После обеда Ли Чжоучжоу отправился на кухню прибираться, и Гу Чжао вызвался помочь. Чжоучжоу поначалу отказывался, но Гу Чжао заявил, что просидел всё утро за переписыванием и ему жизненно необходимо размяться. Чжоучжоу рассудил, что в этом есть смысл, достал из шкафа банку и насыпал полную горсть семечек и орехов в руки мужа.
— Тогда посиди во дворе, пощелкай семечки, отдохни немного, — сказал он.
Гу Чжао, глядя на полную ладонь семечек: «...»
В итоге во двор он не пошел. Пользуясь своим обаянием, он остался на кухне, пообещав «просто посидеть и не путаться под ногами». Чжоучжоу кивнул, хотя в душе никак не мог взять в толк: почему муж так любит торчать рядом с ним, когда он занимается чисто домашними делами?
Не то чтобы Чжоучжоу не нравилась компания мужа, просто в деревне ни один мужчина не любил возиться на кухне. Он и не подозревал, что в глазах Гу Чжао готовка, мытье посуды и стирка не имели гендерного деления.
Чжоучжоу принялся за уборку, время от времени украдкой поглядывая на мужа. Тот послушно стоял в сторонке и чистил семечки с арахисом. Только убедившись, что муж при деле, Чжоучжоу успокоился. В одиночку он работал быстрее: если муж помогал, они неизбежно сталкивались руками, передавая друг другу плошки, и тогда Чжоучжоу начинал невольно медлить.
Вымыв посуду, он снова поставил греться воду. За работой Чжоучжоу совсем забыл про мужа. Он ушел на задний двор, нарубил овощей для свиней, смешал их с отрубями. Когда вода закипела, он плеснул пару ковшей в чан, перемешал корм и потащил тяжелое ведро в свинарник. Следом за свиньями пришел черед кур.
Чжоучжоу любил чистоту, поэтому чистил загоны часто, и даже летом запаха почти не было. Сейчас, в холода, куры жались друг к другу и неслись меньше. На свадьбу забили четырех кур и одного поросенка, так что в свинарнике теперь остались только недавно купленные маленькие поросята.
В семье Ли было мало рук, а в страду все силы уходили на поле, поэтому Чжоучжоу не решался заводить много скотины. Обычно он брал десяток цыплят, из которых выживало девять-десять. Яйца он копил и, набрав полную корзину, нес продавать в город. В сезон тяжелых работ он забивал курицу, чтобы подкрепить силы отца свежим мясом.
Поросят Чжоучжоу привык брать в августе. За пару месяцев они крепли, и к наступлению холодов отец их кастрировал — так они быстрее набирали вес, а мясо становилось нежным и без запаха. К октябрю следующего года они превращались в упитанных кабанов: часть шла на продажу, часть — на стол. Дом Ли процветал и стал одним из лучших в деревне во многом благодаря хозяйственности Чжоучжоу: он умел всё распланировать и наладить.
Убрав навоз и вымыв ведра (зимой остатки корма быстро закисают и примерзают, если их не сполоснуть), Чжоучжоу вылил воду в корыто к свиньям. Тут он вспомнил, что утренняя стирка еще не закончена. Возвращаясь в передний двор, он чувствовал, что что-то упустил.
Зайдя на кухню, он увидел, что вода в котле всё еще греется, а муж послушно сидит на маленькой скамеечке и подбрасывает хворост. Завидев его, Гу Чжао улыбнулся своим чистым, светлым лицом:
— Я согрел воды, Чжоучжоу, вымой руки. Я уже почистил семечки и орехи, ждал тебя, чтобы поесть вместе.
Чжоучжоу наконец понял, о чем забыл — он забыл о муже, оставленном на кухне.
На разделочной доске стояла грубая керамическая чашка, на дне которой горкой лежали очищенные ядра семечек и арахиса. Муж всё подготовил и не съел ни крошки, дожидаясь его. У Чжоучжоу защипало в глазах, а в горле пересохло. Он хотел сказать: «Не надо, всё в порядке, я не люблю орехи, не трать время», — но всё это было бы ложью. Просто раньше он знал: даже если он скажет, что хочет, бабушка ему ничего не даст. Вот он и привык «не любить».
— Чжоучжоу, я принесу воду, а ты мой руки. Горячей воды много, давай заварим фруктовый чай? Я нашел цукаты (сухофрукты), если их залить кипятком, должно получиться… ведь так?
