Перевод и редакция LizzyB86
Тот день стал для Ло Цяна переломным в тюремной жизни, ибо с того дня в третьем блоке всем стало известно, что заключённый из седьмого отряда настоящий головорез, с которым лучше никому не связываться.
Даже смотрящий третьего отряда, Лао Лайцзы, всегда славившийся тяжёлым нравом теперь смотрел на №3709 совсем иначе. Завидев издалека, он старался обойти его стороной, а если случайно сталкивался лицом к лицу, то вёл себя так, словно наткнулся на блокпост, молча пятился назад, разворачивался и уходил другой дорогой.
Но в тот день Ло Цяна даже не заковали в наручники и не отправили в карцер. Во-первых, у полиции не было никаких доказательств. Никто ничего не видел. Во-вторых… какой вообще смысл в наручниках, карцере или железной клетке для такого человека, как он? Верно, никакого. Поступки Ло Цяна были поступками человека, загнанного в угол. А кто такой отчаявшийся преступник?
Это человек, который не оставляет пощады противнику, и точно так же не оставляет пути к отступлению самому себе. Он жил по принципу: «Ты жесток? Тогда я буду ещё жестче. Мало тебе? Добавлю ещё. Я поставлю на кон собственную жизнь, но буду избивать тебя до тех пор, пока ты не сломаешься и не сдашься…»
Рука Шао Цзюня, сжимавшая дубинку, задрожала. Кожу головы стянуло онемением, налитые кровью глаза жгло так, будто череп вот-вот расколется изнутри. И всё же в тот день он не сказал Ло Цяну ни единого слова. В памяти непрошено всплывали обрывки недавнего прошлого. Вот №3700 сидит на корточках в столовой и, подняв голову, просит:
— Паровые булочки. Мне ещё две.
Вот на прогулочном дворе Ло Цян достаёт два пакета с утиными желудками, печенью и рубленой говядиной. Вот он лежит на больничной койке и недовольно ворчит:
— И нечего пялиться на то, как я ссу.
А вот мужчина валяется поперёк кровати, с блестящими от масла губами, без умолку болтает и шутит с ним, и на лице у него сияет совершенно искренняя, открытая улыбка… Неужели это один и тот же человек? Нет. Это определённо не может быть один и тот же человек.
Шао Цзюня душила ярость, потому что всё произошедшее ощущалось как пощёчина. Именно он настоял на том, чтобы этого человека освободили от прежних ограничений. Именно он разрешил отправить его к врачу, лечить раны, восстановиться, вернуться к работе и снова зарабатывать баллы. Более того, он специально перевёл его в корпус для новоприбывших, тщательно присматривал за ним, оберегал, опасаясь, что на него снова начнут охоту.
Но что было ещё хуже — №3709 и Лао Шэн относились к седьмому отряду. А этот новый заключённый одним-единственным поступком уничтожил привычный уклад, растоптав все правила и порядки.
Совсем недавно, прямо при нескольких коллегах, Шао Цзюнь с полной уверенностью заявил:
— Не переживайте. Я умею работать с такими заключёнными. Я уже поговорил с ним. Он принимает мои слова и будет меня слушать.
И теперь реальность словно с размаху ударила его по лицу. В третьем блоке тюремного округа подряд произошло сразу два серьёзных инцидента, и руководство, разумеется, неистовствовало. Чжэн Кэшэна срочно отправили в лазарет Цинхэ пришивать отрезанную кисть. Когда начальство прибыло в третий блок, всех капитанов и надзирателей выстроили в одну шеренгу и устроили им жестокий разнос.
Если бы удалось найти виновных, ещё оставался бы шанс хоть как-то исправить ситуацию и отчитаться перед начальством, но проблема заключалась в том, что ни по одному из двух происшествий не нашлось ни единой зацепки. В ту ночь кто-то проник в здание администрации корпуса, после чего случилась кровопролитная драка, причины и обстоятельства которой так и остались невыясненными.
Затем в производственном цеху Лао Шэну отрезало руку режущим станком, что тоже до сих пор не получило внятного объяснения. Начальник тюрьмы рвал и метал.
