Глава четвёртая. Беременность.
В полдень, даже не притронувшись к еде, госпожа Чэнь тайно отправилась к дому своего брата. Никто не знал, что она ему сказала, но уже вскоре её брат и двое его сыновей поднялись к Горному храму.
Свернувшись в клубочек под одеялом в своей комнате, Лянь Дань, дрожа, посмотрел на поминальную табличку, стоявшую на столе неподалёку.
К вечеру, когда последние лучи солнца отправились на покой, тишину двора Чэнь нарушили скрип и шаги. Дверь его комнаты выбили ногой, и на порог заявилась пожилая госпожа Чэнь. Она стремглав помчалась к его кровати и ударила Лянь Даня. От боли у бедного парня в глазах помутилось и закружилась голова.
— Шлюха! — пронзительно закричала она. — Заставил нас зря таскаться в такую даль! Паршивец!
Женщина занесла руку для очередного удара, но её остановил старший брат с поседевшими висками.
— Хватит, — схватив её за кисть, резко сказал он. — Радоваться надо, что всё хорошо. Не вини беднягу. Прошлой ночью Ханьвэнь вернулся из подземного мира и, должно быть, напугал мальчика. Вот он и наговорил всякой ерунды.
Проигнорировав брата, госпожа Чэнь злобно уставилась на свою невестку, пылая жгучим гневом и ненавистью.
Мужчина тяжело вздохнул.
— Он, возможно, уже беременен. Если ты сейчас изобьёшь его, оставишь Ханьвэня без наследников!
Госпожа Чэнь вздрогнула, и её гнев немного утих. Тяжело вздохнув, она опустилась на пол.
— Мой бедный сын... — завыла она раненым зверем. — Мой милый Ханьвэнь вырвался в мир живых, а его утащила к себе в постель проклятая шлюха! А матушка так сильно по нему скучает!
Так вот в чём дело. Вот откуда растут ноги. Теперь понятно, почему госпожа Чэнь пронзила бедного Лянь Даня взглядом, полным ненависти и боли.
Посмотрев на свою рыдающую сестру, мужчина устало потёр виски и, бросив парочку утешительных слов, быстро ушёл вместе со своими сыновьями. Стоило им переступить порог, как старая госпожа Чэнь как ни в чём ни бывало спокойно встала и вытерла слёзы.
Подойдя к оконной решётке, старуха осторожно выглянула наружу. И, убедившись, что её брат ушёл, женщина поправила одежду и тихо рассмеялась.
— Ночь на дворе. А вдруг они захотят переночевать у нас. Буду я ещё их за просто так кормить! Скатертью им дорожка!
Когда незваные гости ушли, госпожа Чэнь подошла к кровати и, смягчив сердце, довольно посмотрела на свою невестку и даже протянула руку, чтобы поправить растрёпанные волосы Лянь Даня.
Юноша в ужасе задрожал.
— Не переживай, — с каплей доброжелательности проговорила она. — Я ударила тебя только для вида. Да и била не сильно. Чего нюни распустил. Сам подумай. Я поверила в твои бредни и потащила людей в храм. А там тишь да благодать. Ещё немного, и мне пришлось бы объясняться перед ними. А оно мне надо?
Лянь Дань поднял голову.
— Г-горный храм... вы правда там были? — дрожавшим голосом решился спросить он.
Старая госпожа Чэнь улыбнулась.
— Правда-правда. Ты просто испугался. Как мы поднялись в храм, нас встретили монахи. А настоятель Юаньцзин и его ученики как раз читали сутры в зале.
Юноша в шоке посмотрел на женщину.
— Невозможно... — опомнившись, он поспешно спросил. — А... как же Тан Хуа и... Цинъюй из соседней деревни?
— Всё с ними хорошо, — спокойно ответила госпожа Чэнь. — Когда настоятель Юаньцзин попрощался с нами, он сказал нам забрать их. Цинъюй вернулась в свою деревню. А Тан Хуа забрала семья мужа. Он даже спросил, как ты там. А когда узнал, что с тобой всё хорошо, пошёл домой.
Лянь Дань замер и в ужасе расширил глаза, чувствуя, как оцепенение мягкими путами сковало каждую клеточку его тела, играясь с помутнённым рассудком.
Довольная его реакцией, госпожа Чэнь хмыкнула.
