Второго числа десятого месяца Лу Суй наконец спустился с горы и вернулся домой.
— Мама, старший брат вернулся! — Лу Янь ворвался в дом вихрем. — Мама, иди скорее посмотри, брат ещё и живого оленя поймал!
Мать Лу Суя услышала эти слова — и лицо её озарилось радостью, в глазах вспыхнул свет.
— Наконец-то вернулся!
Говоря это, она вытирала руки о передник и быстро выходила во двор.
Во дворе Лу Суй остановил повозку посередине и стал выгружать вещи одну за другой. Увидев вышедшую мать, он окликнул её:
— Мама.
— Что ж ты так долго? — Мать взглянула на сына: лицо измождённое, в дорожной пыли. Сердце у неё сжалось от жалости, и тот свет, что только что горел в глазах, сменился слезами. — Я же просила тебя пораньше вернуться! Я так волновалась, чуть не попросила дядей идти на гору искать тебя...
Лу Суй подвёл оленя и ответил:
— Я и сам хотел спуститься пораньше, но пришлось задержаться из-за него.
Двадцать пятого девятого месяца он уже собирался на следующий день идти вниз. Но когда пошёл проверять ловушки, увидел этого оленя. То был взрослый самец, с красивыми рогами. Уже за одни эти рога можно было выручить немало денег. Лу Суй решил во что бы то ни стало его добыть.
К тому времени сухой паёк почти кончился, и он продержался лишь на мясе диких кур да лесных каштанах. Потому и заметно отощал.
Но раз уж удалось поймать такого оленя, все тяготы того стоили.
Мать, увидев оленя, тоже очень обрадовалась и поспешила сказать:
— Янь, помоги брату. Я сейчас пойду готовить!
— Хорошо! — Лу Янь, сияя, помогал брату разгружать повозку. — Брат, в этот раз ты столько всего добыл! Настоящий богатый улов!
— Ага. Продам — куплю тебе жареной курицы.
Как-то раз братья ходили в городок продавать добычу и проходили мимо лавки, где торговали жареными курами. Аромат стоял умопомрачительный. Но одна курица стоила сто монет, тогда как самая дорогая живая курица — не больше восьмидесяти. Им даже живая была не по карману, а уж жареная и подавно. Но Лу Янь с тех пор всё вспоминал о ней.
Лу Суй и подумал: как выручу за добычу деньги, куплю одну — пусть мама с братом попробуют.
— Правда? — Глаза у Лу Яня вспыхнули, но тут же он потупился и сказал: — Ладно... Дорого это. Лучше на эти деньги мяса купить.
Мама говорила: старший брат скоро женится, так что тратить деньги надо с умом.
— Не переживай, — Лу Суй протянул руку и погладил брата по голове. — В этот раз я выручу много. Иди-ка запри двух диких кур.
Лу Янь быстро поднял голову, глаза его сияли:
— Хорошо!
Лу Суй завёл оленя в пустой хлев и закрыл. Пять диких кроликов вместе с бамбуковыми клетками поставил рядом с курятником. Затем отнёс в кухню собранные в горах дикие плоды и отдал матери.
Ещё два кролика и несколько кур сдохли. Тушка павшего зверя стоила недорого, потому он прямо в горах освежевал их и сварил. Кроличий мех ещё можно было продать.
Когда он немного разобрал вещи, мать уже приготовила еду. Рис был вчерашний, холодный, но для сына она специально сделала яичницу с сушёной редькой и тушёную капусту с кунжутным маслом. Две большие миски, да таких душистых, что Лу Янь, хоть и обедал недавно, сглотнул слюну и предпочёл уйти со двора под благовидным предлогом.
Лу Суй давно не ел по-человечески. Он съел две больших миски риса и прикончил оба блюда. Знал, что в доме масло берегут, но завтра он продаст оленя, и у них будут деньги, а потому сегодня он позволил себе наесться досыта.
— Мама, я сам посуду вымою. А ты сходи разогрей воды, вымойся как следует и отдохни эти дни дома, — сказал Лу Суй.
— И то верно, — мать согласно кивнула.