— Передайте дело следователям уголовного отдела Цинхэского управления! Не верю, что мы не сможем докопаться до правды!
Лицо Шао Цзюня сиюминутно пошло пятнами от досады. Поддавшись порыву, он шагнул вперёд и отчеканил:
— Мы проведём внутреннее расследование сами. Прошу не привлекать посторонних.
Начальник смерил его тяжёлым, полным недоверия взглядом.
— Ты? Расследование? Почему бы тебе тогда сразу не содрать с себя кожу заживо?.. Всё это произошло из-за твоих людей!
В тот момент состояние Шао Цзюня невозможно было описать словами. Он стиснул зубы так сильно, что заболели челюсти. Ему хотелось собственными руками вытащить виновника наружу, швырнуть его на землю, отходить дубинкой до полусмерти, выбить ему все зубы и посмотреть, осмелится ли тот повторить подобное снова. Но одновременно с этим он боялся. Боялся, что в дело вмешаются посторонние и узнают, кто именно стоит за произошедшим.
Если Бюро общественной безопасности на самом деле пришлёт следственную группу, разве они не смогут вычислить преступника? Скорее да, чем нет. Однако этого ублюдка он хотел наказать собственноручно. Выпороть, выбить всю дурь, жестоко и беспощадно сломать. Его личную головную боль никто другой не имеет права даже пальцем тронуть.
Шао Цзюнь не собирался второй раз терять лицо. От клокочущей злости и унижения у него внутри всё переворачивалось. Позже он вместе с несколькими хорошо разбиравшимися в криминалистике коллегами лично осматривал место происшествия. Все работали в резиновых перчатках, шаг за шагом проверяя оборудование и следы.
Очень скоро они обнаружили причину неполадки режущего станка. Оказывается, тот был модифицирован, причём с пугающей точностью. Ловушка срабатывала только в одном случае, если человек работает левой рукой, а правой подаёт каменные заготовки. Среди заключённых пятого, шестого и седьмого отрядов, которые в тот день пользовались станком, левшой оказался только Лао Шэн.
Из-за того, что он работал в обратном порядке, лезвие отсекло именно его правую руку. Все остальные остались целы. Никаких случайных травм. Всё до мелочи было спланировано заранее. Но установить виновного всё равно не удалось. За два дня до происшествия никто не видел взломщика. На всём производстве работало четыре камеры наблюдения, и по невероятному совпадению именно одна из них в нужный момент оказалась неисправной.
Никаких посторонних отпечатков пальцев, разумеется, тоже не обнаружили, как и никаких улик. Работа была выполнена безупречно. Каждый день через цех проходило больше сотни заключённых. За ними постоянно следили охранники, однако при достаточной осторожности предприимчивый человек всё равно мог найти способ что-нибудь подменить или испортить, не попавшись. В конечном счёте это означало лишь одно — огромная группа надзирателей допустила серьёзную халатность и провалила управление.
Когда закончилась квартальная проверка эффективности, тюрьма применила систему коллективного наказания. Все младшие охранники третьего тюремного блока полностью лишились премий. Самого Шао Цзюня две тысячи юаней не особенно волновали, деньги были далеко не главной проблемой. Ему было тяжело смотреть на коллег.
Жена капитана Тяня и без того постоянно устраивала скандалы, а теперь всерьёз заговорила о разводе. Ребёнок Ван Гуана только начал ходить в детский сад, и плата за обучение оказалась чудовищно высокой. Никто из коллег не осмеливался открыто обвинять молодого господина Шао, но недовольство чувствовалось в каждом слове.
— Вы слишком мягкий, — говорили они. — Всё продолжаете применять неработающие методы воспитания. И что в итоге? Они уже совсем обнаглели.
Этот случай стал для мастера Шао настоящим ударом, только самым невыносимым было то, что он даже не мог никому пожаловаться или добиться справедливости.
***
Позже кисть Лао Шэну всё-таки удалось пришить обратно, правда, повреждения оказались необратимыми. Разорванные сухожилия так и не восстановились полностью, отчего пальцы почти не разгибались, а жить с такой рукой было настоящей пыткой. В конце концов Лао Шэн лично написал заявление о переводе в другую тюрьму.
