Сегодня вечером академия Бали сияла огнями.
Ежегодный выпускной художественного факультета был событием, которого с нетерпением ждали не только сами студенты, но и вся индустрия развлечений. Сюда стекались толпы поклонников, а те артисты, чьи имена уже гремели на всю галактику, считали за честь получить заветный билет — те же, кому не досталось, частенько пробирались на красную дорожку без приглашения, лишь бы засветиться.
И дело было не только в престиже. Главное — здесь охотились за свежими лицами. Продюсеры, агенты, режиссеры — все они внимательно следили за каждым выступлением, выискивая алмазы, которые еще предстояло огранке. В этом году, по слухам, намечалось сразу несколько серьезных проектов, так что желающих поглазеть на молодые таланты было хоть отбавляй.
Были, впрочем, и те, кто пришел совсем по другой причине.
Они пришли ради Фэн Хуая.
Слух о том, что суперзвезда почтит церемонию своим присутствием, разлетелся мгновенно, и упустить шанс лицезреть кумира вблизи никто не хотел. Но, как ни старались, ни поклонники, ни журналисты не могли отыскать его в зале.
Фэн Хуай находился в специальной мониторинговой комнате вместе с режиссером Чжэн И. Если говорить проще — в своего рода ВИП-ложе, откуда открывался вид на всё, что происходило на сцене.
В этом году академия перенесла выпускной в Хрустальный зал — огромное сферическое сооружение, вмещавшее десятки тысяч зрителей. Для каждой заинтересованной стороны на третьем этаже оборудовали отдельные комнаты с полноценной голограммой сцены — можно было разглядеть каждое движение, каждую деталь. Раньше из зала многие подробности ускользали, да и крики фанатов мешали. Теперь же у отборщиков была возможность изучить любого студента, словно под увеличительным стеклом.
Для студентов же это обернулось испытанием. Ошибиться стало невозможно — каждая неверная нота, каждое неловкое движение, каждая тень сомнения на лице тут же становились достоянием строгих наблюдателей. Словно они выступали не на сцене, а под микроскопом. Первому выпуску «новой эры» оставалось только гадать: повезло им или нет.
Студенты художественного факультета выступали на втором этаже Хрустального зала, где сцена была разделена на четыре секции: кино, театр, вокал и инструментальное исполнение. Зрители и журналисты рассаживались внизу, а наверху, в своих кабинетах, затаились те, от кого зависели судьбы выпускников.
В одной из гримерных, под номером «Музыка-39», Гу Нянь коротал время за игрой на планшете. На плече у него примостился А Бэнь, который смотрел на это безобразие с неподдельной тревогой. За стенами, наверное, кипела суета — другие группы лихорадочно переодевались, перешептывались, поправляли костюмы, — но здесь, в комнате Гу Няня, царило удивительное спокойствие.
— Ты уже целый вечер играешь! — возмущался дракончик, хотя голос его, по обыкновению, звучал мягко и беззлобно, что резко контрастировало с его огнедышащей натурой. — Не пора бы уже закругляться?
Гу Нянь отложил планшет, закрыл глаза на мгновение, прислушиваясь к себе. Он не волновался — после сотен концертов в прошлой жизни это было бы смешно, но что-то всё же царапнуло изнутри. Он погладил кончиком пальца перышки на голове питомца:
— Похоже, времени уже не осталось, — усмехнулся он.
А Бэнь довольно прищурился, подставляя голову под ласку, но тут же опомнился и попытался снова придать себе суровый вид. Дразнить его было любимым развлечением Гу Няня — наблюдать, как этот мягкий комочек переживает и пытается казаться грозным, было бесконечно забавно.
Не успел он договорить, как в комнате загорелась панель оповещения, и перед ними возник виртуальный помощник.
— Номер 39, до вашего выхода осталось пять минут. Готовы? Подтвердите.
Никаких суетливых ассистентов, никакой беготни за кулисами — всё автоматизировано, всё под контролем искусственного интеллекта. Гу Нянь коснулся экрана, подтверждая готовность, и подошел к принесенному с собой пианино.
— Никуда не уходи, — наставительно произнес он, обращаясь к А Бэню. — А то еще украдут. Ты же у нас доверчивый.
