Пастушок Алан пришёл пешком из маленькой деревушки неподалёку от Савойского прихода. Дорога по большому тракту заняла около часа.
День выдался ясным и солнечным.
Когда до церкви оставалось совсем немного, на лбу Алана уже выступили мелкие капли пота, поблёскивавшие в лучах солнца. Впрочем, он почти не устал. Лишь когда священник вынес ему стакан воды, мальчик вдруг понял, что и правда хочет пить.
Вот только вода оказалась тёплой…
Алан покосился в сторону. Рядом со священником стояла подставка для чайника из жёлтой глины с ажурными прорезями, внутри которой горела свеча, постоянно поддерживая тепло. На самой подставке покоился чайник, из носика которого лениво поднималась едва заметная белая струйка пара.
Пламя у свечи было совсем небольшим. Если вода всё ещё слегка парила, значит, священник, должно быть, постоянно держал чайник на этой глиняной подставке, чтобы он не остывал.
Заметив его взгляд, молодой священник как бы между прочим сказал:
— Всё равно вечная лампа должна гореть постоянно, вот я заодно и подогреваю питьевую воду.
— Ты ведь знаешь, что кипячёная вода эффективно уничтожает бактерии…
Увидев, как лицо пастушка становится всё более растерянным, священник тут же поправился, переходя на более понятный язык:
— То есть… так вода очищается. И к тому же тёплая вода полезнее для организма.
Последнюю фразу он, похоже, сказал скорее самому себе — Алан всё равно ничего не понял.
Помолчав немного, священник дружелюбно спросил:
— Кстати, хочешь яблоко в сахарной глазури?
Алан ничего не ответил. Он не понимал этих объяснений, но интуиция подсказывала ему, что у этого священника есть какие-то собственные, совершенно непостижимые и при этом непоколебимые привычки. За всю жизнь он ещё ни разу не встречал человека, который специально подогревал бы воду перед тем, как её пить.
Именно эта непривычность не позволяла ему даже попытаться понять подобные странности.
Он несколько секунд молча смотрел на стакан с тёплой водой, незаметно проводя пальцами по его краю, но так и не сделал ни глотка. Не потянулся он и за предложенным уже во второй раз угощением.
Спустя недолгое молчание мальчик поднял голову и с осторожной, испытующей нерешительностью спросил:
— Говорят… Господь здесь знает всё. Это правда?
Священник смотрел на него спокойно, почти ласково, но в голосе не прозвучало ни малейшего волнения.
— Да. Можешь говорить прямо здесь.
Алан опустил глаза. На его лице мелькнуло сомнение — он всё ещё не был уверен, стоит ли решаться. Наконец он медленно поднялся со скамьи, глубоко вдохнул, затем, повернувшись к священнику, закатал рукава.
Обе его руки были покрыты следами побоев — длинными багровыми полосами, словно оставленными переплетёнными прутьями или лозой.
Мальчик ничего не сказал. Он лишь опустил взгляд на красные рубцы, похожие на следы от зубцов гребня, а затем снова посмотрел на священника.
И в тот миг, когда их взгляды встретились, глаза Алана мгновенно наполнились слезами — словно все обиды, которые он так долго сдерживал, наконец нашли выход.
— Святой отец… — всхлипнул он, торопливо вытирая нос рукой.
— Всё хорошо. Сначала расскажи, что произошло, — мягко произнёс священник. Его спокойный голос словно успокаивал сам по себе.
Алан опустил голову, шумно шмыгнул носом, вытер его тыльной стороной ладони и наконец заговорил:
— Мой отец… он часто меня бьёт… Эти следы он оставил несколько дней назад. Они до сих пор не прошли.
Он поднял руки. Кончики пальцев едва заметно дрожали.
— Я всё время боюсь… и совсем не знаю, как сделать так, чтобы отец перестал меня бить…
Он поднял взгляд на священника. В глазах, полных слёз, читалась отчаянная мольба.
— Говорят, Господь всеведущ… Значит, Он знает, как меня спасти… правда?
Договорив, мальчик снова машинально вытер нос.
На протяжении всего разговора священник оставался неизменно спокойным и доброжелательным. Именно это спокойствие почему-то заставляло Алана чувствовать себя ещё более неуверенно. Он всё ниже опускал голову и плакал всё жалобнее.
— Можно я осмотрю твои раны? — мягко спросил священник. — Скажи, пожалуйста, сколько времени прошло с тех пор, как они появились? И болят ли они сейчас?
— Четыре дня… Пять? — Алан ненадолго задумался. — Уже не помню. Сейчас почти не болит.
Он внимательно разглядывал тонкие, благородные черты лица священника. Опущенный взгляд, покладистый вид — такой человек казался необычайно добрым и заботливым. Совсем как тот старик у деревенского въезда, который всегда угощал его фруктами. Такой наверняка легко поверит чему угодно. И провести его — проще простого.
— И правда, бедный ребёнок, — вздохнул священник.
Услышав эти слова, Алан едва сдержал улыбку. Но время ещё не пришло.
