— Довольно.
Император снова посмотрел на своего сановника, чье лицо было прекрасно, как лепесток лотоса, и подумал про себя: «Мальчишка. Снаружи опора империи, а внутри сидит маленький хулиган».
Сегодня он отбросил всякую сдержанность и наплевал на себя, но в этом была жесткая, несгибаемая сила: пусть даже кости переломают, а своих людей он спасет.
Должно быть, и впрямь загнали в угол так, что дальше некуда.
— С раной нужно что-то делать. Су-цин, позволь Лянь Чжуну позвать лекарей, пусть осмотрят тебя.
Су Тинъянь взмок насквозь, но не мог больше ждать. Он судорожно вцепился в руку императора, который уже собирался лично помочь ему подняться:
— Бися, прошу: дайте чэню три дня. Отсрочьте допрос Цуй Хуна. Позвольте чэню самому докопаться до правды!
Свет свечи вырезал его исхудалый силуэт и болезненную позу, точно набросок тушью, «прекрасный нефрит под осенним инеем».
Император наконец сдался и покачал головой. Похлопал его по руке, и жалость взяла верх над всем остальным:
— Что ж теперь скажешь... Су-цин, даю тебе три дня. Но если через три дня ты не сможешь снять подозрений с Цуй Хуна, тогда, даже если ты забрызгаешь кровью весь дворцовый зал, я больше не смягчусь.
Су Тинъянь, добившись своего, поспешно выпрямился на коленях, отбил последний поклон и, шатаясь как на ветру, поднялся, чтобы уйти.
Император оперся правой рукой о подлокотник резного кресла и разглядывал своего любимого талантливого слугу. Когда тот уже почти вышел из кабинета, он вдруг протяжно спросил:
— Су-цин, а стоит ли оно того? Ради одного Цуй Хуна?
Су Тинъянь замер на месте.
Он прекрасно понимал: как властный сановник, он не должен был так раскрываться перед императором. Не должен был показывать ему добрую, мягкую сторону своей души. И уж тем более не должен был позволять так легко нащупать свое дно.
Попросил раз, попросит и второй. Дал слабину — и вот уже козырь в чужих руках. Чем яснее государь видит твой предел, тем больше рычагов влияния у него появляется.
Он знал эти императорские приемы, но все же, обернувшись, отвесил глубокий поклон.
— Бися, чэнь делает это не только ради Цуй Хуна. Чэнь делает это ради себя. Дело затягивает многих. Если чэнь укроется за щитом самосохранения и допустит, чтобы суд был неправедным, а верность — запятнанной, тогда чэнь, даже без вины, будет заживо пригвожден как преступник. У чэня ничего нет за душой, только голова на плечах. И чэнь дерзнул кровью с этого чиновничьего халата обратиться к небу и земле, к народу и к бися. Все, чего чэнь просит, — чтобы сердце оставалось светлым. Тогда и смерть не страшна!
Император Цзинъу на мгновение замер. В его глазах не разобрать было чувств, и лишь тихий вздох сорвался с губ:
— Ступай. Я... буду ждать три дня.
Су Тинъянь поклонился еще раз и, волоча почти разваливающееся тело, опираясь на евнуха Лянь Чжуна, шаг за шагом двинулся прочь из кабинета.
Система: 【Поздравляем игрока! Вы блестяще справились с этим кризисом, выиграли время для жизни таланта «Цуй Хун». Баллы обаяния +500. Получено достижение: «Кровью испросить правду»! В случае успешного спасения Цуй Хуна будет начислено значительное количество дополнительных баллов!】
Су Тинъянь шумно выдохнул. Сердце чуть отпустило. Его и впрямь ударило настоящей каменной глыбой, и сказать, что не больно, было бы враньем.
Рана оставалась открытой, и кровь свободно стекала между пальцев, которыми он зажимал рану. В свете заходящей луны это напоминало томный и до странности яркий грим на лице.
Едва выйдя за дверь, он заметил в отдалении непрошеного гостя — Лу Сюаня. Тот стоял неподвижно в тени, в черном плаще, почти сливаясь с густой зимней ночью.
Он был один, без сопровождения, и, казалось, прождал уже долго. Черный ворот пропитался ночной влагой. Тусклый свет дворцовых фонарей стекал по его холодному, красивому профилю, а взгляд, точно у затаившейся змеи, намертво вцепился в Су Тинъяня, который, шатаясь, вышел из дверей.
Заметив багровый след на лбу и запекшуюся кровь, Лу Сюань стиснул пальцы с такой силой, что ногти едва не прорвали кожу на ладони.
Евнух Лянь Чжун, увидев Лу Сюаня, содрогнулся, и рука, поддерживавшая Су Тинъяня, дрогнула.
Су Тинъянь на миг замер, а затем пошел дальше, притворяясь, что не замечает его. Сейчас он был вымотан до предела, и у него решительно не оставалось сил на этого мутировавшего змея.
Однако Лу Сюань шагнул вперед и преградил ему путь.
— Что это у тебя на лбу?
Су Тинъянь поднял глаза. Капелька крови застыла на щеке. Притворяться больше не было сил, и он язвительно усмехнулся:
— А разве не вы, Лу-дажэнь, меня до этого довели?
Евнуху Лянь Чжуну показалось, что из глубины глаз стоявшего напротив человека ударили две ледяные молнии, пронзительные, как осенний холод, пробирающий до костей. Он снова вздрогнул.
Но стоило моргнуть — и все исчезло, будто примерещилось.
Лу Сюань, не дождавшись ответа от Су Тинъяня, обратился к евнуху:
— Лянь-гунгун, эту рану Су-дажэню нанес государь?
Это была разыгранная перед императором сцена: он и Су Тинъянь оба понимали это без слов. Лянь Чжун, как ближний евнух, разумеется, знал волю императора. Отирая со лба испарину, он покивал и вздохнул:
— Лу-дажэнь, прошу вас, не расспрашивайте больше. Су-дажэню нужно немедленно заняться раной, позвольте ему скорее покинуть дворец и получить помощь.
