Всю ночь Су Тинъянь только и думал о том, что завтра с утра надо быть в Ревизионном департаменте. Едва проснувшись, он сразу же пробормотал, чтобы Цинхай готовил карету.
Но стоило ему встать с кровати, как ноги подкосились, и он едва не отбыл на журавле к праотцам[1].
Цинхай вбежал на шум и подхватил свое господское сокровище. Приложил руку ко лбу — тот пылал так, что хоть лепешки пеки.
— Дажэнь, вы, верно, ночью простудились! Жар страшенный! Отдыхайте сегодня, я сейчас же позову лекаря!
Су Тинъянь рухнул обратно в постель, перед глазами плыли звезды:
— Я, кажется, видел прабабушку... Она за мной пришла...
Цинхай уже умчался за лекарем, а Су Тинъяню еще хотелось что-то наказать, только неизвестно, слышал ли его хоть кто-нибудь.
— Цинмянь, Цинмянь, ты здесь? Слушай меня внимательно: сегодня во что бы то ни стало охраняй ворота нашего дома... И никого не пускай проведать дажэня... Се Чжэна нельзя, шестого принца нельзя, Ли Сюня нельзя, а Лу Сюаня — тем более!..
Он помнил: в этих извращенных мангах и развратных новеллах такая схема — любимейшая. Мол, когда у кого-то жар, драть его — это особый смак. Тело пылает, а внутри еще горячее...
Обычно говорят: болезнью пользуются, чтобы отнять жизнь. А у него выходило: болезнью пользуются, чтобы внутрь войти.
Ни в коем случае нельзя терять бдительность!
Цинмянь на балке слушал, но толком не понимал. Запомнил только: дажэнь сказал, генералу Се нельзя. В каком смысле нельзя? Что нельзя?
Шестой принц тоже нельзя?
Ли Сюнь? Ли Сюнь — это же командующий Гвардейским отрядом. Почему этому-то нельзя?!
И даже великому злодею Лу-дажэню тоже нельзя?!
Цинмянь молчал долго, переваривая этот бесконечный список тех, кому «нельзя». Но те запутанные, сложные отношения, что стояли за этим, он уже понять не мог.
Цинмянь ответил:
— Шуся понял, дорогой дажэнь. Кто бы ни пришел — всем говорить: дажэнь тяжело ранен, при смерти, посетителей не принимает!
Су Тинъянь: «...»
— Не накаркай, Мянь! Я тебя просил маленько приврать, а не проклясть своего дажэня!.. — выдохнул Су Тинъянь из последних сил.
— Слушаюсь, дорогой дажэнь. Сегодня ни одна живая душа не ступит за ворота нашего дома! — голос Цинмяня исчез за балкой; видимо, он уже ушел исполнять приказ.
У Су Тинъяня от жара плавились мозги, и в голове роились дикие, бессвязные картины:
Вот он без конца мнет свои слоеные лепешки, снимая стресс, а вокруг столпились мужчины: казнокрад Лу Сюань, генерал Се Чжэн, принц Янь Чэ, командующий Ли Сюнь… и каждый хочет заполучить ту самую лепешку, которую он только что мял в ладонях.
Он подбросил целую горсть в воздух, и они с остервенением кинулись подбирать. Мелькнула мысль: как кур кормит, не иначе.
Пока в голове носились такие вот разнузданные фантазии, Цинхай уже втащил в комнату седобородого старика-лекаря. Осмотрев больного, пощупав пульс и расспросив, лекарь огладил бороду и заключил:
— Су-дажэнь подхватил простуду, зловредная энергия проникла в тело. Вдобавок перенапряжение духа и внутреннее истощение, оттого такой сильный жар. Нужно выпить несколько отваров, хорошенько пропотеть и соблюдать покой. Главное — больше не утруждать ни дух, ни тело.
Услышав слово «покой», у Су Тинъяня едва цветы не расцвели прямо на больном лице.