— С этого дня сиди дома и береги моего внука. Не шляйся где попало. А когда родишь, хоть какой-то прок от тебя будет. Мой милый внучок... мой луч света в тёмном царстве!
Лянь Дань перевёл на неё пустой взгляд.
— А если... если я не беременен?
Женщина легко улыбнулась.
— Тогда, как я и обещала, я задушу тебя и положу рядом с моим сыном.
Сердце юноши похолодело, и внутри что-то болезненно сжалось... словно невидимая когтистая лапа вцепилась в его внутренности.
На следующий день, позавтракав и убравшись дома, Лянь Дань нерешительно спросил, может ли он подняться в гору. До ужаса счастливая госпожа Чэнь усмехнулась.
— Иди-иди. Раз не веришь мне — сам посмотри, — вперив в него тяжёлый взгляд, она холодно усмехнулась. — Но береги моего драгоценного внучка. Твоя никчёмная жизнь — ничто по сравнению с сыном моего дорогого Ханьвэня.
Лянь Дань вышел из дома и, пересилив себя, поднялся в гору. Стоило ему оказаться у ворот Горного храма, как в памяти всплыла та самая ужасающая ночь, и юноша побледнел. По ветру тянулся знакомый запах благовоний, смешанный с тихими молитвами монахов.
Дрожащими пальцами гэр толкнул ворота.
Во внутреннем дворе тот самый молодой монах с отрубленной головой преспокойно подметал землю, а парочка паломников неподалёку стояла на коленях и жгла благовония. В главном зале настоятель Юаньцзин, которого в ту ночь беспощадно убили, сидел на подушке и вместе со своими учениками читал сутры. Лянь Дань замер... Мужчина как две капли воды был похож на того самого монаха, ворвавшегося в его покои в ту самую ночь... Но что-то в его серьёзном виде и странном проблеске сквозь полузакрытые глаза смущало юношу.
Сердце юноши бешено заколотилось. Трясясь от страха, он осторожно ступил во внутренний двор.
Лянь Дань перевёл взгляд на паломников и увидел женщину, спокойно поднявшуюся с подушки. Услышав шаги за спиной, она обернулась, встретившись с ним взглядом. При виде знакомой алой родинки дыхание гэра спёрло.
— Цинъюй, — прошептал он.
Женщина подошла к нему и вежливо поклонилась.
— Вчера я в спешке покинула обитель и совсем позабыла возжечь благовония. Вот и пришла наверстать упущенное.
Лянь Дань застыл и, пересилив себя, медленно кивнул.
Цинъюй мягко улыбнулась и, снова поклонившись, ушла. Лянь Дань долго смотрел ей вслед, пока та не скрылась за воротами храма, в то время, как ужас пробирался в самое сердце.
Пока никто не обращал внимания, он тихонько прошёл в задний двор, где царили мир и спокойствие. Два больших дерева раскинули густые ветви, отбрасывавшие тени на ухоженный огород.
Тишь да благодать.
Ни трупов.
Ни луж засохшей крови.
Ни гнилостного смрада разложения.
Только чистый аромат травы и благовоний.
Дрожащими ногами юноша толкнул дверь ряда комнат для медитаций и увидел покои, в которых он ночевал. Парень заглянул внутрь и заметил, что на месте кровати лежали только голые доски. Ванны для омовений тоже нигде не было видно. А на столе и стульях всё так же тихонько стоял чайник. Комната выглядела так, словно здесь никто никогда не жил.
Лянь Дань проверил комнаты Тан Хуа и Цинъюй... и заметил, что все покои словно кто-то вычистил. Так и не найдя зацепок, он медленно закрыл двери и покинул Горный храм.
Спустившись с горы, парень отправился к дому семьи Ли, возглавляемой Ли Фу — мужем Тан Хуа. Имение было простоватым, да и в семье, помимо главы, жили только родители и муж, который вошёл в семью полгода назад.
Когда Лянь Дань подошёл к дому, Тан Хуа просеивал бобы веялкой. Увидев его, юноша тепло поприветствовал гостя и, усадив на маленькую табуретку, налил воды. Родители мужа тоже вышли и вежливо поздоровались. Юноша сбивчиво ответил и потупил взгляд. Лянь Дань по натуре был робким и редко общался с чужими людьми. Но старики не придали этому значения и спокойно вернулись в дом.