Су Тинъянь мягко отстранил руку Лянь Чжуна и встал лицом к Лу Сюаню.
— Лу-дажэнь, вы, верно, явились сюда ночью, чтобы посмотреть на позор бэньгэ. Позор увидели? Теперь дайте пройти.
С него лил пот, после всех этих коленопреклонений и криков одежда пришла в полный беспорядок. Даже обычно безупречные длинные волосы сбились в спутанные пряди. Он был жалок донельзя — и донельзя же прекрасен в этой муке. Образ ясной луны был втоптан в грязь.
Лу Сюань смотрел на него, и не было в этом взгляде ни брезгливости, ни злорадства. Сердце его разрывалось от боли.
Не находись они сейчас у дверей императорского кабинета, не стой рядом всесильный глава дворцовых евнухов, он бы уже давно шагнул вперед и заключил его в объятия.
— Су Тинъянь, — он сдержал чувства, но глаза, всегда полные то нежности и смеха, то глубокого расчета, теперь сгорели дотла. Осталась одна чернота. — Я от чистого сердца тревожусь о тебе, а ты непременно хочешь меня разозлить. И еще так над собой измываться?
— Измываться?
Су Тинъянь усмехнулся, но улыбка тут же отозвалась болью, и брови на миг сошлись.
— По сравнению с методами Лу-дажэня, которые в два счета ломают людям семьи и губят жизни, разве важная моя маленькая рана?
Он помолчал и продолжил:
— К тому же моя кровь пролита ради справедливости, ради того, чтобы защитить человека, который не заслужил смерти! А вот за что кровь на ваших руках, Лу-дажэнь?!
При мысли о том, что Цуй Хун сейчас мучается в Северном следственном приказе, Су Тинъяня захлестнула ярость, и он не желал дарить этому человеку ни капли приязни.
Двое скрестили словесные клинки, и никто не уступал. Стоявший рядом Лянь Чжун уже почти оседал на землю от ужаса.
Лу Сюань, будто получив удар ножом в самое сердце, рассмеялся от бешенства:
— Су Чжао! Ты думаешь, эта жалкая игра в мученика вызовет жалость бися? Думаешь, я от этого стану мягче? Думаешь, так ты раскроешь правду и спасешь Цуй Хуна?! С таким мелким умом пытаться защитить в этом пожирающем людей дворце то, что тебе дорого… это уже не наивность, это глупость!
Тело Су Тинъяня было слабо, но хребет не гнулся ни на йоту.
Он посмотрел на Лу Сюаня и лишь сказал:
— Смогу я или нет, не тебе решать. Лу Сюань, воин погибает в битве, гражданский слуга — от доноса. Хочешь ударить по моим людям, тогда сперва придумай, как убить меня. Пока я могу дышать и говорить, я не сдамся. И уж тем более не пощажу тебя. Можешь рычать и запугивать сколько угодно, я собак не боюсь!
Зрачки Лу Сюаня сузились. Он рванулся вперед и, не раздумывая, схватил Су Тинъяня за запястье, отчего Лянь Чжун едва не вскрикнул.
— Лу-дажэнь! Су-дажэнь ранен, прошу вас, осторожнее!
Су Тинъянь тоже не желал, чтобы Лянь Чжун оставался свидетелем этой сцены, и обратился к нему:
— Благодарю, гунгун, дальше я сам. Прошу вас, возвращайтесь.
Услышав это, Лянь Чжун будто обрел высочайшее помилование. Он и без того не знал, куда деваться, до смерти боясь услышать лишнее. Он поспешно ответил:
— Тогда цзацзя[1], не смеет больше мешать господам. Су-дажэнь, займитесь раной как можно скорее!
Как только глава дворцовых евнухов ушел, Лу Сюань перестал сдерживаться и рывком утянул Су Тинъяня в тень.
Сам он был красив лицом, но высок ростом, широк в плечах и длинноног. Одной рукой он зажал плечо Су Тинъяня, другой стиснул его запястье так, что почти закутал стоявшего перед ним человека в самого себя.
— Су Тинъянь, ты и впрямь думаешь, что я не могу тебя убить? Ты вымолил три дня, ну и что? Да пусть хоть тридцать — ты думаешь, тебе по силу перевернуть положение на доске? Ты проиграл эту партию в первый же ход, а теперь лишь впустую бьешься!
Су Тинъянь не вырывался и не боялся боли. Его глаза по-прежнему горели, как холодные звезды.
— О какой партии говорит Лу-дажэнь? О той, где вы сколачиваете клики, разворовываете казну и губите человеческие жизни?
Он перевел дыхание, и ледяной воздух проник в горло, вызвав неудержимый кашель. В тишине ночи он прозвучал особенно громко.
— Запомни: с тех пор как я, Су Тинъянь, вступил в эту игру, я пришел не выигрывать по вашим грязным правилам. Я пришел перевернуть доску!
Услышав его громкий кашель, Лу Сюань невольно разжал пальцы. Он хотел опустить голову и сказать что-то заботливое, но слова, дойдя до горла, разбивались о этот колюще-режущий взгляд.
Наконец он не выдержал и отпустил плечо Су Тинъяня, потянувшись пальцами к ране на лбу:
— Неужели тебе не больно?
Су Тинъянь уклонился и посмотрел на него с кривой усмешкой:
— Так интересно, больно или нет? Может, в следующий раз сами подставите лоб?
С тех пор как он вошел в эту игру, он еще не терпел такого крупного поражения. В душе Су Тинъянь поклялся: он заставит Лу Сюаня расплатиться. Сегодня ударили его, но в следующий раз ударят Лу Сюаня, и непременно рукой самого императора!
Из его уст никогда не вылетало приятных слов. Услышав эти слова, Лу Сюань не отступил, а, напротив, шагнул ближе и, раздвинув бедра Су Тинъяня своим коленом, выдохнул:
— Если ты не умеешь говорить как следует, я сегодня тебя научу.