Глаза муженька сияли. Чжоучжоу не совсем понимал некоторые его выражения, но чувствовал: в каждом слове — забота о нем. Вся та стойкость и твердость, которую Ли Чжоучжоу привык показывать чужакам и даже отцу, вдруг растаяла.
— Угу, хорошо.
Гу Чжао разбавил горячую воду. В деревнях для мытья использовали соплодник гледичии (натуральное мыло), и он подготовил всё для супруга. Довольный собой, он погасил огонь в очаге, мелко нарезал сушеные абрикосы, вынул косточки, ошпарил кипятком и засыпал в большой чайник, залив остатками горячей воды. Подхватив чайник и чашку с орехами, он направился в залу, не забыв крикнуть супругу, который мыл руки у каменного жернова во дворе:
— Чжоучжоу, я жду тебя!
Его манера говорить была просто невероятно милой.
Гу Чжао вспомнил свои университетские годы. Был у них в общежитии один богатый и холодный парень: в начале семестра ни с кем не общался, на всё отвечал коротким «угу». А потом влюбился. Его видеозвонки из комнаты были верхом приторности. «Хорошо, милая... хрюшка (?) моя, золотце... почему ты не зовешь меня "малыш"?»
Тогда Гу Чжао этого не понимал. А теперь научился. Тот, кто не понимает — просто одинокий человек без супруга.
Чжоучжоу вымыл руки, вылил воду и зашел в комнату. Увидев радостную улыбку мужа, который нетерпеливо потянул его за руку, он почувствовал, как тепло от горячей воды снова разливается по телу.
— Скорее попробуй, первая чашка — тебе, — Гу Чжао протянул ароматный чай. — Ну как?
Под взглядом этих прекрасных глаз Чжоучжоу даже вкуса не разобрал. В голове всё помутилось.
— Я... я еще отхлебну.
— И орешков съешь, — Гу Чжао сам поднес угощение к его губам.
Поскольку отца дома не было, Гу Чжао уселся на одну скамью с супругом, плотно прижавшись к нему боком.
Чжоучжоу было непривычно. Не то чтобы ему не нравилось — напротив, очень нравилось, просто он не ожидал, что муж захочет быть так близко. С самого детства деревенские парни его возраста старались держаться от него подальше, боясь, что если завяжется хоть какое-то знакомство, он на них «повиснет» — мол, с такой внешностью ему только и остается, что навязываться. Он никогда не думал, что мужчина может искренне хотеть обнять его.
— Отдохни хорошенько. Руки не ноют? Давай я тебе разомну плечи, — Гу Чжао начал аккуратно массировать предплечья супруга.
Чжоучжоу говорил, что он весь «жесткий», но это было не так. Грудные мышцы и пресс мужчины, если не напрягать их специально, на ощупь вполне мягкие. При свете дня массаж Гу Чжао был абсолютно целомудренным — он действительно хотел просто снять усталость любимого.
— Пей воду, Чжоучжоу, горло смочи.
Ли Чжоучжоу сделал глоток. На этот раз он почувствовал вкус: легкий аромат абрикоса и сладость. Эта сладость будто просочилась в самое сердце. Глаза Чжоучжоу увлажнились, он поспешно опустил взгляд и, поглаживая теплую чашку, серьезно сказал:
— Вкусно.
— Тогда завтра снова заварим, там в банке еще осталось.
— Угу.
В этот послеполуденный час солнце за окном светило ласково. Молодая чета сидела в зале, неспешно попивая чай с орехами. Время текло размеренно, и Ли Чжоучжоу никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Он не мог подобрать слов, но в душе было удивительно спокойно и хорошо.
Допив чай, Чжоучжоу с новыми силами отправился достирывать белье. Гу Чжао вернулся к книгам, тоже полный энтузиазма. База у прежнего владельца тела была слабой, а в семье Гу не было ни знаменитых учителей, ни горы учебных пособий. Выходцу из крестьян пробиться через экзамены было невероятно трудно. Гу Чжао не смел расслабляться, ему предстояло многому научиться. Он начал систематизировать записи по своей методике, одновременно тренируя почерк...
________________________________________
Деревня Шили.
Спозаранку Ли Да кастрировал поросят в двух домах — всего пять голов. За каждого он брал по пять медяков, заработав за утро двадцать пять монет. На обед он съел лепешки, которые взял с собой, запив горячей водой с соленьями, предложенными хозяевами, и немного передохнул у Чжу Четвертого. Днем предстоял забой свиньи.