Съёжившись на больничной койке, мужчина смотрел на людей глазами, полными неуправляемого ужаса, и дрожащим голосом повторял, что больше никогда не вернётся в седьмой отряд. Потому что в следующий раз… его не просто покалечат, в следующий раз его убьют.
Остальные заключённые седьмого отряда, те самые, что прежде вместе с другими устраивали №3709 проблемы, подкарауливали людей по ночам, участвовали в тюремных разборках и собирались в группы, чтобы травить новичков, теперь смотрели на собственные руки и тоже холодели от страха.
Смотревший на всех сокамерников с неприкрытой насмешкой Ху Янь прыснул:
— Да что с вами такое? Посмотрите, как вас перекосило от страха. Чего вы боитесь? Не станет же он каждому по очереди руки отрубать.
Шуньцзы не был в этом так уверен:
— И откуда ты знаешь, что он не захочет отомстить нам?
— Потому что у вас мозгов нет. Ты, например, никогда не относился к нему по-доброму. В нашей камере ты даже грязной водой его облил. И что? Он хоть пальцем тебя тронул? — Лис повернулся к Ёжику, — А тебе почему руку не отрубили?
Ёжик опешил:
— Я же постоянно нагружал его лишней работой… Почему ты тогда меня не отговорил?
Ху Янь направил на него указательный палец, презрительно скривившись
— Потому что ты идиот. Ты вообще кто такой? Лидер седьмого отряда? Спишь на верхней койке? Есть у тебя хоть какой-нибудь статус? На кой чёрт ты ему сдался?
Откинувшись назад, он продолжил уже спокойнее:
— Тогда, когда мы создавали ему проблемы, всё это было по приказу брата Шэна. И сейчас очевидно, что Ло Цян нацелился именно на него. Вот увидите. Следующим точно станет тот старый прокажённый из третьего отряда.
Каждый раз, когда речь заходила о Ло Цяне, глаза Ху Яня начинали мечтательно блестеть. В его взгляде проскакивало плохо скрываемое возбуждение, а сердце колотилось так сильно, будто он являлся центром этой опасной игры. Ло Цян действовал у всех на виду. Под взглядами всей тюрьмы он утверждал собственную власть, намеренно заставляя людей видеть, как был искалечен один из авторитетов седьмого отряда.
Это было предупреждение. Предельно ясное и говорящее: «Даже не вздумайте ко мне соваться. А если всё-таки попробуете, сдохните. И любой, кто рискнёт стать следующим, закончит точно так же». Таковы были законы преступного мира, где на жестокость отвечают жестокостью, кровь проливается за кровь, око за око, зуб за зуб. Не будь Ло Лао Эр настолько беспощадным, никогда бы не достиг своего нынешнего положения. Его бы давно раздавили и сожрали конкуренты.
***
Итак, постепенно шумиха вокруг происшествия начала стихать. Шао Цзюнь, как раз вернувшийся из города после двухдневного выходного, ранним утром уже перемещался по территории тюрьмы. Заключённые выстроились в очередь за завтраком. Кто-то умывался у умывальника на площадке, кто-то вытирал пот полотенцем, кто-то торопливо доедал булочки.
Шао Цзюнь шёл вдоль края двора с миской каши и жареными палочками в руках, когда вдруг услышал знакомый хрипловатый голос:
— Офицер Шао, сигаретки не найдётся?
Он обернулся.
Ло Цян сидел на низенькой каменной скамеечке в своей привычной позе, как застывшая во времени на тысячи лет статуя. Всё такой же расслабленный, немногословный и уверенный в себе.
— Нет сигарет, — сухо бросил Шао Цзюнь.
Настроение у него в последние дни не поднималось выше паршивого. Прижав к себе миску с рисом, он зашагал прочь. После того случая между ними наметилось заметное отчуждение. Теперь, где бы Шао Цзюнь ни появлялся: в тюремном коридоре, в столовой или на занятиях, по правилам внутреннего распорядка он держался холодно и отстраненно. Больше не шутил с Ло Цяном, не разговаривал лишний раз, не смотрел в его сторону.