Су Тинъянь замер и попытался выдернуть запястье назад, но рана и болезнь отняли все силы, и он не мог освободиться. Только теперь он осознал, насколько опасной стала эта поза.
Он бросил настороженно:
— Лу Сюань, ты с ума сошел?! Мы во дворце!
— Я сошел с ума? Су Тинъянь, а кто меня довел?! Ты же так хорошо умеешь соблазнять!
Лу Сюань подхватил его за талию. Он хотел всего лишь расспросить о боли и позаботиться, но едва этот нефритовый человек оказался в его руках, его сердце вспыхнуло пожаром.
Он решил идти до конца и опустил голову для поцелуя:
— Не дергайся. Дернешься — будет больно.
Су Тинъянь распахнул систему и разразился бранью: «Ты же говорила, что никто не может меня принудить?!..»
Система меланхолично отозвалась: 【Поцелуй без согласия в категорию принуждения не входит.】
Су Тинъянь: «А ты, черт тебя дери, раньше не могла об этом сказать?!»
Система: 【А вы и не спрашивали, игрок.】
— Тинъянь, я только поцелую, ничего больше не сделаю. Если ты будешь послушным, я пощажу этого Цуй Хуна... Все, что захочешь тебе отдам. Хочешь, чтобы я больше не сколачивал клик, и я послушаюсь, хорошо? Только не дергайся...
Дыхание того, кто привык обуздывать страсти, — самое сильное приворотное зелье. Лу Сюань полной грудью вдыхал аромат «Безмолвия тысячи вершин», и даже звук его дыхания отливал расплавленным золотом. Ему казалось, что в самой сердцевине его костей бушует пламя.
Он был уже не Лу Сюанем, а Лу Сюанем в огне.
Су Тинъянь, истекая холодным потом от боли, запрокидывал голову, хаотично уклоняясь, и чувствовал, как обжигающее дыхание Лу Сюаня уже коснулось его шеи.
Выбора не оставалось. Он взял и со всего размаху врезал кровоточащим лбом прямо в грудь Лу Сюаню.
Лу Сюань ощутил, как воздух перед ним разорвался. Лоб Су Тинъяня был тверже камня и крепче оружия. От удара Лу Сюань отшатнулся. Будто тяжелый предмет обрушился ему в грудную клетку: перехватило дыхание, и от боли он не мог вымолвить ни слова.
А Су Тинъянь наконец вырвал руки и не думая влепил ему пощечину. Удар рассек воздух, в него ушла вся оставшаяся сила, и сразу после он едва не рухнул.
Шатаясь, он попятился, уже готовясь встретить жесткую землю.
Но в головокружении, когда небо и земля менялись местами, он вдруг уловил запах — сильный, чисто мужской, пропитанный феромонами. Поднял глаза и встретился взглядом с тем, кто смотрел на него сверху вниз.
Это был Ли Сюнь. Невесть когда появившись на дворцовой дороге, он стоял все в том же своем неизменном халате с летучими рыбами, с поясным мечом «Сючунь».
Просторное змеиное платье туго натянулось от резкого движения, обнажая под рукавом смуглое запястье, сплошь покрытое старыми шрамами.
Подхватив Су Тинъяня и удержав от падения, он произнес:
— Су-дажэнь.
Су Тинъянь процедил сквозь зубы:
— Отпусти!
Ярость клокотала в нем так, что, казалось, влепи он Лу Сюаню еще сотню пощечин — и то не выплеснет свой гнев.
Ли Сюнь, однако, возразил:
— Су-дажэнь, в запретных дворцовых пределах хвататься и тянуть друг друга, пожалуй, неподобающе.
Лу Сюань получил пощечину, но и тени смущения не выказал. Стоило ему столкнуться с Су Тинъянем, как его нрав смягчался на все десять долей и по ветру летел на три чжана вперед.
К тому же реакция Су Тинъяня казалась ему все более прелестной. Он принимал это за любовную игру, собирался поиграть в «отступить, чтобы заманить», и ни на грош не воспринимал угрозы Су Тинъяня всерьез.
Но вмешательство Ли Сюня вырвало из него ледяную усмешку. Внутри будто поднялась необъяснимая, темная ярость: так выглядит бурный поток в тесном русле, готовый вот-вот прорвать берега.
— Ли-чжихуйши? Разве сейчас тебе не полагается быть в Северном следственном приказе и допрашивать преступника Цуй Хуна? Что ты здесь делаешь?
Ли Сюнь проигнорировал его колкость и обратился к Су Тинъяню:
— Су-дажэнь, в Северном следственном приказе есть детали по делу Цуй Хуна, которые требуют вашего присутствия для проверки.
Су Тинъянь ответил:
— Дай мне еще влепить ему пару пощечин. Или сам влепи. Иначе не пойду!
Ли Сюнь:
— Это бессмысленно, Су-дажэнь.
Су Тинъянь хотел приложить еще усилий, но то ли удар лбом вышел чересчур жестоким, то ли жар вернулся с новой силой, но перед глазами поплыла чернота, и вместо того чтобы вырваться из рук Ли Сюня, он оказался стиснут еще крепче.
Даже такой всевластный злодей, как Лу Сюань, способный одной рукой закрыть небо, при виде этой сцены едва удерживал маску приличий.
В этот миг система выдала: 【Объект покорения «Ли Сюнь» зафиксировал: игрока оскорбил Лу Сюань + игрок исключительно прекрасен в боевых ранениях. Это вызвало сильное желание защищать. Благосклонность Ли Сюня +100! Баллы обаяния +1000!】
【Лу Сюань испытывает враждебность из-за вмешательства Ли Сюня. Поздравляем игрока с достижением «Тройная бойня»! Дополнительно баллы обаяния +1000! Продолжайте в том же духе! Чем больше таких сцен, тем скорее откроется достижение «Всеобщий любимчик не на словах, а на деле» и навык «Фильтр всех гражданских и военных чинов»!】
Слушая этот бесконечный поток слов, Су Тинъянь и сам мысленно восхитился собой: видно, само небо посылает ему эти бойни. Он ни одного объекта покорения толком и не пытался завоевывать, а сцены ревности возникают сами собой.