— Я слишком умный, чтобы попасться на такую ерунду! — фыркнул А Бэнь, но на всякий случай покосился на дверь, а потом вдруг вытянул лапку: — На пятюню!
Гу Нянь усмехнулся, легонько пожал протянутую лапку и погладил ее напоследок.
— Давай, у тебя всё получится! — добавил дракончик уже тише, и Гу Нянь кивнул, улыбнулся — в следующее мгновение он исчез вместе с пианино. Транспортная система, похожая на гигантский конвейер, доставила его прямо к сцене.
Ожидая своего выхода за кулисами, он слышал, как зал взрывается аплодисментами. Судя по накалу страстей, Мо Кэци, который выступал перед ним, имел большой успех.
Мо Кэци и сам был доволен. Закончив свою зажигательную танцевальную композицию, он раскланялся под гром оваций и, сияя, покинул сцену. Песню он выбирал долго и продуманно. Голосом брать было нелегко — на курсе хватало и более сильных вокалистов, и тех, чья техника была безупречнее, но в умении чувствовать публику, в искусстве управлять настроением зала ему не было равных. Поэтому он остановился на быстрой, ритмичной мелодии, где вокал не был слишком сложным, зато можно было пустить в ход хореографию.
И это сработало. Зал был на подъеме. А когда зрители кричат и хлопают, это действует заразительно — даже те, кто не слишком разбирается в музыке, поддаются общему восторгу.
Мо Кэци не знал только одного. В этом году всё было по-другому. Профессиональные музыканты и продюсеры слушали выступления в своих кабинетах, через специальную аппаратуру, которая не пропускала ни единого постороннего звука. Им было все равно, как реагирует толпа.
Но сейчас Мо Кэци был слишком счастлив, чтобы об этом задумываться. Сходя со сцены, он бросил взгляд в зону ожидания — посмотреть, как там его конкурент, в каком тот виде. И замер.
Гу Нянь стоял, прислонившись к своему пианино. Одна рука лежала на крышке инструмента, голова чуть повернута, и в его улыбке, в изгибе бровей, в чуть прищуренных глазах было столько красоты и обаяния, что Мо Кэци почувствовал, как что-то внутри переворачивается. Этот безмолвный образ задел его за живое — он смотрел и не мог отвести взгляд, пока силуэт не исчез в темноте.
Мо Кэци прижал руку к груди, где сердце вдруг забилось быстрее, и мысленно дал себе подзатыльник. Ему показалось, или он… только что ощутил нечто похожее на… волнение? С ума сойти — и, черт возьми, у него что, не хватало забот?
— Похоже, скоро кинематограф пополнится свежей кровью, — потянулся режиссер Чжэн И, поднимаясь с места.
Фэн Хуай, уже стоявший у двери, обернулся:
— В этом году действительно есть несколько достойных студентов.
Чжэн И кивнул, но тут же вздохнул, изобразив пальцами крошечный зазор:
— Потенциал есть, но до идеала все же чуть-чуть не хватает. — Он сокрушенно покачал головой. — Придется и дальше искать твоего младшего брата.
Речь шла о персонаже фильма, а не о родственнике. Фэн Хуай усмехнулся:
— Я подожду.
— А я — нет! — Чжэн И остановился у двери, за которой, судя по табличке, располагалась мониторинговая комната музыкальной секции, заглянул внутрь и, обернувшись к Фэн Хуаю, лукаво улыбнулся. — Заглянем к старику Кану? Он, похоже, еще не закончил.
Режиссер потер руки. Обычно они с Виканом, известным композитором, заканчивали примерно в одно время. Но сегодня старый друг задержался — значит, музыкальная секция в этом году оказалась многочисленнее актерской, и это было добрым знаком.
Музыкальная индустрия галактики после долгих лет застоя наконец начала оживать.
Чжэн И приложил палец к сенсору и толкнул дверь.
— Старина Кан, ты еще не закончил? Пойдем ужинать.
Викан, увидев вошедших, просиял и указал на свободные места:
— Еще пару минут, последний номер. Садитесь, посмотрите.
Чжэн И отмахнулся:
— Мы в музыке ничего не понимаем.
— Чушь! — фыркнул Викан. — Раз зашел, значит, понимаешь. Давай, давай, садись.