Он тотчас распорядился:
— Быстро! Сейчас же иди во дворец и подай прошение за меня. Будущий месяц я не смогу являться на утренние аудиенции!
Цинхай не знал, плакать или смеяться:
— ...Дажэнь!
Слег ведь уже, а мысли все равно о том, как бы отвертеться!
Но он не знал, что мысли его дажэня в этот момент были не только о лени. Просто их содержание нормальному мужчине лучше не знать.
Су Тинъянь добавил:
— Да не стой столбом! Заодно зайди в Ревизионный департамент, скажи Цуй Хуну и остальным: пусть как следует проверят все дела, что вел Чжао Шуянь за последние годы. Составить отчет и мне на стол.
Цинхай уже собрался идти исполнять, но его дажэнь, поразмыслив, добавил еще одну маленькую просьбу:
— На обратном пути сделай крюк к лучшей кондитерской города, той самой, где каждый день очередь до ворот. Принеси дажэню самых ходовых сладостей.
Лекарство — это еще ладно. Страшней всего горечь.
Цинхай стоял, не двигаясь.
Су Тинъянь решил, что он не хочет:
— Что такое? Я уже до того болен, что людей от скота не отличаю, а ты такой маленький приказ выполнить не желаешь?!
Цинхай вздохнул:
— Шуся просто ждал, не добавит ли дажэнь еще каких распоряжений.
Су Тинъянь подумал:
— Все.
Цинхай с сомнением:
— Точно все?
Су Тинъянь твердо кивнул:
— Точно все.
Цинхай облегченно выдохнул и шагнул за порог, но не успел пройти и полшага, как за спиной раздалось:
— Ах да, и еще!
Цинхай: «...»
Так и знал!
— Зайди еще в Государственное училище и сообщи, что в ближайшее время я лекций читать не буду.
Цинхай: «...Дажэнь!»
Су Тинъянь стремительно рухнул обратно на подушку и зажмурился, притворяясь мертвым:
— Сплю. Пока-пока.
Лекарство вскоре сварили и подали: черная, как деготь, чаша, источавшая убийственно горький запах.
Су Тинъянь предпринял героическую попытку поднять чашу:
— Чаша слишком тяжелая, не могу поднять. Вот поправлюсь, тогда и выпью.
Сейчас он был самым настоящим маленьким бесполезным существом.
— Если вы уже поправитесь, зачем же пить лекарство, дажэнь? — Цинбао, улыбаясь как тигр-оборотень, неподвижно стоял у изголовья. — Шуся может покормить вас. А если дажэню это неудобно, шуся может прямо сейчас позвать Великого генерала Се, Лу-дажэня, шестого принца или командующего Гвардейским отрядом, чтобы они покормили вас?
Су Тинъянь содрогнулся всем своим телом:
— ...Ты... ты подслушивал мой разговор с Цинмянем!
Цинбао сокрушенно усмехнулся:
— Дажэнь, вы утром так громко кричали, что весь дом слышал!
Су Тинъянь: «............»
Оказывается, публичный позор настигает быстрее, чем смерть от болезни.
Скрепя сердце и зажав нос, он опрокинул в себя отвар, почувствовав, как душа его очистилась и вознеслась. А все потому, что раньше он пил только латте и никогда в жизни не прикасался к американо.
Вот если бы он был пропитан американо насквозь, разве испугался бы какой-то там китайской микстуры?
Лекарство начало действовать, и Су Тинъянь вскоре снова провалился в беспамятство.
Неизвестно сколько прошло времени, когда он вынырнул из сна от сухости во рту. В горле было ощущение, словно он наглотался лезвий: каждый вздох причинял острую боль.
— Воды... — слабо пискнул он. Веки налились такой тяжестью, что не разлепить.
Чашка с прозрачной водой заботливо и нежно коснулась его губ. Затем чья-то прохладная рука приподняла его затылок, помогая напиться.
Благодатная влага скользнула в горло. Су Тинъянь с облегчением вздохнул, и сознание чуть прояснилось.