Лу Сюань, не отрываясь, смотрел, как Ли Сюнь прижимает Су Тинъяня к себе. Взгляд его сделался мрачен до жути.
Появление Ли Сюня сломало его расчеты и к тому же означало, что у императора, возможно, есть какой-то свой план. Лу Сюань прекрасно знал: Ли Сюнь — государев клык и коготь, верен одному лишь императору и, если он вмешивается сейчас, это дорогого стоит.
— Ли Сюнь, ты и впрямь решил встать у меня на пути?
Ли Сюнь даже в лице не изменился и лишь еще плотнее притянул Су Тинъяня к себе:
— Лу-дажэнь, если вы и впрямь желаете добра Су-дажэню, сейчас не время его удерживать.
Ли Сюнь на своем веку провернул не меньше темных дел, чем Лу Сюань. Если Лу Сюань был змеем и ядовитой пиявкой, то Ли Сюнь — диким волком и злобным тигром.
А потому он никогда никого не боялся, и перед Лу Сюанем тоже не выказал ни капли страха.
Чем сильнее Су Тинъянь вырывался, тем крепче Ли Сюнь сжимал хватку, и тем зеленее делалось лицо Лу Сюаня. И если бы не правило «ранишь врага на тысячу, а себя на десять тысяч», Су Тинъянь с удовольствием задержался бы еще, чтобы полюбоваться этим бесподобным спектаклем на лице Лу Сюаня.
По смутной памяти он нащупал то место на руке Ли Сюня, где у того была рана, и со всей силы крутанул.
Ли Сюнь наконец издал сдавленный стон и выпустил его.
— Идем или нет? — холодно бросил Су Тинъянь.
Лу Сюань, пронзенный этим ледяным взглядом, хотел еще что-то сказать, но Су Тинъянь опередил его:
— Лу Сюань, я считал тебя человеком. Считал противником, которого стоит принимать всерьез. Но сегодня ты не отнесся ко мне как к человеку, и к себе самому — тоже. А раз так, продолжай же быть скотом. Но смотри, не дай мне шанса, иначе я непременно покажу тебе, чем оборачивается надругательство над высшим сановником!
При Ли Сюне Лу Сюань, сколько бы еще ни хотел сказать, больше не мог выдавить ни слова.
Су Тинъянь как ясная луна ранит его, и как злой дух исцеляет.
Неужто тот и впрямь не понимает, чего в нем больше — ненависти или одержимости?
Но лишние слова бесполезны. Поняв, что тот ожесточился и больше даже не взглянет на него, Лу Сюань не стал продолжать. Только взгляд его еще больше помертвел, а затем он развернулся и растворился в тенях дворцовой стены.
Как только он ушел, Су Тинъянь наконец выдохнул.
Он повернулся к Ли Сюню и вдруг улыбнулся. Его улыбка в этот момент была точно бегония, расцветшая на бескрайнем снегу лишь на мгновение:
— Ли-чжихуйши, а вы храбрец. Так оскорбить Лу-дажэня. Если в будущем клика Лу начнет мстить, я вам помогать не стану.
Ли Сюнь наконец серьезно посмотрел на него, не понимая, как этот всегда безупречный и чистый, как орхидея, Великий секретарь Внутреннего кабинета довел себя до такого чудовищного состояния.
— Вы еще можете улыбаться?
— Кха, кха-кха... — Су Тинъянь улыбнулся еще шире. — Почему же не могу? А что, вы тоже пришли посмотреть, как я плачу?
— Су-дажэнь сейчас не плачет, но боюсь, что скоро не сдержится.
Ли Сюнь вдруг протянул руку и взялся за его исхудалое плечо. Под пальцами проступили кости, острые до боли. Казалось, они вот-вот прорвут тонкую, бледную до синевы кожу.
Он холодно произнес:
— Радуйтесь, что однажды спасли мне жизнь.
Су Тинъянь поднял бровь и небрежно бросил:
— Думаете, вы сейчас были героем, спасающим красавицу? И без вас Лу Сюань ничего бы мне не сделал.
Ли Сюнь убрал руку:
— Я говорил не об этом. Если бы не моя благодарность за прошлое, Цуй Хун не дожил бы до этого часа.
Улыбка Су Тинъяня мгновенно погасла:
— Что вы с ним сделали?
Ли Сюнь впервые видел его в таком волнении. Будто человек, только что не стоявший на ногах без поддержки, был лишь иллюзией.
Он ответил:
— Выбраться живым из тюрьмы Северного следственного приказа — уже удача. Су-дажэнь, неужели вы думали, что мы, Гвардейский отряд, приглашаем людей на чай с душевной беседой?
Су Тинъянь мгновенно понял, что стояло за этими словами.
Цуй Хуна уже пытали. И, судя по всему, жестоко.
Мысли его смешались в кучу. На сердце будто повесили колокол, и от удара в голове загудело еще сильнее.
Неужто после всей этой безумной гонки жизнь Цуй Хуна все равно не спасти?
Он бросил:
— Я должен его видеть!
— Само собой, — Ли Сюнь, глядя, как он сгорает от тревоги за какого-то мелкого подчиненного, не удержался и добавил: — Я, собственно, и пришел, чтобы отвести вас к нему.
Эти слова были как дождь после долгой засухи. Су Тинъянь ни на миг не замешкался:
— Тогда идем прямо сейчас!
Ли Сюнь покосился на жуткую рану у него на лбу, хотел сказать, чтобы сначала ее обработали, но промолчал и зашагал впереди.
Они покинули дворец через боковые ворота. В ночной тьме их уже ждала черная карета без всяких опознавательных знаков.