В общем не отклонялся от устава, говоря взглядом:
«Я надзиратель. Ты — заключённый. И ты меня совершенно не интересуешь».
Ло Цян смотрел ему вслед и невольно усмехался про себя. Когда паровая булочка Шао злился или обижался, выражение его лица становилось по-детски надутым, как у ребёнка, у которого кто-то спёр конфеты или нагло обманул. Это выглядело неожиданно забавно. Сколько ему вообще лет? Наверное, этот мальчишка ещё ни разу в жизни по-настоящему не сталкивался ни с трудностями, ни с настоящими ударами судьбы…
— Офицер Шао, — негромко окликнул его Ло Цян.
Шао Цзюнь обернулся не сразу.
— Мне нужно кое-что вам сказать, — Ло Цян чуть приподнял голову, подзывая его ближе, — Всё ещё злитесь?
А разве это не очевидно? Поставив миску с рисом на каменную скамью, Шао Цзюнь посмотрел на человека перед собой. Сегодня тот был необычайно тих. В его взгляде не было ни привычной дерзости, ни скрытой угрозы. Он выглядел почти спокойным, даже безобидным, совсем не тем человеком, от которого несколько дней назад несло леденящей опасностью.
— Офицер Шао… В тот день я правда не хотел ставить вас в неловкое положение или создавать вам проблемы.
— Уже создал. И что теперь? Какой смысл говорить это после всего случившегося?
— Я не собирался причинять вам вред.
Шао Цзюнь устало перебил его:
— То же самое я говорил Чжэн Кэшэну. Я отвечаю за ваш седьмой отряд. Он находился под моим надзором, и если бы что-то случилось, ответственность нёс бы я. Я сам бы его наказал. То же касается и тебя. Ты так же находишься под моей ответственностью! Так какого чёрта ты устроил?!
Ло Цян замолчал, не в силах обороняться от правды. На шраме, пересекавшем лоб и надбровье, проступил розоватый оттенок — еле заметный след смущения.
— Я правда не хотел вас подставлять, офицер Шао. Простите.
Шао Цзюнь растерялся. Этот человек… Извиняется? Такой, как Ло Цян, разве способен признавать свою вину? И насколько искренне?
Ло Цян опустил глаза, чтобы спокойно продолжить:
— Поверьте мне. Этот ублюдок по фамилии Чжэн взял деньги. Он нацелился на меня, и рано или поздно мне всё равно пришлось бы с ним разобраться. Это было наше личное дело.
Шао Цзюнь снова вспылил:
— И что дальше? Будет следующий раз?
— Если они не полезут ко мне, ничего не будет.
— Я понимаю! Уже довелось видеть таких, как вы. Так живёт весь преступный мир со своим насилием, местью, кровью за кровь. Но это тюрьма, а не улица! Вас сюда отправили не просто отсиживать срок. Вы должны измениться, научиться жизнь заново. Так вы изменились хоть немного?! Вы вообще способны жить иначе? Если ты не намереваешься меняться, какой смысл проводить здесь следующие пятнадцать лет? Чтобы потом выйти и снова вернуться на ту же дорогу?!
В глазах Ло Цяна не дрогнуло ничего. Они были похожи на бескрайнюю жёлтую пустошь, всю сухую, выжженную, мёртвую, без единой ряби.
— Я знаю только эту дорогу. За все эти годы это единственный способ, которым я умел добиваться своего.
— Неужели в твоей жизни больше ничего нет?!
Шао Цзюнь сам не понимал, откуда в нём взялось столько злости. Ему было жаль этих людей, и в то же время он ненавидел их за то, что они сами отказались от надежды.
Ло Цян усмехнулся, но в этот раз без капли веселья.
— А какую жизнь мне тогда проживать?.. Офицер Шао… подскажите. Проведите для меня черту. Каким, по-вашему, я должен быть?
Голос вроде звучал холодно, однако под этой ледяной поверхностью скрывалось глухая, отчаянная усталость, как у человека, уже давно видевшего собственный конец и теперь просто ждущего, когда же тот наконец наступит.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://bllate.org/book/17318/1722240