Последние несколько дней дома родители только и говорили о том, что в приход Савой прибыл необыкновенно могущественный священник. Жители городка одновременно почитали его и побаивались, стараясь лишний раз не приближаться. Даже его дядя Ивонн после встречи со священником ходил сам не свой. И тогда у Алана проснулся азарт.
Если удастся обвести вокруг пальца такого человека… Разве это не будет означать, что я умнее всех остальных?
Он уже собирался заговорить, как вдруг заметил, что священник большим пальцем провёл по его предплечью.
На коже тут же проступила тонкая алая полоска.
Сердце Алана бешено заколотилось. Он поднял взгляд и встретился с ясными, чистыми глазами священника. Казалось, тот насквозь видел все его мысли.
Одиннадцатилетний мальчишка поспешно выдернул руку и запротестовал:
— Вы… вы меня поранили…
— Правда? — спокойно спросил священник. — Только что Господь прошептал мне на ухо, что если ты побудешь здесь ещё полчаса, твоя проблема, возможно, решится сама собой.
У Алана вспыхнули уши.
— Н-нет… Уже слишком поздно. Мне пора домой. Я не могу задерживаться так долго. Если отец узнает, он меня снова побьёт.
— Хорошо, — без всяких уговоров согласился священник. — Если у тебя появятся ещё какие-нибудь вопросы, приходи в любое время. Но Господь сказал мне, что твоя беда вовсе не так сложна, как тебе кажется. Ты точно не хочешь остаться?
Алан невольно сделал шаг назад.
После этих слов перед ним стоял уже не спаситель, а настоящее чудовище.
— Я… я приду завтра.
А вот придёт ли он в церковь на самом деле — это уже совсем другой вопрос.
— Хорошо, — с готовностью кивнул Шу Ли. — До завтра.
Едва его голос стих, как со стороны входа в молитвенный зал раздался чистый детский голос:
— Пастушок Финниан. Из соседней деревни. Известный лжец и несносный сорванец. Любит морочить людям голову и пользоваться их добротой. Постоянно убегает из дома, так что родители не зря его порют.
— Если уж решил кого-то обманывать, не приходи развлекаться сюда, — без малейшей любезности бросил Лесли. — В прошлый раз ты довёл до слёз хозяйку булочной, а теперь взялся за священника?
— …
…Лесли что, и правда какой-то борец за справедливость? — с сомнением подумал Шу Ли.
Финниан, которого разоблачили в открытую, окончательно перестал притворяться. Всё равно он уже понял, что священник догадался почти обо всём. Исчезли застенчивость и жалкий вид.
— Можно подумать, тебя самого все любят. Чего ты тут строишь из себя?
Лесли широкими шагами подошёл к нему, явно намереваясь выгнать.
— Быстро домой!
Финниан решил, что сейчас его будут бить. Он поспешно сделал большой крюк, чтобы не приближаться к Лесли, а уже у самого выхода скорчил ему рожу.
— Я и так собирался домой — уже темнеет! Не думай, что я тебя испугался!
Лесли проводил его пристальным взглядом, а затем повернулся к Шу Ли и укоризненно сказал:
— Ты ведь понимаешь: если бы я не появился, он бы тебя обманул.
— … — Шу Ли тихо вздохнул. — Я знал, что он врёт.
— Что?
Теперь уже Лесли заметно растерялся.
— Но ведь ты ни разу прямо не уличил его во лжи.
— У него было слишком много нестыковок. Например, он всё время машинально тянулся рукой к носу. А ещё утверждал, что следы от побоев остались несколько дней назад, хотя раны были ярко-красными…
Лесли нахмурился.
— Ничего не понимаю.
— Тогда начнём с самого простого. — Шу Ли сел, налил себе чашку тёплой воды и спокойно продолжил: — Он сказал, что его избил отец. Но эти следы были слишком ровными и аккуратными, словно он нанёс их себе сам. Никто не бьёт так равномерно.
— Тогда я и задумался: зачем ребёнку причинять себе боль?
— Поэтому я намеренно задавал расплывчатые вопросы, чтобы он сам проговорился. Он заявил, что эти следы отец оставил ему несколько дней назад. Но человек, который действительно часто получает синяки, знает: первые день-два они ещё могут оставаться красными, затем становятся сине-фиолетовыми, а примерно через пять дней начинают зеленеть.
Лесли быстро уловил мысль.
— Значит, ты догадался, что эти следы он сделал сам и что это вообще не следы от побоев. Поэтому и сказал, что хочешь дотронуться до них — проверить, не краска ли это?
Но он всё равно не понимал одного.
— Тогда зачем было заставлять его ждать полчаса?
— Потому что он слишком уверенно играл свою роль. Значит, проделывал такое уже не впервые. Я предположил, что у него может быть крапивница. Так и оказалось: стоило провести ногтем по коже — она сразу покраснела. Через полчаса покраснение должно было исчезнуть.
— То есть ты хотел, чтобы он просто посидел здесь полчаса, и тогда его ложь раскрылась бы сама собой…
Глаза Лесли слегка расширились. Он словно впервые увидел настоящего Шу Ли. Незнакомец по-прежнему вызывал у него настороженность, но теперь к ней примешалось искреннее любопытство.