Когда они ушли, Тан Хуа подставил табуретку, сел напротив и тепло взял его за руку. Юноша резко отдёрнул ладошку, но Тан Хуа не обиделся, лишь посмотрел на него.
— Что с тобой? Почему ты такой бледный? Заболел? — юноша заботливо поднял руку, чтобы проверить температуру гэра.
Лянь Дань застыл и рефлекторно увернулся.
Но Тан Хуа был упрямым малым. Он схватил его запястье одной рукой, а другой добился своей цели и коснулся его лба.
И на этот раз Лянь Дань не смог увернуться, ощущая на своём лице тёплую ладонь. Он робко посмотрел на юное и пылающее жизнью лицо Тан Хуа и, резко протянув руку, ущипнул его за щёку.
Муж Ли Фу вздрогнул, но ничуть не рассердился, лишь наклонился и легко коснулся лбом его лба, а затем, улыбнувшись, откинулся обратно на табурет.
— Славно. Жара нет, — перебирая бобы, поведал он. — Чего это ты вдруг решил заскочить? Что-то случилось?
— Той ночью... в Горном храме, — осторожно произнёс Лянь Дань. — Я стучался в твою комнату...
Тан Хуа моргнул.
— Правда? Я рано заснул и, видимо, не услышал.
Лянь Дань не отводил от него взгляда.
— Я стучал долго. Очень долго. Но в комнате было тихо.
Тан Хуа неловко почесал затылок и высунул язык.
— Ох, совсем забыл сказать. Я сплю как убитый! Мама всегда говорила, что даже если бы ночью меня украл вор, я бы ничего не заметил.
Худенький и робкий Лянь Дань беспокойно замер на табуретке, положив руки на колени... совсем как маленький, жалкий малыш.
Сердце Тан Хуа смягчилось.
— Что случилось? — тихо спросил он.
Пальцы гэра сжались.
— Утром... перед тем как вы спустились с горы... ты выходил из комнаты?
Тан Хуа задумался.
— Утром молодой монах принёс мне завтрак. Потом дал сутру, но я плохо читаю, поэтому едва не заснул от скуки. А потом меня попросили прополоть огород. Ну я и пошёл. В полдень поел в столовой с монахами. После мы снова читали сутры. Хм... а потом пришла твоя шумная свекровь с каким-то мужчиной и устроила переполох перед воротами храма. Ну а дальше настоятель велел мне и Цинъюй собрать вещи и спуститься с горы с твоей свекровью.
— Когда ты выходил... ты заметил что-нибудь странное? — спросил юноша.
Тан Хуа подумал и покачал головой.
— Ничегошеньки. Ну, не считая того, что двор блистал чистотой! Видимо, тот монах-подметальщик потрудился на славу! А весь двор пропах благовониями.
Вернувшись домой ни с чем, Лянь Дань лишь глубоко вздохнул.
А ночью, когда старая госпожа видела седьмой сон, юноша, изнывая от тревоги, по старой привычке прижал к груди поминальную табличку, беспокойно ворочаясь в постели.
Может быть... а может, и правда та ночь была всего лишь плодом его богатого воображения, смешанного со страхом?
Но любовные отметки на теле и боль внизу живота говорили об обратном.
В ту ночь всё было реальным.
Ужасающие сцены вспыхнули в памяти обжигающе опасным пожаром.
Лянь Дань задрожал и случайно прокусил губу.
Ворох мыслей терзал юношу.
Он не понимал, что происходит.
Что сон, а что явь.
Дни проходили как в тумане.
Пару дней спустя у перекрёстка в деревне вовсю гуляла молва о том, что Горный храм закрывает свои двери для паломников. Набирая воду, Лянь Дань невольно прислушался.
— И что нам теперь делать? — с тревогой пожаловался старик. — Кому молиться о детях? Идти больше некуда...
— Ничего не поделаешь, — вздохнул мужчина. — Настоятель Юаньцзин сказал, что в ближайшие два года на деревню обрушится бедствие. И во имя мира во всём мире храм закрывает свои ворота и будет молиться днями напролёт о манне небесной.
— Если бы я только знал, то отправил бы свою дочь туда ещё пару дней назад. Кто знает, сколько теперь придётся ждать...
Лянь Дань равнодушно прошёл мимо сплетников, но стоило ему немного отойти, как ужас сковал каждую клеточку его тела. Он чувствовал, что та самая странная ночь и внезапное закрытие храма как-то связаны.
