, слегка болтая ногами в воде и то и дело ловя ступнями мягкое сопротивление и толчки речного течения.
Внимая этому веселому шуму, он чуть прищуривал глаза, а в уголках его губ таилась едва заметная, кроткая улыбка.
Когда к ручью подошли несколько деревенских парней, веселье девушек и шуанъэров вовсе не прекратилось.
Крестьянские дети не воспитывались в строгом затворе господских покоев и не знали излишней неги, так что смелых, не робеющих перед мужчинами девиц здесь было хоть отбавляй. Лишь мазнув глазами по пришедшим, они и не подумали прерывать столь редкую и желанную забаву.
И хотя нашлись среди них две-три скромницы, которые при виде парней смутились и притихли, подруги тут же воспользовались их замешательством и окатили новой порцией брызг, отчего те, позабыв о стыдливости, с шумом и криками бросились давать сдачи.
Те, кто бродил по руслу, лишь высоко подоткнули полы платьев да закатали штанины, обнажив белые лодыжки и икры, и появление парней ничуть их не смутило.
Деревня Ваньэр строилась у самой воды, крестьяне распахивали как суходольные, так и заливные рисовые чеки, так что стоило прийти поре полевых работ — и мужчинам, и женщинам приходилось закатывать штаны и босиком ступать в топкую грязь.
А потому оголенные лодыжки да голени для деревенских девушек и шуанъэров не считались чем-то предосудительным или зазорным.
День выдался знойным, и Чанся, хоть и сидел в густой тени деревьев, из любви к прохладе так и не вынул ноги из воды.
Рядом с ним на траве покоились два бамбуковых короба, заполненных сочной травой едва ли наполовину — один принадлежал ему, а второй — Ян Сяотао.
Ян Сяотао как раз была среди тех, кто увлеченно брызгался водой.
Сегодня Чанся с утра управлялся с домашними делами, а после Ян Сяотао зашла позвать его вместе накосить травы для свиней. Кто же знал, что, придя к ручью, они застанут здесь такую веселую компанию? Вот и у них в душах пробудился детский задор.
Народу прибывало всё больше. Даже семи-восьмилетние ребятишки прибежали вслед за старшими братьями и сестрами и теперь с визгом плескались в воде, отчего их звонкие голоса привлекли внимание работавших неподалеку взрослых.
Но когда деревенские старшие подошли поглядеть, в чем дело, и увидели резвящуюся молодежь — статных, ясноглазых парней и румяных девиц, у них язык не повернулся бранить детей за безделье. Они лишь ласково поулыбались и тихонько пошли восвояси.
Чанся не боялся, что дома его станут корить: даже несмотря на то, что в его коробе лежало всего пол-охапки травы, он ничуть не волновался.
Чэнь Чжи никогда не повышал на него голоса, а Доу Цзиньхуа и вовсе была немногословна.
Зная его замкнутый и тихий нрав, Чэнь Чжи сам всегда поощрял его ходить гулять вместе с Ян Сяотао и другими близкими ребятами, чтобы он совсем не закис в четырех стенах.
Когда же Чанся был совсем маленьким, папа, желая, чтобы деревенские сверстники охотнее принимали приемыша в свои игры, всякий раз давал ему с собой узелок с сушеными плодами или сладкими цукатами, дабы тот делился угощением с остальными детьми.
В какой-то миг этот безудержный, шумный гомон над ручьем странным образом поутих, а когда разговоры возобновились, в них уже не было прежнего задорного смеха и шутливых перебранок.
Чанся в это время как раз низко наклонился, перебирая пальцами речные водоросли, но, почуяв неладное, выпрямился и невольно взглянул в сторону тропинки.
Из лесной чащи неподалеку вышли Пэй Яо, Ян Фэннянь и еще двое или трое парней.
Все они были как на подбор статными и ладными; стоило им остановиться на пригорке, как взору открылись их крепкие фигуры: длинные руки и ноги, тонкие, мужественные талии, перетянутые широкими поясами так, что они казались поджарыми, но отнюдь не хрупкими — высокими, подтянутыми и опрятными.
Тела этих юношей еще не обрели полной зрелости и тяжелой мужской стати, но их высокие, сухие фигуры невольно радовали глаз.
О редкой красоте Пэй Яо и говорить не приходилось.
Многие девушки и шуанъэры украдкой бросали на него взгляды и тут же испуганно опускали головы, принимаясь лениво перебирать пальцами воду, дабы скрыть свое волнение.
Впрочем, Ян Фэннянь с товарищами тоже были молодцами хоть куда: одежды на них были чистыми, а благодаря тому, что парни как раз вошли в пору бурного роста, очертания их лиц стали четкими, мужественными и чистыми, без малейшего следа детской припухлости или неряшливости — от них так и веяло свежестью.