Лу Суй и впрямь вымотался. Последние несколько дней он выслеживал оленя, почти не спал по ночам и толком не мылся — наверняка от него уже разило за версту.
— Я сначала отдохну, а завтра чуть свет поеду в уездный город — продам всю добычу.
Он сам разогрел котёл с водой, как следует вымылся, переоделся и прилёг отдохнуть. Но уснуть так и не удалось: соседи и родня, прослышав, что он поймал живого оленя, то и дело приходили поглазеть на диковину. От шума и разговоров сон как рукой сняло.
На следующий день затемно он уже выехал с повозкой.
В их городке богатых людей было мало. Всё остальное продать труда не составляло, но оленя там вряд ли удалось бы сбыть, а если бы и нашёлся покупатель, хорошую цену вряд ли дали бы. Потому Лу Суй с самого начала решил ехать в уездный город.
Добраться туда можно было на лодке за двадцать монет. Но с такой поклажей, да ещё с живым оленем, на лодке было неудобно. Проще на повозке, да и двадцать монет можно сэкономить. Правда, идти пешком пришлось бы больше часа.
В глубокую осень по утрам уже стояла изрядная стужа. Когда он вышел из дому, на дороге ещё стелился туман. Лу Суй отправился затемно, и по пути ему почти никто не встретился. Лишь изредка — такие же, как он, крестьяне, спешившие в город продать свой товар. А вот чем ближе к городу, тем больше становилось народу. Многие с любопытством глазели на него и на оленя в повозке.
Он уже бывал в уездном городе и торговал там, потому хорошо знал, где находится специальный рынок. Там были места постоянные и места для продавцов без записи. За двадцать монет можно было войти и торговать где придётся.
Дикие куры и кролики разошлись быстро. К середине часа Чэнь он распродал всё до последнего.
Куры шли дешевле: мяса в них мало и оно жёсткое, брали их больше за красивые пёстрые перья — богатым на новинку. Кролики стоили дороже: мяса много, да и шкурку можно выделить и продать. Двух кур он продал за сто сорок две монеты, пять кроликов — за семьсот десять, две кроличьи шкурки ушли за шестьдесят монет. Всего выручил девятьсот двенадцать монет.
Оставался только олень. Приходили управляющие из харчевен, распорядители из богатых домов, но цену предлагали невысокую. Лу Суй не торопился, спокойно сидел на месте.
Уже близился полдень, и он подумывал сходить купить санцзы*, чтобы перекусить, как вдруг к нему поспешно приблизился человек, судя по одежде — управляющий в чьём-то доме. И сразу было видно: идёт он прямо к нему.
— Ещё не ушёл… ну и славно, что не ушёл!
Управляющий оказался толстяком лет сорока с лишним, с бородкой. Он запыхался с непривычки и никак не мог отдышаться.
Лу Суй не торопил его, дождался, пока тот переведёт дух, и только тогда спросил:
— Хотите купить оленя?
— Именно… Мне сказали, на рынке оленя продают, я сразу же сюда — и хорошо, что ты, парень, ещё здесь. — Управляющий расплылся в улыбке. — Слышал про семью Чэнь из Восточного города? Нашему старому господину скоро шестьдесят лет исполнится — такой олень станет отличным подарком к юбилею.
— Олень взрослый, самец, рога целы. Одни эти рога на два лян серебра потянут… — начал было Лу Суй, но управляющий перебил его, махнув рукой:
— Знаю, знаю. Ты, парень, даже не объясняй. Будь это вещь дешёвая — не пристало такую в подарок нашему господину преподносить. Да и сам господин, скажи я ему цену поменьше, лица бы не уберёг.
Лу Суй смотрел на него своими тёмными глазами и молчал.
— Шестьдесят шесть лян. — Управляющий показал пальцами знак. — Больше накидывать не буду. Число счастливое. Как, парень, согласен?
Никто из прежних покупателей не предлагал больше пятидесяти лян. Шестьдесят шесть были выше тех денег, на которые Лу Суй рассчитывал. Он опустил глаза и негромко ответил:
— Хорошо. Доставить к вашему дому?