Но этот запах рядом... не Цинхай, не Цинбао и уж тем более не Цинмянь.
Он с усилием разлепил глаза. Мутная пелена постепенно сфокусировалась, и первое, что он увидел, был бросающийся в глаза край одежды. Ткань была явно не из простых: золотой нитью по ней искусно вышит узор обвивающих лотосов.
Су Тинъянь: «............»
Дурное предчувствие зашевелилось внутри. Медленно, окоченело он повел взглядом вверх.
Если бы небеса были справедливы и карма неотвратима, этот человек должен был бы выглядеть как гниющая плоть на костях. Но нет: лицо его сияло чарующей, ослепительной красотой, и сейчас на нем играла легкая усмешка. Он смотрел сверху вниз.
У Су Тинъяня вырвалось:
— Лу Сюань?!
Лу Сюань сидел на краю постели: одной рукой он держал чашку, из которой только что поил его, а другой поддерживал его самого.
— Су-дажэнь, проснулись? — голос его все с той же уникальной хрипловатой магнетичностью в тишине спальни звучал особенно обволакивающе.
Су Тинъянь рванулся отодвинуться подальше, но был сражен головокружением и безвольно откинулся обратно. Осталось только сверлить его глазами:
— ...Как вы вошли? Где Цинмянь?!
Лу Сюань тихо усмехнулся, поставил чашку и методично, тщательно подоткнул ему одеяло:
— В болезненном бреде Су-дажэня, оказывается, есть своя прелесть.
От прямого ответа он ушел, а вместо этого склонился ближе. В раскосых глазах плясали озорные искры:
— Вы все время бормотали: «нельзя», «не подходи», «внутри еще горячее» и прочее в том же духе. Лу это чрезвычайно заинтриговало.
Су Тинъянь похолодел:
— У вас нет ни капли воспитания! Кто же подслушивает чужие сны? И вы… вы незаконно проникли в дом императорского чиновника! Вам известно, какое за это полагается наказание?
— Хм? — Лу Сюань откровенно рассмеялся. — А вы осмотритесь-ка внимательно. Где это мы?
Су Тинъянь обвел взглядом комнату и только тут понял, что он вовсе не у себя.
Куда его спальне до такой роскоши! Такая роскошь, что ему казалось, будто он лежит на императорском ложе.
С постели он не вставал, но навскидку прикинул: дойти от кровати до двери займет несколько минут.
Су Тинъянь вдруг вспомнил рекламу, которую однажды промотал в телефоне: «Если бы Хэшэнь был жив, в каком доме жил бы этот король казнокрадов?»
Казнокрады, будьте вы прокляты!
Су Тинъянь сжал кулаки и под одеялом пару раз со всей дури врезал по кровати. Та, словно из золота литая, только руку отбила.
Лу Сюань тем временем рассказывал:
— Прослышал я, что Су-дажэнь тяжело болен и едва ли не при смерти. Меня обуяла тревога, и я поспешил навестить Су-дажэня. Но ваша стража, увы, меня не пустила. Пришлось мне отдать распоряжение, чтобы вас почтительнейше пригласили в мою резиденцию для усердного ухода. Су-дажэнь лежал в постели один-одинешенек, даже воды подать некому. На это поистине больно было смотреть.
Твою мать!
В душе Су Тинъянь тысячекратно проклял Цинмяня. Чертов Цинмянь, жалованья тебе не видать за этот месяц! И за следующий! И в следующей жизни!
Даже дома уберечь не смог!! Если дажэня когда-нибудь и впрямь обесчестят, чем ты ему за его невинность заплатишь?!
И что это за человек такой — Лу Сюань? Не пустили внутрь, так он человека наружу вытащил???
За дверью послышались легкие шаги. Служанка с низким поклоном внесла чашу со свежим отваром и почтительно доложила:
— Дажэнь, лекарство готово.