Возможно... тот ад на земле не был плодом его воображения!
Десять дней спустя убитый горем Тан Хуа наведался в гости к Лянь Даню, сообщив, что Цинъюй из соседней деревни поскользнулась и утонула.
В голове юноши что-то щёлкнуло, и он долго не мог прийти в себя. Ночами напролёт его мучила бессонница. Стоило ему закрыть глаза, как в памяти всплывала та самая ночь.
Он разузнал, где похоронена Цинъюй... В глубине души Лянь Дань знал, что если он посреди ночи раскопает её могилу, то найдёт ответы на все вопросы.
Знойная погода обрушилась на бедную деревеньку ни свет ни заря. Нельзя медлить. Если он замешкается, тело разложится, и он уже никогда не узнает правду.
Но... Лянь Даню не хватило духу. Юноше оставалось лишь сжиматься под одеялом, обнимая поминальную табличку своего покойного мужа, каждую ночь, стиснув зубы, дрожать от страха.
Пока однажды ночью, примерно через месяц после возвращения с горы, юноша не почувствовал, как по телу пробежал холодок, пронзая живот невыносимой болью. Из ослабевших рук выпала табличка, с глухим ударом стукнувшись о пол.
Лянь Даню было настолько больно, что он даже подумал, что вот-вот умрёт.
Но юноша хотел жить.
Он не хотел умирать.
Гэр пополз к двери в отчаянной надежде позвать на помощь. Но едва он добрался до двери, как живот свело судорогой, и мир перед глазами потемнел.
Юноша не знал, сколько времени он провалялся без чувств. Медленно приходя в себя, он почувствовал тепло кровати под спиной и тихий шёпот, пронзивший оглушительную тишину. Когда парень с трудом попытался подняться, к нему подскочила госпожа Чэнь и, положив тяжёлую руку на плечо, уложила обратно.
— Лежи, — радостно пролепетала она. — Тебе нельзя вставать.
Лянь Дань в замешательстве посмотрел на неё, а потом перевёл взгляд на старого деревенского лекаря, стоявшего позади. Старая госпожа Чэнь села у кровати и неожиданно с нежностью погладила его по голове.
— Лянь Дань! — счастливо прокричала она. — Ты беременен! Ты носишь плоть и кровь моего дорогого сына!
В голове юноши опустело. Он с неверием посмотрел на радостную старуху и снова перевёл взгляд на пожилого врача. Лянь Дань уже много раз встречался с деревенским лекарем... Но сегодня... сегодня он показался ему каким-то странным.
Старик стоял и молча наблюдал. Встретившись с ним взглядом, он странно улыбнулся. А затем... ни с того ни с сего глубоко и почтительно поклонился Лянь Даню и принялся спокойно собирать свои вещи под пристальным взглядом гэра.
Лянь Дань прищурился, и его взгляд зацепился за запястье старика, выглядывавшее из-под рукава.
Примечания переводчика:
Ли Фу - глава семьи Ли, муж Тан Хуа.
李富 (Lǐ Fù)
Общий смысл:
«Ли Фу» — имя, в котором прямо заложено пожелание или предписание богатства. Это не поэтический образ, а скорее судьбоносная метка: человек, чьё существование связано с достатком, выгодой и накоплением.
Подушки для медитации.
В китайской буддийской традиции подушки для медитации имеют свою терминологию.
蒲团 (pú tuán) — круглая подушка для сидения. Название происходит от материала — рогоза (蒲). Аналог японского дзафу. Наполняют травой, хлопком или другими материалами.
拜壂 (bài diàn) — большая квадратная подстилка, которая кладётся под круглую подушку. Смягчает нагрузку на колени и лодыжки, защищает от холода пола. Аналог японского дзабутон. Название состоит из иероглифов «поклоняться» (拜) и «коврик» (壂).
Вместе они составляют полный комплект для медитации и ритуальных поклонов.
В древнем Китае, ещё до прихода буддизма, знатные люди сидели на циновках на полу, а не на стульях — это было частью строгого этикета. С распространением буддизма эта традиция органично соединилась с практикой медитации, и циновки трансформировались в специализированные подушки 蒲团 и 拜壂, сохранив древнюю культуру сидения на полу в ритуальной и монашеской среде.
http://bllate.org/book/17844/1707283