Забой — это искусство. Тут нужна большая сила и верная рука: нужно знать, куда ударить, чтобы было меньше крови и свинья испустила дух быстро. Нужно уметь ловко разделать тушу, отделяя мясо от костей почти без усилий. Профессионал разбирает целую свинью на части в мгновение ока.
Ли Да был мастером своего дела, его знали во всех окрестных деревнях. Больше всего работы было под Новый год, когда в каждом доме резали свиней. За одну голову платили двадцать медяков, плюс забойщику обычно отдавали потроха. Денег вроде немного, но за праздничный сезон Ли Да успевал скопить пол-«гуаня» (связки). Тысяча монет составляла одну связку (гуань), что равнялось одному ляну серебра.
После раздела семьи у Ли Да было пять му рисовых полей и голый участок земли. Свою мазанку он строил в долг. Ли Да жил крайне экономно, годами носил латаную-перелатаную одежду. Поэтому односельчане поначалу и не догадывались о его достатке, пока он не обнес двор стеной и не построил кирпичный дом. Только тогда все ахнули: Ли Да за эти годы накопил немало.
— Ну вот и всё, отстрелялись, — Чжу Четвертый налил Ли Да вина. — Пей, денег за него не возьму.
Это было простое деревенское вино из города, шестнадцать монет за кувшин. Ли Да не привык пить за чужой счет:
— От сегодняшних потрохов тебе доля причитается.
— Вот и славно! Слышал, твой Чжоучжоу зятя в дом взял, теперь тебе полегче будет, — подмигнул Чжу.
Раньше Ли Да к вину не прикасался — даже четыре монеты за чарку тратить не хотел.
Ли Да отпил вина и промолчал. Но Чжу Четвертый видел: старик доволен новым зятем.
Ли Да лишь проворчал для вида: — С виду — одна оболочка пустая. Чжоучжоу он нравится, а я не очень-то доволен: больно худ, в поле работать не сможет.
Слова были ворчливыми, но лицо Ли Да буквально светилось от удовлетворения.
Чжу Четвертый шутливо погрозил ему чаркой: — Слышал, он книжник. К полю привыкнет со временем. Ты же говорил, что хочешь вола купить? У старого Чжу на востоке деревни как раз теленок родился. Маловат еще для работы, зато отдаст недорого.
Мол, зять худой — скотина выручит.
Теперь, когда у Ли Да и дом есть, и зять в доме, крупных трат не предвидится. Купит вола — и заживет в свое удовольствие.
Но Ли Да покачал головой: — С волом подождем. У меня еще силы есть, справлюсь. А муж Чжоучжоу слаб здоровьем, крестьянский труд не для него. Пусть лучше дальше учится.
У Чжу Четвертого глаза на лоб полезли: — Ты что, собрался учить своего зятя-примака на свои деньги?!
Учеба стоила огромных денег. Чжу Четвертый даже родных сыновей жалел отдавать в школу, а если бы ему предложили платить за зятя, он бы только пальцем у виска покрутил. Ли Да промолчал.
— Видать, кубышка у тебя еще полная, — присвистнул Чжу.
Ли Да зарабатывал тяжелым трудом. Деньги копились по крохам. Стройка дома съела приличную сумму, выкуп семье Гу составил восемнадцать лянов, плюс свадьба, наряды для Чжоучжоу, мебель… Траты были огромными. Сейчас в «денежном горшке» Ли осталось не так уж много — может, лянов десять.
— Почти всё выгреб. Сегодня допью твое вино и больше не буду, — Ли Да медленно сделал еще глоток.
Чжу знал, что если Ли Да сказал «как отрезал», то так и будет. Он прикинул в уме: если у Ли Да и впрямь почти не осталось денег, зачем тратить последнее на зятя? Но, глядя на Ли Да, он видел, что морщины на его лице разгладились.
— Не тратил бы на учебу — пил бы вино хоть каждый день, — не понимал Чжу.
— Амо Чжоучжоу рано ушел. Я виноват и перед ним, и перед сыном. Единственное мое желание — чтобы у Чжоучжоу всё было хорошо. Если ему будет ладно, то и мне, отцу, любая усталость нипочем. Да и к полю я привык, не в тягость оно мне.
На самом деле Ли Да всё просчитал. Он не собирался бездумно выбрасывать последнее на Гу Чжао. Решил так: пусть попробует поучиться пару лет, если не сдаст — сам бросит. Отец был очень пристрастен к своему сыну. Он понимал, что Чжоучжоу не красавец, да и родинка гэра у него бледная (знак низкой плодовитости). Гу Чжао только вошел в дом, с виду скромен, к Чжоучжоу добр, но Ли Да не был до конца спокоен. Он хотел крепче привязать зятя чувством благодарности.