— Но когда ты вообще понял, что он врёт? Сразу, как увидел эти следы?
— Не совсем. — Шу Ли улыбнулся. — Сначала я заметил, что он постоянно машинально трёт нос. Когда человек врёт, он часто касается носа. Это общеизвестный признак.
Лесли ещё сильнее нахмурился.
— Никогда о таком не слышал. По-моему, ты это только что выдумал. Звучит куда менее убедительно, чем всё остальное.
— …
Шу Ли решил не спорить и лишь с улыбкой сказал:
— Так мне поведал Господь.
Лесли промолчал, но посмотрел на него с явным подозрением.
— А ты сам, случайно, не мошенник? По-моему, сейчас ты тоже врёшь.
— Я верующий. Разве верующие лгут?
Ха-ха.
Эти слова поставили Лесли в тупик. Не найдя, что возразить, он сменил тему:
— Если Господь действительно всё видел и всё знает, почему ты не разоблачил его прямо при всех? Зачем просто отпустил?
— Потому что некоторые вещи не стоит проговаривать вслух.
Лесли сказал прямо:
— Не понимаю. Он всё равно никогда не станет твоим последователем. Даже если пообещает — это тоже будет ложь.
Шу Ли покачал головой.
— Всё гораздо проще. Если бы я подробно объяснил, на чём он прокололся, в следующий раз он просто стал бы лгать искуснее. А так он по-прежнему остаётся таким неумелым лжецом. Разве это плохо?
Услышав это, Лесли тут же отступил на шаг.
— Вот теперь ты показал своё настоящее лицо. Я так и знал, что ты не хороший человек.
Шу Ли лишь улыбнулся.
«…Нехорошо спорить с ребёнком.»
Увидев улыбку Шу Ли, Лесли лишь сильнее насторожился. Уже собираясь уходить, он напоследок бросил угрозу:
— Я всё равно выгоню тебя отсюда! Только дай мне найти хоть какую-нибудь зацепку. Я буду за тобой следить.
— …
Шу Ли поначалу решил пропустить это мимо ушей.
Ему было совершенно всё равно.
Но потом он вспомнил, что перед ним главный герой романа. А по всем законам историй о попаданцах, если главный герой вдруг начинает проявлять к тебе повышенный интерес, ничего хорошего это не сулит.
Поэтому Шу Ли окликнул уже уходившего Лесли.
Когда тот обернулся, Шу Ли слегка опустил взгляд, будто прислушиваясь к голосу, доносившемуся из невообразимой дали. Добросовестно выдержав эту театральную паузу секунд десять, он наконец посмотрел на Лесли и медленно, торжественно произнёс:
— Раз уж ты переступил порог этого места, позволь дать тебе один совет. В ближайшие три месяца лучше не покидай свой дом и не броди где попало.
— …Это угроза?
Шу Ли словно не услышал ни раздражения, ни злости в его голосе и спокойно ответил, попав прямо в больное место:
— Нет. Я просто увидел… что очень важный для тебя человек может вернуться в приход Савой.
Лицо Лесли мгновенно побледнело. Было очевидно, что он сразу понял, о ком речь. Он приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но так и не выдавил ни слова — и, даже не оборачиваясь, бросился бежать.
Проводив его взглядом, Шу Ли тихо вздохнул.
Но вдруг по спине пробежал холодок.
Это было отчётливое ощущение чужого взгляда, устремлённого ему в спину.
— …
Шу Ли с трудом подавил неприятное чувство.
Он решил, что на этом всё закончилось.
Однако поздно вечером, когда он уже собирался ложиться спать, в дверь его комнаты неожиданно постучали.
Следом раздался незнакомый и в то же время смутно знакомый голос.
Он звучал глухо и хрипло, и лишь спустя несколько секунд Шу Ли узнал его.
Это был охотник Херенс.
С надрывом в голосе он произнёс:
— Отец Алис, я больше не могу! Я хочу исповедаться.
— …
Да вы издеваетесь… Уже ночь на дворе. Неужели придётся перерабатывать?
Шу Ли всеми силами не хотелось открывать дверь, поэтому он нарочно долго молчал.
Лишь спустя некоторое время из комнаты донёсся холодный голос священника:
— Прошу прощения. Господь сказал, что твоего раскаяния недостаточно. Похоже, время для твоей исповеди ещё не пришло.
Херенс содрогнулся всем телом и долго стоял неподвижно, словно поражённый громом.
А затем, шатаясь, поспешно убежал.
Шу Ли даже не стал задумываться, насколько жалко тот сейчас выглядел.
В конце концов, всю жизнь подстраиваться под других — самый верный способ вымотать себя и довести до эмоционального истощения.
Тем более что ещё не придумали такой работы, где не платят ни гроша и при этом требуют пахать в режиме «007».
С этой мыслью он совершенно спокойно улёгся в постель.
Завтра его ждало ещё множество дел.
Что ни говори, а Шу Ли всё больше привыкал к жизни в этом мире.
И это его радовало!
http://bllate.org/book/17853/1728385