В карете Ли Сюнь, невесть о чем думая, вдруг прервал молчание:
— Никогда бы не подумал. Су-дажэнь с виду такой нежный, а внутри — удивительно острый.
Лоб Су Тинъяня сегодня уже натерпелся сверх всякой меры, в голове мутилось, и отвечать на эту непонятную насмешку у него не было ни сил, ни желания.
Он промолчал, но система не промолчала: 【Объект покорения «Ли Сюнь» обнаружил скрытую в игроке беспощадную хватку. Это пробудило в нем острейший интерес. Ему нравятся красавцы с волей к доминированию, высокомерные не по вкусу. Поздравляем! Благосклонность Ли Сюня еще +200, баллы обаяния +1000!】
Су Тинъянь выругался вслух:
— Да пошел ты.
Он всегда верил: если держать ругань внутри, сердце загрязняется.
Сегодняшние действия Лу Сюаня и так уже его взбесили, а теперь еще и Ли Сюнь вылез. Оставалось лишь молиться, чтобы дальше не вкрутили какую-нибудь новую мерзость.
Спустя долгое время карета наконец остановилась. Ли Сюнь вышел первым, Су Тинъянь — следом.
Перед ними были не величественные ворота управы, а узкая железная дверь в высокой глухой стене.
Никакой стражи, лишь два тусклых желтых фонаря качались на ночном ветру. Это и был задний вход в Северный следственный приказ — место, к которому простые люди не смели и близко подойти и чье название заставляло бледнеть гражданских и военных чинов.
Железная дверь с лязгом отворилась, открывая за собой непроглядную, бездонную тьму. Ли Сюнь посторонился, приглашая Су Тинъяня войти.
Едва он переступил порог, температура упала до ледяной, пронизывающей до мозга костей, словно солнце никогда не заглядывало в эти стены.
Проход был узким и длинным. По стенам стекала вода, и воздух был пропитан густой смесью крови и безнадежности, давившей на грудь.
Масляные светильники попадались редко, и в их рваном пламени все вокруг тонуло в холодных бликах, а человеческие тени тянулись и колыхались, точно призраки.
Здесь должно было быть тихо до жути. Но если вслушаться, из глубины долетали приглушенные стоны, крики и лязг цепей, волочимых по каменному полу.
Рана на лбу Су Тинъяня пульсировала все сильнее. Он, сдерживая дурноту, шагал за Ли Сюнем по коридорам, запутанным как лабиринт.
Наконец они остановились перед массивной железной дверью с единственным смотровым окошком размером с ладонь.
Ли Сюнь не сразу отворил ее, а обернулся к Су Тинъяню. Даже пламя светильника не могло разогнать мрак на его красивом лице.
— Су-дажэнь, приготовьтесь.
Су Тинъянь, вдыхая зловещий воздух, кивнул.
⚠️ Предупреждение: в следующем фрагменте присутствуют сцены пыток и жестокого обращения, переводчик спрятал его под белым шрифтом. Если эти темы для вас чувствительны, пожалуйста, пропустите данный отрывок.
Железная дверь отворилась, и наружу хлынула волна запахов — еще более сильная смесь крови, горелого мяса и нечистот, от которой он едва не задохнулся.
Камера была небольшой. Четыре каменные стены, стойки с орудиями пыток до самого верха.
А в центре стояла деревянная рама, и на ней, растянутый цепями, висел человек.
Это был Цуй Хун.
Су Тинъянь узнал его не сразу.
Чиновничий халат на Цуй Хуне превратился в клочья и насквозь пропитался темно-красной кровью.
Волосы разметаны и закрывали почти все лицо. То, что виднелось, — распухшие, посиневшие черты, у рта и носа запекшиеся черно-красные сгустки.
Голова безжизненно упала на грудь, дыхание едва прощупывалось, и только чуть заметное движение грудной клетки говорило, что он еще жив.
Но страшнее всего были руки. Пальцы раздулись и почернели, под каждым ногтем темный кровоподтек, на кончиках — белесые проблески кости. Это были следы пыток тисками.
Голени его были опущены в ледяной чан, вода в нем помутнела и источала смрад.
А обнаженные грудь и спина сплошь покрыты следами плетей. Где-то края ран вывернуты наружу и уже не кровоточили, где-то еще сочились капли крови.
На плече, обращенном к жаровне, чернел выжженный след от клейма.
Су Тинъянь застыл. Его пробрало ледяным холодом до костей.
Он был современным человеком. По телевизору он повидал всякое. Он и предполагал, что Цуй Хуна будут пытать.
Но когда он увидел это воочию, зрение и обоняние разом ударили с такой силой, что в груди сдавило до полной невозможности дышать.
Ради того, во что верил, он мог быть жесток к себе. Но когда перед ним был человек, который пошел за ним и которого превратили в это, ярость и стыд грозили поглотить его целиком.
Он шагнул вперед. Голос дрожал так, что кашель не мог его заглушить:
— ...Лао[2] Цуй?
Услышав знакомый голос, тело, казалось уже утратившее сознание, едва заметно шевельнулось.
Цуй Хун и сам не знал, жив он или уже умер. С трудом он поднял голову, и ему почудилось, будто луч света с тридцать третьего неба пробился до самого дна преисподней, просочился сквозь спутанные пряди и достиг глазниц, которые от боли было не разомкнуть.
Когда-то эти глаза были полны строгости и достоинства. Теперь в них зияла пустота. И лишь когда он узнал Су Тинъяня, в них на миг вспыхнул слабый, едва тлеющий уголек.
Он разомкнул губы и, казалось, хотел что-то сказать, но вырвались только обрывки сдавленного дыхания и кровавая пена.
Су Тинъянь уже не думал ни о чем. Он рванулся вперед, хотел коснуться Цуй Хуна, но замер, боясь причинить ему еще большую боль.
— То... письмо...
Каждое слово было выдавлено из запредельной муки.