Су Тинъянь украдкой засек: служанка и впрямь шла почти четыре минуты, пока добралась от двери до кровати.
Лу Сюань кивком отослал ее и сам взял чашу. Нефритовая ложечка закружилась в отваре, вздымая плотный пар, который мгновенно размыл его чересчур яркие черты и отчего-то придал им странную мягкость.
В голове Су Тинъяня немедленно взвыла сирена.
— Ну-с, Су-дажэнь, пора пить лекарство, — Лу Сюань зачерпнул ложку, подул и поднес к его губам.
Су Тинъянь плотно сжал губы и невнятно пробормотал:
— Вы, надеюсь, не подсыпали туда яд?
Лу Сюань вскинул бровь:
— Яд? Будьте покойны, Су-дажэнь. Даже если бы и собирался, то уж точно не в такую минуту.
Он вдруг понизил голос, приблизился и заговорщицки подмигнул:
— Гораздо больше мне хотелось бы увидеть... вовсе не то, как у вас из всех отверстий хлынет кровь.
Твою ж мать, опять!
С каменным сердцем Су Тинъянь сам взял чашу, уже собрался пить, но вдруг выпалил:
— Лу-дажэнь, ответьте прямо: пока я был без сознания, вы не совершали в отношении меня никаких неподобающих действий?
Лу Сюань неопределенно повел бровью, изображая загадочность:
— А Су-дажэнь в самом деле считает меня благородным мужем?
Конечно нет! Иначе кто бы стал спрашивать?
— Когда тот, кто тебе по сердцу, лежит в твоей постели, будь я хоть от рождения кастратом, и то, наверное, у меня бы встал.
Су Тинъянь: «...»
Своеобразное сравнение.
Услышав это, Су Тинъянь наконец обреченно вздохнул и протянул:
— Ну что ж, выходит, я теперь тоже человек Лу-дажэня. Сжальтесь же надо мной, Лу-дажэнь, и ответьте на один вопрос, ладно?
Лу Сюань с трудом сдерживал смех. В этом облике, вопреки всему, ему почудилось что-то прелестное:
— Что за вопрос? Уж не собирается ли Су-дажэнь спросить, готов ли я взять за вас ответственность?
Су Тинъянь покачал головой. Взгляд его сфокусировался, и когда он заговорил снова, от насмешки не осталось и следа:
— Вы причастны к смерти Чжао Шуяня?
Его взгляд, как ледяная стрела, несмотря на изможденное лицо, был достаточно остр, чтобы пронзить густой травяной пар.
Улыбка в уголках губ Лу Сюаня чуть угасла. Он пристально вгляделся в Су Тинъяня.
Где только вырос этот лисенок?.. Упорный, осмотрительный, с постоянной дикой настороженностью охотника. Защищается хитро, не дает себя в обиду.
Наконец он снова улыбнулся, но теперь в его смехе не было фривольности.
— Ах, Су-дажэнь, — покачал он головой, — вы больны так, что даже я, глядя на это, смягчаюсь, а ваше сердце все еще занято таким делом?
Он подался вперед:
— Допустим, я скажу: да, причастен. И что вы сделаете? Подниметесь в этом больном, еле живом теле и прямо сейчас подадите на меня доклад? Или прикажете вашему Ревизионному департаменту тотчас скрутить меня и призвать к ответу?
Су Тинъянь даже не шевельнулся. Он лишь спокойно смотрел на него:
— Я хочу услышать правду.
— А правда в том... — медленно проговорил Лу Сюань, — что такой грязный камень, как Чжао Шуянь, не стоит того, чтобы я лично марал руки. И уж тем более, применять ради него столь грубые приемы. От его убийства вреда больше, чем пользы. Какой в этом прок кроме того, чтобы взбесить таких неподкупных, как вы, и заставить всех этих сумасшедших чистоплюев сплотиться еще теснее? Я что, по-вашему, похож на того, кто сам себе устраивает головную боль?
Су Тинъянь размышлял. В словах Лу Сюаня была доля правды.