— Да не надо, я своих людей привёл. — Управляющий усмехнулся. — Мы здесь и рассчитаемся. А ты, парень, если впредь будет такая редкая дичь, прямо в Восточный город, в дом семьи Чэнь, её вези.
— Хорошо. — Лу Суй согласился. Заиметь постоянного покупателя, да ещё такого, было только на руку.
Они рассчитались, и управляющий вместе со слугой увёл оленя. Лу Суй собрал свою повозку и тоже собрался уходить.
Деньги он спрятал во внутренний карман на груди, оставив при себе лишь горсть медяков, и зашёл в лавку с лапшой, что стояла неподалёку. Заказал миску «саньсяньмянь» — лапшу с тремя видами начинки. Стоила она двадцать пять монет, но подавали её в огромной пиале, начинка была свежайшая, лапша упругая, а бульон наваристый и душистый. Когда голоден, нет ничего лучше, чем смачно втянуть в себя такую лапшу.
Потом он зашёл в лавку, где торговали жареной курицей, и купил одну. А затем в лавку со сладостями — взял молочной пастилы «жугао»* и рисовых пирожных «цыгао»*.
Всё остальное в их городке было дешевле, так что покупать он не спешил. Нигде больше не задерживаясь, он сразу же отправился обратно.
Дома он оказался уже ближе к вечеру. Мать, услышав, что он выручил за оленя шестьдесят шесть лян, так обрадовалась, что и сказать нельзя. Тотчас же зажгла благовония перед изображением кухонного божества, перед табличками с именами предков рода Лу и перед поминальной табличкой отца.
Младший брат Лу Янь уже вовсю грыз куриную ножку, которую Лу Суй оторвал ему от жареной курицы, и был счастлив сильнее, чем в Новый год.
Разумеется, раз в доме появились деньги, мать снова вспомнила о его женитьбе:
— А Суй, теперь, когда у нас появились кое-какие сбережения, пора подумать и о твоей свадьбе. Помнишь, я говорила о племяннице Цуйфэнь?..
Она не успела договорить, как Лу Суй перебил её:
— У меня уже есть кое-кто на примете.
Мать на миг опешила, а потом лицо её озарилось радостью. Так радуются, когда их бестолковый сын, наконец, начинает понимать, что к чему. Она поспешно спросила:
— Из какой же она семьи? Почему ты сразу не сказал? Я сейчас же пойду искать сваху!
— Я и сам не знаю, из какой он семьи… — Лу Суй, говоря это, отвёл взгляд, а уши его густо покраснели. — В прошлый раз, когда ходил к дяде по материнской линии, повстречал у ручья в деревне Ся одного гэра. Не знаю только, выдали его уже замуж или нет.
— А? — Мать снова растерялась.
Лу Янь, у которого всё лицо лоснилось от куриного жира, тут же встрял в разговор:
— Брат, как же ты так говоришь? Откуда же нам знать, кто это? Ты скажи, как тот гэр выглядел!
Лу Суй всё так же прятал глаза, уши его горели огнём. Он сказал, ни на кого не глядя:
— Знаю только, что одет он был чисто и опрятно… Если я его снова увижу, то непременно узнаю.
Он хотел ещё сказать, что тот гэр был очень светел лицом — светел до того, что глазам больно. Но такие слова показались бы ему слишком вольными и бесстыдными, и он проглотил их.
Мать Лу Суя улыбнулась:
— Тогда завтра же схожу к твоему дяде и расспрошу невестку.
— Хорошо. — Лу Суй сохранял на лице всё то же бесстрастное выражение, но уши, горевшие неестественно ярким румянцем, и дрожащие ресницы выдавали его с головой.
___
п/п
Санцзы (馓子) — мучное изделие, род хвороста или лапши, обжаренной в масле. Распространённая в традиционном Китае уличная еда, дешёвая и сытная.
Молочная пастила «жугао» (乳糕) и рисовые пирожные «цыгао» (糍糕) — традиционные китайские сладости. Жугао готовилась из клейкого риса с добавлением молока, цыгао — из утолчённого клейкого риса, иногда с начинкой.
http://bllate.org/book/17114/1601687
Спасибо за перевод 💗