Услышав эти едва различимые хрипы, Су Тинъянь торопливо закивал:
— Я знаю... та тайная переписка — подделка. Вас подставили. Я знаю... дажэнь верит вам. Я верю вам!..
Ли Сюнь стоял, прислонившись к двери, и сперва лишь презрительно кривился на эту сцену преданности. Но в следующее мгновение Цуй Хун вдруг засмеялся.
Смех был жуткий, неестественный, на грани человеческого, точно крик совы и завывание призрака, мечущиеся эхом.
Цуй Хун смеялся, едва переводя дух:
— ...Бла... годарю... дажэня...
Су Тинъянь приник к пыточной раме, хрипло и надсадно засмеявшись в ответ. И в этот миг еще нашел в себе силы на озорство:
— Старина Цуй, твой дажэнь зовется Су, а не Се...[3]
Шутка была до жути плоской, но оба не могли остановиться. Так они и хохотали, начальник и подчиненный, а Ли Сюнь молча стоял в стороне и смотрел.
Когда они уже вдоволь навеселились среди горя и несчастный израненный гражданский чиновник едва не потерял душу от смеха, Су Тинъянь обернулся к Ли Сюню и спросил:
— Ли-чжихуйши, у вас тут найдется что-нибудь поесть?
Су Тинъянь смотрел на запекшиеся, окровавленные губы Цуй Хуна и понимал: с тех пор как его схватили, он, скорее всего, и капли воды не проглотил. А после таких пыток даже железное тело не выдержит.
Сейчас главное — хоть как-то поддержать его.
Ли Сюнь не ответил, а лишь обернулся и сделал жест в сторону темного коридора.
В тот самый миг, когда он отвернулся, Цуй Хун из последних сил быстро прошептал Су Тинъяню на ухо три слова. А когда Ли Сюнь обернулся обратно, они уже опять, как ни в чем не бывало, тряслись от смеха и задыхались.
Вскоре тюремщик принес чашу с жидкой, мутной похлебкой неопределимого цвета и кусочек холодной пампушки. Казалось, это были объедки с чужого стола.
— Только это, — голос Ли Сюня был немногим теплее, чем воздух пыточной. — Тюрьма вам не трактир.
Су Тинъянь не привередничал. Он принял грубую глиняную чашу. Похлебка была мутная, отдавала кислым, но сейчас было не до того. Он лишь коротко кивнул Ли Сюню в качестве безмолвной благодарности.
Осторожно склонившись к Цуй Хуну, он попытался влить ему в рот хоть немного жидкости. Но челюсти Цуй Хуна были плотно сжаты, сознание то возвращалось, то уходило. Влитое в рот стекало по уголкам губ вместе с кровью, и зрелище становилось еще более жутким.
Су Тинъянь пробовал снова и снова, почти без толку. На лбу выступила испарина, да и собственные раны и болезнь давали о себе знать: руки дрожали.
Тут протянулась чужая рука с четко очерченными костяшками и забрала у него чашу.
Су Тинъянь опешил.
Ли Сюнь без всякой нежности зажал челюсть Цуй Хуна в руке, заставляя его приоткрыть рот, и другой рукой прижал край чаши к губам. Половина ледяного варева одним рывком ушла внутрь.
Цуй Хун поперхнулся и зашелся кашлем, но хоть что-то проглотил.
Су Тинъянь нахмурился:
— Полегче!
— Так он не умрет, — Ли Сюнь бросил пустую чашу в сторону. Тон был равнодушный, и он даже не взглянул на нахмуренного красавца рядом.
Получив немного еды, Цуй Хун слегка ожил. Су Тинъянь принялся крошить затвердевшую пампушку и кусочек за кусочком скармливать ему.
Цуй Хун с трудом глотал размоченные крошки и смотрел в это сосредоточенное, встревоженное лицо. Жар и острая боль бросали его сознание от ясности к туману, но этот благородный, залитый кровью лик вдруг наложился на самый теплый и самый мучительный образ из самой глубины его памяти.
Его бросало из жара в холод, щеки горели огнем, а он все бормотал своему начальнику несвязные глупости:
— Дажэнь... вы сейчас... прямо как моя матушка. В детстве... когда меня били, она тоже... вот так же... кормила.
Он вспомнил ранние годы: каждый раз, когда отец избивал его за провинности, мать точно так же, ложку за ложкой, вливала в него еду.
Рука Су Тинъяня, крошившая пампушку, дрогнула. Внутри резко, до боли сжали сердце, и эти слова, «когда меня били», на фоне израненного тела прозвучали особенно страшно.
Если бы его мать увидела его сейчас… какое бы это было горе.
Вот только он не знал, что у Цуй Хуна уже не было матери.
Су Тинъянь долго молчал, пока не проглотил ком в горле, и через силу, с напускной легкостью, ответил:
— Тогда назови меня папашей, и дажэнь будет тебя так кормить каждый день.
«...Каждый день...» — пронеслось в голове Цуй Хуна, и глаза его расфокусировались. Он и сам не знал, смеет ли он со своей ничтожной жизнью надеяться на это «каждый день».
Будто угадав его мысли, Су Тинъянь скормил ему последний кусочек, а затем крепко вцепился в ледяную пыточную раму. Взгляд его пронзал тучи и разрывал ночь, точно луч небесного света, и падал в самые глубины умирающих глаз Цуй Хуна, разгоняя тьму.
— Цуй Хун, слушай меня. С тех пор как ты пошел за мной, твоя жизнь принадлежит мне. Владыка Ада теперь не твой начальник. Твой начальник — я! Я сказал, что ты не погибнешь, значит, не погибнешь! Даже если дажэнь не сможет тебя спасти, жизнь за жизнь. Умру я, но не ты!
От этих чеканных, как сталь, слов в памяти Цуй Хуна всколыхнулось давнее прошлое.
Он не испытывал такой боли уже много лет. Когда его родители были живы, его дом не походил на эту мрачную тюрьму. Это был светлый, теплый дом в Цзяннани.