Чжао Шуянь и впрямь был из тех, кто мог бы путаться у Лу Сюаня под ногами. Но, зная его характер, он его либо не трогал вовсе, а уж бы тронул, то не оставил бы ни малейшей зацепки. И тем более не стал бы устраивать столь грандиозный пожар.
И убивать Чжао Шуяня именно сейчас — худшее из всех возможных решений.
— Значит, вы здесь и впрямь ни при чем? — продолжал допытываться Су Тинъянь, не желая упустить ни тени перемены в его глазах.
Лу Сюань насмешливо фыркнул и легонько постучал нефритовой ложечкой о край чаши:
— Пейте послушно лекарство. Еще помедлите и оно остынет.
Это было почти равносильно признанию: поджог — не его рук дело.
Су Тинъянь снова уставился на эту убийственную черную жижу, помолчал и поставил чашу нетронутой:
— У меня дома свое лекарство. Ваше пить не стану.
Только тут до Лу Сюаня медленно дошло. Он прищурил удлиненные фениксовые глаза:
— Уж не нарочно ли вы болтали со мной обо всем этом, лишь бы увильнуть от горького лекарства?
Су Тинъянь, не меняясь в лице, откинул одеяло и твердо встал с постели:
— С чего бы мне бояться горького? Я как раз из тех, кто горького не боится совершенно. Служба и без того горька, а чиновник и есть горький человек. Чем выше пост — тем больше ноша, тем больше забот и тревог. Я обязан процветание народа счесть своей заслугой, а бедность народа — своим прегрешением. Прежде всех скорбей Поднебесной скорбеть, после всех радостей — радоваться. А посему я прямо сейчас возвращаюсь домой расследовать дело и не смею более утруждать Лу-дажэня.
Лу Сюань: «...»
Боишься горького — так и скажи. К чему было разводить весь этот высокопарный треп?
Лу Сюань так и остался сидеть, глядя, как тот, шатаясь от слабости, бежит прочь, и улыбка на его губах становилась все ярче.
Кто бы мог подумать, что сегодня он увидит еще одну сторону Су Чжао…
Даже лекарство боится горького? А ведь и впрямь забавно.
Су Тинъянь шел и считал шаги. Так и есть: дойти от кровати до порога — не меньше четырех минут. Только и делай, что трать время на дорогу от двери до постели и обратно.
Посели его здесь, и он через день впадет в тоску, а через три дня сдохнет от истощения.
Воистину: ленивый человек ни за что не станет казнокрадом!
Авторские комментарии:
Мой девиз: одна глава — комедия, одна глава — серьез, одна глава — полный крышеснос
🌈✨｡.:✧･ﾟ٩(ˊᗜˋ*)و ✧･ﾟ:✧.｡🌈.
Ха-ха-ха-ха, не сомневайтесь: да, меня опять-таки, снова-и-снова довела до безумия работа
🌈✨｡.:✧･ﾟ٩(ˊᗜˋ*)و ✧･ﾟ:✧.｡🌈
Кстати, ребята, не думайте, что любовная линия движется слишком медленно. Если ничего не случится, я примерно в следующую среду вхожу в V. Первые три дня после V — ежедневные толстенные главы по десять тысяч знаков, и любовная линия очень скоро сдвинется с места.
Хи-хи-хи-хи-хи, никто все равно не угадает, с кем в итоге будет любовная линия у Яньяня. Не угадаете, не угадаете, не угадаете, лу-ла-ла-ла-ла-ла
🌈✨｡.:✧･ﾟ٩(ˊᗜˋ*)و ✧･ﾟ:✧.｡🌈
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Отбыть на журавле (驾鹤归去) — эвфемизм смерти в китайской культуре. Журавль в даосской традиции — священная птица, на которой души праведников и бессмертных возносятся на небеса. «Оседлать журавля» означает «уйти в мир иной». Здесь использовано с иронией.
http://bllate.org/book/17766/1695512
