Нам Ивон хлопал глазами и безмятежно переспросил. Было непонятно — он издевается или правда спрашивает из любопытства, и Сынчжун не смог не уточнить:
— А ты что хочешь?
— Тема о маргинальных слоях — неплохая. Но если уж мы критикуем реальность, разве не лучше выразить это более драматично?
— Как именно?
— Хмм...
Он поставил стакан с кофе и закатил глаза, будто сосредоточенно размышляя. Однако последовавший за этим плавный, уверенный ответ наводил на мысль, что он всё это продумал заранее.
— А как тебе история о человеке, который, будучи отверженным, впадает в ярость?
— В ярость?
— Будь то ярость на этот мир, на коррумпированную власть или конкретного человека — если показать социальную несправедливость, месседж дойдёт чётко.
— У ярости тоже должно быть начало, развитие, кульминация и конец. Мы сможем уложить это в 10 минут так, чтобы это выглядело убедительно?
— А что если сразу с начала показать героя в ярости, чтобы зацепить зрителя? Он, скажем, громит чей-то магазин или кого-то похищает? А, похищение — это хорошо. Или грабёж.
— …Похищение, внезапно?
— Да. Начинаем с преступления, а потом показываем, как он дошёл до жизни такой. Все ведь и так знают и чувствуют, в каком дерьме мы живём — необязательно долго разжёвывать. В 10 минут уложимся.
— А что его на преступление толкнуло?
— Неравенство в обществе, изоляция, эксплуатация?
Бросив это как само собой разумеющееся, Нам Ивон улыбнулся. И в этом улыбчивом лице, далёком от всякой изоляции или эксплуатации, было что-то легкомысленное. Казалось, он не задумывался о весомости темы, просто выбрал сюжет, который кажется ему «интересным». Сынчжун нахмурился и уточнил:
— То есть ты предлагаешь сделать историю о герое, который из-за злости на кривую систему совершает преступление?
— Именно. Месть.
— А концовка?
— Умирает, наверное? Всё-таки трагедия.
Он беззаботно пожал плечами, как будто обсуждали не сюжет, а рецепт лапши. Сынчжун вздохнул. И вот чему он должен у этого типа учиться? Терпению?
Он уставился на Нам Ивона с таким выражением, будто только что съел что-то крайне противное. Но тот не отвёл взгляда. Более того, его глаза странно заблестели, как будто он был по-настоящему воодушевлён — или даже возбуждён от происходящего.
Он точно сумасшедший. Не стоило мне соглашаться.
Нет. Назвался — держи слово. Отказаться уже не вариант. Сынчжун решительно высказал своё мнение:
— Это перебор. Слишком перегружено эффектами. Если в истории про преступление не удастся убедительно раскрыть обстоятельства, то её поймут не как критику общества, а как личную трагедию. А в 10 минут это вряд ли уместится. Похищения, ограбления, смерть… Да, может зацепить, но надо видеть картину шире.
— Понял.
Нам Ивон согласился, не дожидаясь, пока тот договорит. Сынчжун ожидал, что избалованный парень, привыкший слушать только приятное, упрётся и обидится. Но тот, наоборот, как будто просто набрасывал варианты, без привязки, и воспринял отказ совершенно спокойно.
Нам Ивон, не говоря ни слова, уставился на Сынчжуна, потом наклонился вперёд. От близко поданных рук, скрещённых на груди, донёсся тонкий аромат парфюма. Странно, как давно взгляд перестал отрываться от него, но Сынчжун не отвёл глаз.
Он ведь правда хотел участвовать в конкурсе со мной? Пришёл, потому что хорошо отозвался на мою работу на прошлом обсуждении? Казалось, у него был запал, но теперь, когда они наконец встретились, поведение его казалось странным.
Прищуренные, оценивающие глаза наконец смягчились. Нам Ивон резко хлопнул в ладоши, сцепил пальцы и оживлённо заговорил:
— Отлично. Тогда сделаем, как ты предложил, сонбэ. Мне кажется, я у тебя многому научусь.
Он это серьёзно? Только что говорил, что скучно, — и тут же так резко меняет тон? Сынчжун поморщился, отклонившись назад, чтобы создать дистанцию. Но Нам Ивон, будто ничего не заметив, вытянул длинные ноги, пододвинул стул и сел рядом.
— Тогда давай начнём со сценарного синопсиса? У меня сегодня целый день свободен.
За спиной ощущалось тепло — он положил руку на спинку его стула. Сынчжун слегка отвернулся, намекая, что расстояние слишком близкое, но Нам Ивон даже не шелохнулся, продолжая улыбаться своей неизменной, немного вызывающей улыбкой.
То он кажется искренне увлечённым, то наоборот — словно всё это лишь игра. Вот только что тихо соглашался, а теперь снова ведёт себя с вызовом, как будто пробует его на прочность.
Хорошо ли он сделал, что согласился на совместную работу? Сынчжун поймал его взгляд и мысленно задал себе этот вопрос.
***
Если бы можно было вернуть время назад — да плевать на этот конкурс, он бы вообще в это не ввязывался.
Сынчжун с тяжёлым вздохом пересматривал отснятый за сегодня материал. В угол зрения всё время попадало безэмоциональное лицо Нам Ивона, глядящего в камеру. Даже во время просмотра он чувствовал на себе эти непроницаемые глаза и не мог сосредоточиться.