Внутри всегда было уютно и пахло едой.
Отец его был известным ученым, человеком честным и неподкупным, небогатым, но прямых правил. Мать — мягкой и достойной женщиной, которая умело вела хозяйство.
Он был единственным сыном и рос в любви.
Помнилось, как однажды он расшалился и опрокинул любимую тушечницу отца. Разгневанный отец бил его линейкой по ладоням, и он рыдал, захлебываясь. А мать, роняя слезы, ложечку за ложечкой остужала рисовый отвар и кормила его: «Не плачь, Хун-эр, хочешь кушать? Мама рядом...»
Отец учил его грамоте и говорил: «Благородный муж любит богатство, но добывает его праведным путем». Учил, что чиновник должен быть «с чистым ветром в рукавах и ясной луной за пазухой».
А потом отец отказался мараться в общем потоке и настоял на разоблачении казнокрадства местного начальника округа. Тот вступил в сговор с вышестоящими, сфабриковал обвинение, и отца бросили в тюрьму.
Все имущество в мгновение ока конфисковали, уютный дом заклеили казенными печатями.
Мать вместе с ним оббивала пороги, терпя презрение и угрозы. И вот одной ночью, в метель, на последние деньги купив чашу горячего отвара, она, как прежде, кормила его, а слезы лились не переставая: «Хун-эр, запомни слова отца. Живешь на свете один раз, так умри с чистой совестью!»
Та похлебка стала последней едой, которой накормила его мать. Наутро он нашел ее в заброшенной лачуге за городом: она повесилась на балке, смертью засвидетельствовав правду, и выкрикнув так о своей невиновности.
С тех пор как она умерла, никто больше не смотрел на него с такой заботой. Никто не кормил его с ложечки.
И вот теперь, сквозь слипшиеся от крови пряди, он смутно различал стоящего перед ним человека.
Это был его начальник. И это был хороший чиновник — тот, кто не пожалел собственного лба, кто потерял лицо перед императором, лишь бы спасти подчиненного.
Глядя на Су Тинъяня, Цуй Хун больше не мог смеяться.
Так надолго похороненное прошлое в этот предсмертный миг хлынуло вскрывшейся рекой, и земля с небом сотряслись.
Слезы пополам с кровью потоком хлынули из распухших глаз. Из последних сил он, захлебываясь, вытолкнул наружу боль, копившуюся на дне души долгие годы:
— Дажэнь... если я... если я сейчас умру, мне не будет стыдно... не стыдно будет смотреть в глаза отцу и матери... Дажэнь... не вините себя. Для сягуаня... умереть без сожалений... Когда я пошел за вами, я уже... давно написал прощальное письмо... Оно лежит на столе в Департаменте...
В тот самый вечер, согласившись вступить в Ревизионный департамент, Цуй Хун уже написал завещание.
По правде сказать, все они в Департаменте уже написали завещания. Никто не жалел. Никто не боялся.
Чтобы сражаться с кликой Лу, нужно было не бояться смерти.
Произнеся это, он, как свеча, выгоревшая до последней капли воска, уронил голову набок и окончательно провалился в беспамятство.
Су Тинъянь не произнес ни слова. Пыточная была глухо закупорена, и даже если бы снаружи взошло солнце, внутри все равно стоял непроглядный мрак.
Он тихо протянул пальцы. Рука дрожала. Прошло немало времени, прежде чем он осмелился стереть кровавые слезы с уголков глаз Цуй Хуна.
Ли Сюнь, скрестив руки, стоял у стены и, видя, что тот собирается уходить, спросил:
— Всего три дня. Думаете, и впрямь сможете его спасти?
Су Тинъянь замер. Хотел ответить, но не проронил ни слова.
Потому что сейчас он не мог говорить. Он боялся, что если откроет рот, то разрыдается.
Он покинул этот сущий ад на земле, и только в своей карете наконец дал волю чувствам и крепко зажмурился.
Настройки системы он уже давно изменил, и теперь она не выскакивала сама, не нарушая его игрового опыта.
Но таким она видела его впервые и не удержалась: 【Игрок, почему вы плачете?】
На самом деле он не плакал. Он просто положил на глаза носовой платок.
Не плакал. Платок даже не намок.
Это просто игра. Он всегда отдавал себе в этом отчет. Все эти NPC или безымянные прохожие в его глазах были не более чем набором данных.
Но сейчас впервые… впервые у него возникло чувство, что все они — живые люди.
Если он не спасет Цуй Хуна, сюжетный квест будет провален, достижение не получено, один талант потерян, в худшем случае — все баллы обнулятся.
Но для Цуй Хуна это было не так. У него были идеалы, устремления. Он был хорошим чиновником. Существовал ли он на самом деле или нет, но в этом игровом мире он был живым, реальным человеком.
Это не данные. Это человеческая жизнь...
Су Тинъянь откинулся на стенку кареты. Пальцы то сжимали, то разжимали платок, и костяшки натягивали тонкую, будто восковую кожу, бледную до синевы.
Дыхание сбивалось. Перед глазами все плыло.
Прошло немало времени, и он сглотнул раз, другой, третий, прежде чем смог унять внутреннюю дрожь.
— Я спасу Цуй Хуна. Я обязательно его спасу! Если не спасу сейчас — умру и начну заново. Не выйдет со второго раза, начну снова. Ста раз не хватит — будет тысячный! Плевать, есть ли у этой игры хорошая концовка! Клянусь, я ее добьюсь! Я не дам умереть ни одному своему человеку!
К черту баллы обаяния. К черту эту дурацкую игру!
Да не может быть, чтобы он не справился с какой-то паршивой BL-эроигрой!
Су Тинъянь долго приходил в себя, а потом в памяти всплыли два слова, которые Цуй Хун едва слышно шепнул ему в тюрьме:
«Государственное училище».
В голове, только что бывшей как кисель, вдруг что-то щелкнуло.