Судя по себе, Ли Да знал цену добру. В тяжелые времена он помнил каждого, кто помог ему копейкой на мазанку или подсобил с уборкой урожая, и всегда платил тем же. Он верил, что и Гу Чжао оценит его жертву и будет еще лучше относиться к Чжоучжоу.
Ли Да и не догадывался, что бывают люди-«белоглазые волки», не помнящие добра. Если бы не нынешний Гу Чжао, прежний владелец тела счел бы такую опеку унижением и затаил бы обиду, мечтая однажды сжечь всё это позорное прошлое.
Чжу Четвертый понял, что переубеждать бесполезно. Он вспомнил про того самого сюцая из их деревни, который сдал экзамены в прошлом году и сейчас был дома.
— Спроси у нашего молодого сюцая, — посоветовал Чжу.
Он надеялся, что грамотный человек объяснит Ли Да: твой зять — не ученый, не трать деньги зря.
________________________________________
Деревня Сипин.
Солнце еще не село, а Ли Чжоучжоу уже приготовил ужин: кашу из батата со злаками и обжаренную капусту с редькой и яйцом.
— Каша сладкая, очень вкусно, — Гу Чжао положил кусочек яйца в миску супруга.
Чжоучжоу специально пожарил яйцо, чтобы подкрепить мужа, и сам ел только капусту. Теперь же его миска была полна яиц.
— Чжоучжоу ешь, тогда и я буду.
Муженек обхватил свою миску и смотрел на него преданными глазами.
На душе у Чжоучжоу было сладко, как от каши с бататом, но он возразил: — Муж, не надо мне давать. Я не люблю яйца.
— Тогда и я не люблю, — Гу Чжао демонстративно потянулся за капустой.
Чжоучжоу не знал, что с ним делать. Он понимал, что муж просто хитрит, заставляя его поесть.
— Я... я съем. И ты ешь.
Яйцо было всего одно, но разделенное на двоих, оно казалось необычайно вкусным. Поужинав, пока еще было светло, они перемыли посуду и умылись. Чжоучжоу запер ворота и кухню, и они легли на кан. В темноте Чжоучжоу, преодолевая стыд, начал развязывать тесемки нижней рубашки.
— Муж, у тебя руки не замерзли? — тихо спросил он.
— Немного, — Гу Чжао протянул руку, и супруг направил её вниз...
Гу Чжао: «...» Кхм-кхм.
Дело было не в том, что он не хотел — просто каждый день для него сейчас было «тяжеловато».
— Чжоучжоу, — Гу Чжао переместил руку на талию супруга и прижался к нему всем телом. Ткань рубах сдвинулась, и они почувствовали тепло друг друга.
Гу Чжао серьезно прошептал: — Пусть я моложе и вошел в твой дом примаком, но я ведь твой муж, верно?
Чжоучжоу тихо ответил «угу», не понимая, к чему он клонит.
— Мы теперь одна семья. Я твой муж на всю жизнь, и это нормально, что муж заботится о супруге.
Гу Чжао давно заметил: любые мелочи, которые он считал обычным делом, Чжоучжоу воспринимал как великое благо и пытался отплатить вдвойне. Даже в ущерб себе. В понимании Чжоучжоу «отплатить» — это отдать мужу лучшее яйцо, избавить от работы, а в постели — ублажать своим телом.
— Муж... — прошептал Чжоучжоу. — Я что-то сделал не так?
Чувствуя его растерянность, Гу Чжао понял, что привычки за день не изменишь. Нужно просто сделать заботу нормой.
Он придвинулся к самому уху Чжоучжоу и сдался:
— Чжоучжоу, я еще слишком молод, я не выдержу так часто...
Ли Чжоучжоу покраснел до корней волос. Под одеялом стало жарко. Но в душе он испытал облегчение: значит, дело не в том, что мужу не нравится его тело.
— ...Уже четыре дня подряд. Тебе самому-то не больно? — спросил Гу Чжао.
Чжоучжоу честно прошептал: — В... в первую ночь было немного неприятно. Всё-таки ты там... крупноват. Но быстро стало хорошо.
«Крупноват», но «быстро стало хорошо».
Гу Чжао: «...»
Ну, для первого раза нормально. Зато «крупноват». Ему всего шестнадцать, потенциал отличный, подлечится — будет еще лучше.
http://bllate.org/book/17110/1596766