Обычно Сынчжун не любил работать в команде из-за того, что партнёры не справлялись или не совпадали по стилю — но в таких случаях он брал на себя всю ответственность, дорабатывал сам и в итоге получал результат, которым мог гордиться.
Но в этот раз всё было иначе. Это нельзя было назвать «трудно, но стоило того». Нет. Это был чистый стресс. Даже сейчас, когда видео почти готово, у него болела голова, а не было ощущения удовлетворения.
Потому что он уже предчувствовал, как этот ублюдок снова за что-то зацепится.
— Хм. Ну вроде нормально, но если так и оставить, то с начала до конца получается слишком... скучно?
Конечно, Нам Ивон снова не мог просто промолчать. На протяжении всей съёмки он то и дело выбрасывал какие-то дикие идеи, потом тут же соглашался с предложениями Сынчжуна — а после снова начинал ныть, что скучно, уныло, слишком спокойно. Так повторялось десятки, сотни раз. И всё это время он приходил на съёмки в приподнятом настроении, сиял от счастья, и тем самым бесил ещё больше.
Сынчжун сжал зубы, но удержался от ругательств. Один раз он уже взорвался: «Ты, если тебе не нравится, снимай один!» — но Нам Ивон даже не обиделся, просто вежливо извинился, и выглядело это так, будто сам Сынчжун оказался идиотом. Он с трудом подавил растущее раздражение и сдержанно, но твёрдо проговорил:
— Если так закончить, то, да, будет спокойно, но реалистично. В этом и смысл — показать, что и завтра, и послезавтра, и ещё через день всё будет так же. Мы же уже обсуждали.
— Да, но вот когда мы реально это сняли, как-то уж очень спокойно получилось. Я тут пока смотрел, идея одна пришла — хочешь послушать?
Он всё равно сделает по-своему. Сынчжун вздохнул, проигнорировал его и стал шарить по карманам в поисках сигарет. Нам Ивон чуть подался вперёд, чтобы заглянуть в лицо, и сверкнул совершенно невинной, белоснежной улыбкой.
— Сцену, где старик ложится спать, оставим. А потом — бац, финал с его одинокой смертью. Как тебе?
После всех съёмок внезапно прикончить главного героя в самом конце? Этот псих реально хочет однажды сдохнуть в одиночестве, что ли?
Сынчжун, из последних сил удерживая самообладание, уточнил:
— Как именно?
— Сначала слышны весёлые голоса детей, кто-то считает до десяти — начинается игра в прятки. Один ребёнок видит приоткрытую железную калитку, забегает во двор и прячется в углу. Там стоит старая тележка, в паутине. Та самая, с которой дедушка ходил собирать макулатуру. Ребёнок корчит гримасу от отвращения, отряхивает руки, но, услышав: «Я иду искать!» — снова приседает.
— …
— Пока он прячется, снаружи — смех, весёлые крики. «Попался!» — и тот, кто спрятался, затыкает рот руками, хихикает. Вбегает водящий, видит его, и они вдвоём, хохоча, выбегают. По пути слышно: «Фу, здесь воняет». Голоса и шаги удаляются.
Нам Ивон то и дело поднимал глаза в воздух, будто представлял сцену в деталях. Он описывал запахи, звуки, визуальные элементы с такой живостью, что картинка в голове рисовалась сама собой.
Одинокая смерть. Весело бегущие дети. Гниющий труп. И тишина.
А он сидел и рассказывал всё это с обычной, даже чуть радостной, улыбкой на лице.
— Потом камера медленно отъезжает, показывая тихий, пустой дом. Когда его найдут — неизвестно. Есть и твоя «неожиданная развязка», и месседж: обратить внимание на проблему одиночества стариков. Как тебе?
— Само послание хорошее, но... разве обязательно, чтобы дети играли в прятки рядом с трупом? Это же слишком. И смех поверх сцены смерти — это...
— Так в этом и суть! Одиночная смерть — это ужасно, не так ли?
Он распахнул глаза и подался ближе, снова влезая в личное пространство. От него пахло иначе, чем вчера. Сынчжун хотел сказать, что социальные проблемы надо показывать серьёзно — но закрыл рот.
Бессмысленно.
До него вдруг дошло. Этот ублюдок вообще не хотел снимать хорошее видео.
Он пришёл, чтобы насолить. За то, что Сынчжун обругал его проект на прошлой паре. Вот и мучает — всё время вставляя «твои идеи скучные», бесконечно спорит, лепит свои странные фантазии и при этом наслаждается тем, что его предложения могут быть учтены или отвергнуты, ему без разницы.
У него всё есть, всё легко. А потому и может позволить себе развлекаться, разыгрывая людей.
Голова трещала. Сил не было. Он не только пах по-другому — даже причёска была не как вчера. Вчера на нём была куртка цвета, от которого любой дальтоник бы испугался. А сегодня — эта чёртова рубашка, будто с кровати встал и забыл переодеться. Даже если бы он пришёл в обычной одежде — с ума сойти можно, а уж в таком виде... Это уже как клоун в цирке, который третий день подряд устраивает представление.
Вчера, позавчера, поза-позавчера — каждый раз, когда они были вместе, Сынчжуна прошибало с ног до головы.
— …Давай сделаем перерыв.
Он поднялся, сжав пальцы и вдавливая их себе в висок. Как раз увидел, что время перевалило за шесть.
Пора — скоро должны объявить результаты сценарного конкурса.
http://bllate.org/book/17757/1661469