Погодите-ка...
Государственное училище?
Те знаки, что он видел на железном обломке: «хо», «цзы», «чэнь», «минь»...
Если сложить их вместе — разве это не иероглифы, из которых состоит слово «Гоцзыцзянь» в полном написании?!
«Гоцзыцзянь» пишется как 國子監. А он — человек современный, вот и не мог так долго сложить[4]!
Ну конечно! Как он не додумался! Чжао Шуянь тоже был выпускником Государственного училища и наверняка отлично знал там каждый угол!
Цуй Хун, должно быть, тоже разгадал надпись на обломке и теперь из последних сил передал ему эту весть. Если у Чжао Шуяня и впрямь были какие-то важнейшие улики, держать их дома было небезопасно. И первое место, куда он мог их спрятать, это, скорее всего, Государственное училище!
— Цинхай! — крикнул Су Тинъянь наружу.
Цинхай отозвался:
— Дажэнь, какие будут указания?
— Меняем направление. Едем в Государственное училище.
Ночью ворота Училища были заперты, но для Су Тинъяня, главы этого самого Училища, преград, разумеется, не существовало.
Цинхай с фонарем шел впереди, и первым делом Су Тинъянь направился в библиотеку. Там высились книжные стеллажи и громоздились тома. Лучшего места, чтобы спрятать что-то, и не сыщешь.
Су Тинъянь припомнил прошлое Чжао Шуяня. Тот был родом из бедной семьи и в годы учебы, говорили, часто до ночи засиживался в тесной дежурке рядом с библиотекой, читая при слабом огне.
— Идем в дежурку, — негромко сказал он.
Комнатка давно не использовалась, и была завалена всяким хламом. Су Тинъянь велел Цинхаю ждать снаружи, а сам с подсвечником в руках начал поиски среди паутины.
Он тщательно осматривал все вокруг. Где Чжао Шуянь мог сделать тайник?
Осторожный человек никогда не положит вещь на виду.
Он проверил стены, проверил пол и наконец задержался взглядом на деревянном сундуке, стоявшем у стены и заваленном старыми книгами.
Сам сундук был самый обычный. Но стоял он как-то слишком ровно, слишком аккуратно для этой захламленной обстановки.
Он подошел и попытался сдвинуть сундук. Тяжелый.
С трудом отодвинув его, Су Тинъянь обнажил обшарпанную стену. Никаких следов.
Не сдаваясь, он начал простукивать стену костяшками пальцев.
Тук. Тук. Тук. Глухо.
И только у самого угла, на одном из кирпичей, звук вдруг изменился, и стал чуть более пустым.
Вот оно!
Он раздобыл обломок дерева и принялся осторожно поддевать кирпич.
Тот, видимо, уже вынимали раньше, и держался он неплотно. Несколько движений — и кирпич поддался.
За ним открылась маленькая темная ниша.
«Так и есть! Писательские штампы не врут!» — подумал Су Тинъянь, поднося подсвечник ближе.
Внутри не было ни учетных книг, ни тайных писем. Только небольшой, размером с ладонь, предмет, наглухо обернутый промасленной тканью.
Он достал сверток. Тяжеленький. Слой за слоем размотал маслянистую ткань, и на свет показалась личная печать.
Материал простой — обычный серый камень, резьба на редкость грубая, совсем не похожая на официальную печать. Зато набалдашник был вырезан в форме сидящей дикой кошки.
Дикая кошка?
Су Тинъянь нахмурился и перевернул печать, чтобы при свече прочесть оттиск.
Не имя. Не должность.
Там было вырезано всего четыре знака:
«Мяу-мяу-мяу-мяу».
Су Тинъянь: «..................»
И это то, что Чжао Шуянь прятал ценой собственной жизни?!
Мяу-мяу-мяу-мяу???
Мяу, твою мать!
Авторские комментарии:
Вообще-то в этой игре есть легкий режим. Нужно всего лишь переспать с Лу Сюанем, переспать с Се Чжэном, переспать с шестым принцем и переспать с Ли Сюнем. Идти по любовным линиям, чтобы пройти игру, проще простого: баллы обаяния так и прут вверх.
Но, увы, наш драгоценный Яньянь выбрал самый адский режим — не идти ни по одной любовной линии. Поэтому его баллы обаяния копятся чудовищно медленно.
А игра то и дело при любом удобном случае норовит высосать из него все баллы и силой загнать обратно в любовную ветку.
Вот попробуй тут и баллы обаяния тратить, и баллы обаяния копить, и еще насобирать миллион, чтобы пройти игру и вернуться домой. Стало чертовски трудно. Что ж, благословим этого Яньяня V●ᴥ●V V●ᴥ●V
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Цзацзя (咱家) — «я», «ваш слуга»; самоуничижительное местоимение, используемое дворцовыми евнухами при обращении к вышестоящим. Аналог «нуцай» (奴才), но характерно именно для евнухов.
[2] Лао (老) — «старый», «старина»; фамильярная приставка к фамилии или имени, используется между близкими или равными по статусу для создания теплого, неформального оттенка. Аналог русского «старина», «дружище».
[3] «Твой дажэнь зовется Су, а не Се» — игра слов: Цуй Хун попытался сказать 谢大人 (благодарю дажэня), но говорил обрывками, и это прозвучало как «Се-дажэнь». Су Тинъянь нарочно перетолковал 谢 (благодарю) как фамилию Се (谢) и пошутил, что его фамилия Су, а не Се. Непереводимый каламбур, построенный на омофонах.
[4] Гоцзыцзянь (國子監) — Государственное училище. В оригинале герой видел на обломке знаки 或, 子, 臣, 皿 — это разрозненные части иероглифов 國 (или), 子 (цзы), 臣 (чэнь) и 皿 (минь), из которых складывается полное традиционное написание 國子監. Как современный человек, привыкший к упрощенным иероглифам (国子监), он не сразу опознал их.
http://bllate.org/book/17766/1697582