Молодые сердца от природы тянулись друг к другу.
И теперь, глядя на эту живую, веселую кутерьму в ручье, пришедшие юноши невольно заулыбались, обнажив белоснежные зубы; глаза их сияли ясным, чистым блеском, отчего они казались еще более пылкими и беззаботными.
Взгляд Чанся неожиданно столкнулся с этой парой смеющихся глаз.
Но заметив, что Пэй Яо чуть приподнял брови, а веселье в его взоре сменилось какой-то острой, пронзительной пристальностью, мальчик в панике опустил голову и замер, не смея более поднять глаз.
Пригожие юноши не стали бесцеремонно приближаться. Найдя благодатную тень, они скинули с плеч набитые доверху травой короба, присели у кромки воды, чтобы ополоснуть руки до самых локтей, после чего тоже устроились на берегу, опустив ноги в прохладный ручей.
Они вели неторопливую беседу, швыряя в воду плоские камешки и пуская блинчики по воде; во всех их вольных, благородных манерах сквозила такая непринужденность, что они неизбежно приковывали к себе взоры.
Что же касается тех парней, которые пришли к ручью первыми, то и статью, и лицом они были самыми заурядными, да к тому же совершенно не умели следить за собой и опрятно одеваться.
Оказавшись посредине между компанией Пэй Яо и резвящимися девицами, они делали вид, будто просто отдыхают у воды, но в душах их от этой картины разлилась невыразимая горечь и зависть.
Ян Фэннянь заметил, как Пэй Цзицзун исподлобья бросает на них злобные взгляды, и это лишь позабавило его, отчего улыбка на его лице стала еще шире.
Он этих задир ничуть не боялся — не впервой кулаками махать.
Пэй Яо, сидевший рядом, казался отрешенным: бог весть о чем он думал, плотно сжав губы и уставившись неподвижным взором на колеблющуюся водную гладь.
Природа наградила его редкостной красотой: высокая, точеная переносица, четкие надбровные дуги, иссиня-черные волосы и безупречно чистая кожа.
Этот резкий контраст белизны лица и черноты волос в сочетании с бликами солнца, пробивавшимися сквозь листву, придавали его благородному облику такое великолепие, что от него невозможно было отвести глаз.
Никто не знал, как неистово забились сердца у сидевших в воде девушек и шуанъэров; у многих незаметно покраснели кончики ушей, но, на их счастье, день стоял жаркий, все и без того разомлели от купания, так что румянцем на щеках здесь никого нельзя было удивить.
Ян Фэннянь легонько толкнул Пэй Яо локтем в бок, кивая в сторону Пэй Цзицзуна и его приятелей, которые продолжали сверлить их сердитыми взглядами.
Пэй Яо очнулся от забытья, его кадык на шее едва заметно дернулся, а стоявшее перед глазами видение обнаженных до середины голени ног Чанся рассеялось без следа.
Заметив злобные мины Пэй Цзицзуна, он лишь презрительно фыркнул, не удостоив их ответом.
Хоть они и носили одну фамилию, но их ветви рода давно вышли за пределы пяти степеней родства, отношения между семьями были самыми прохладными, да и в детстве они сходились в драках бессчетное число раз.
Тем временем солнце неумолимо клонилось к закату, и все понимали: если засидеться здесь дольше, дома и впрямь не оберешься нагоняя от старших.
Шумная гурьба вымокших до нитки ребят с веселым смехом разделилась на кучки и потянулась к деревне.
Когда народу много, то и робость пропадает; к тому же одежды их хоть и промокли, но оставались в полном порядке, так что косых взглядов прохожих они не боялись.
Чанся выбрался на берег и только собирался спросить Ян Сяотао, пойдут ли они докашивать траву, как к ним приблизился Ян Сяошу со своим младшим братишкой. Увидев, что его младшая сестра не наполнила короб и наполовину, он с улыбкой увлек брата и сестру за собой на луг.
В это же мгновение перед Чанся выросла фигура Пэй Яо. Юноша молча подхватил его полупустую корзину, прошел чуть ниже по течению к своему месту, закинул на спину собственный тяжелый короб и молча зашагал к дому.
Чанся опустил мокрые штанины и тихо последовал за ним.
Вывалив свежую траву на просушку прямо посреди двора, они, не дожидаясь наказов взрослых, вновь подхватили пустые короба и вышли за калитку.
Шумное веселье улеглось, и в наступившей тишине Чанся сделалось не по себе.
Он вечно ходил, понурив голову, — тихий, безобидный и кроткий малый, который лишь изредка одарял мир едва заметной улыбкой; в глазах односельчан он был образцом благонравия и послушания.
Но никто в целом свете не ведал о том, какая глубокая тревога терзала его душу.
Он томился от страха, прекрасно понимая, что об этой беде нельзя поведать ни единой живой душе, а потому прятал всё глубоко в сердце, содрогаясь от ужаса перед будущим.
Едва они углубились в рощу, где не было ни единой души, Пэй Яо заметил, что Чанся снова витает в облаках, бездумно шагая следом за ним. Тогда он неуловимым движением увлек юношу за ствол старого, могучего дерева.
Чанся от неожиданного толчка прижался спиной к шершавой коре.
И в то же мгновение, когда его губы оказались запечатаны поцелуем, сердце его забилось так неистово, словно готово было выпрыгнуть из груди.
Чуть отстранившись, Пэй Яо опустил взор, пристально разглядывая оказавшиеся в такой близости бледные губы.
Казалось бы, он так и не ощутил тех самых «великих восторгов», но эта неведомая сила заставляла его возвращаться к этому мыслями вновь и вновь.
Прильнуть губами к губам... Они и впрямь были мягкими, да к тому же источали едва уловимый, сладкий аромат.
В прошлый раз в комнате он не сдержался и какое-то время бережно ласкал своими устами его губы, но так и не постиг той сладостной тайны, о которой говорили взрослые.
Быть может, стоило испробовать это как-то иначе?..
В конце концов, это ведь всего лишь поцелуй, ничего из ряда вон выходящего в этом нет.
Он крепко перехватил пальцами подбородок Чанся и с юношеской, неловкой настойчивостью заставил его разомкнуть зубы.
Высокий юноша, не знавший никаких наставлений, ведомый лишь древним первобытным инстинктом, принялся жадно искать и брать то, чего так неистово требовало его естество.
Люди, плохо переносящие жару, без конца проклинали это знойное лето, всем сердцем моля богов о скорейшем приходе зимней стужи. Подумать только: от этого солнца даже цикады да малые жуки притихли в листве, что уж говорить о человеке.
*
Чанся, должно быть, родился в самый разгар лета, да и терпением природа его не обделила, так что от него отродясь никто не слышал жалоб на духоту.
Но ведь и у глиняного истукана есть свой предел терпения.
И пусть внешне он оставался прежним, в его душе поселилась такая глубокая, гнетущая забота, отчего и летний зной сделался совершенно невыносимым.
В последнее время его не покидало чувство глубокого смятения, он никак не мог обрести былой покой.
Да до такой степени, что, просыпаясь на рассвете, он стал замечать в своем теле пугающие перемены.
Впервые подобное случилось с ним в шестнадцать лет; тогда он решил, что подхватил неизлечимый недуг, и в полном отчаянии, потеряв рассудок от страха, бросился за помощью к папе.
Узнав от Чэнь Чжи истинную суть вещей, он потом несколько дней сгорал от стыда.
От природы он был человеком бесстрастным и не ведал, как унимать плотский зуд; и даже когда в нем пробуждался природный инстинкт, он из глубокой стыдливости тотчас подавлял любые помыслы.
Но теперь, пробуждаясь по утру, ему всякий раз приходилось откидывать легкое одеяло и подолгу выжидать, пока наваждение отступит.
Он не понимал, что с ним происходит, и единственным потрясением, способным вызвать это, было то самое непотребство, сотворенное с ним Пэй Яо...
Всякий раз, когда брат целовал его, Чанся замирал от липкого страха, но тело его каждый раз отвечало едва заметной, трепетной дрожью, пусть в тот миг это и не казалось очевидным.
Неосознанное чутье помогло ему отыскать корень этой беды.
Доброе имя и честное слово важны для любого человека, будь ты хоть трижды крепким мужем.
И многолетняя привычка заботиться о младшем брате заставляла Чанся тревожиться не за себя, а за Пэй Яо.
Пэй Яо был младше его на целых три года; и, как говаривал папа, он как раз вошел в ту пору, когда кровь кипит, а разум затмевает мальчишеская дерзость.
Он ведь еще совсем глупый мальчишка и совершенно не понимает, к какой страшной беде могут привести эти игры!
И когда крепкие руки вновь обвили его талию, Чанся изо всех сил рванулся в сторону, уклоняясь от спускавшихся к его лицу губ.
— Не... нельзя! — вырвался у него прерывистый, дрожащий возглас, и он уперся ладонями в грудь Пэй Яо, пытаясь оттолкнуть юношу.
Дома никого не было, а тяжелая дубовая дверь восточного флигеля была предусмотрительно заперта на засов.
Мускулистые руки молодого хозяина были крепкими и горячими, а грудь — куда шире, чем у самого Чанся; в комнате воцарилась такая удушливая, давящая атмосфера, что у бедного шуанъэра перехватило дыхание.
http://bllate.org/book/17875/1725677