— Ты сегодня прямо светишься, — заметил Чжэн И. — Нашел кого-то?
— Это я от радости, что самого Фэн Хуая вижу, — усмехнулся композитор. — А то вечно он где-то пропадает. Дайте хоть фотографию сделать, а то жена меня замучила — просит, чтобы я ему песню написал.
Фэн Хуай показал жест «окей» и устроился напротив Викана:
— Оставьте свои песни молодым. Я только испорчу.
— Надо же пробовать. Как узнаешь, если не попробуешь?
Они перебрасывались шутками, не обращая внимания на голограмму, — пока из динамиков не разлилась музыка. Негромкая, чуть надтреснутая, полная невысказанной боли. Едва слышный щелчок — и комната наполнилась звуком. Викан словно прилип к креслу, резко обернувшись к голографическому изображению в центре. Чжэн И перестал улыбаться и тоже подался вперед. Даже Фэн Хуай, которого музыка редко трогала до глубины души, вдруг замер — что-то в этом звучании задело его за живое.
На голограмме было темно. Ни огонька, ни силуэта — только голос, одинокий и чистый, и розовые лепестки, падающие откуда-то сверху в непроглядной тьме. И запах. Едва уловимый, но настоящий — система голопроекции в Хрустальном зале передавала даже ароматы. Пространство казалось бесконечным, и в этой бесконечности затерялась одна-единственная душа.
Голос рассказывал историю любви, которой больше нет. Одинокая душа, блуждающая в лабиринте воспоминаний, тоскующая по тому, кто не вернется. Вокруг — пустота, а в ней — старые фотографии, бережно хранимые, но неспособные согреть. Чем ярче были счастливые дни, тем невыносимее теперь одиночество.
Тьма давила, наваливалась, поглощала — и голос становился все громче, все отчаяннее, и казалось, что вот-вот, еще немного — и он разорвет тишину криком, который никто не услышит.
Двадцать секунд. Двадцать секунд зрители видели только тьму и летящие лепестки. Двадцать секунд никто не знал, кто поет.
Для двухминутного выступления это было безумной роскошью. Или безумным риском.
За кулисами режиссер Ша Шици, отвечавший за музыкальную часть, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он был уверен: без репетиций такое не проходит. Если с самого начала не захватить внимание зрителя, если не дать ему яркую картинку, он потеряет интерес, начнет отвлекаться, и всё пропало. Гу Нянь шел по краю пропасти.
Но опасения Ша Шици оказались напрасны.
Двадцать секунд темноты не только не утомили зрителей — они разожгли их любопытство до предела. Каждая секунда добавляла загадочности невидимому певцу. В зале все замерли, боясь моргнуть, чтобы не пропустить момент, когда свет наконец зажжется.
Музыка была незнакомой — никто из присутствующих никогда ее не слышал. Но первые же аккорды захватили целиком, и казалось, что сейчас самое главное — дослушать до конца, а потом, обязательно, найти запись и слушать снова, бесконечно.
Вступление закончилось. Музыка набирала силу, голос поднимался к вершине отчаяния.
И вдруг — свет.
Белый луч ударил в центр сцены, и перед зрителями возник юноша в белом костюме, склонившийся над клавишами пианино. Его длинные пальцы летали по клавиатуре, лицо было обращено к инструменту, и казалось, что он забыл обо всем на свете, растворившись в музыке.
You are my everything,
Nothing your heart won't bring,
My life is yours alone,
The only love I've ever known...
Он пел с закрытыми глазами, и в его чертах читалась такая мука, такая безысходность и в то же время такая нежность, что зал затаил дыхание.
Повторяющийся рефрен бил наотмашь, рвал душу, заставлял сжиматься сердца тех, кто хоть раз терял любимого человека.
Белый костюм юноши начал медленно темнеть, словно впитывая в себя его боль. Розы на пианино, еще недавно пышные и живые, роняли лепестки, увядали на глазах.
Любовь ушла, надежда умерла, и жизнь угасала вместе с последними нотами.
Пианино смолкло. Юноша, обессиленный, склонился над инструментом, и его глаза, пустые, безжизненные, смотрели в никуда.
Розы осыпались.
Сцена погрузилась во тьму.
В зале никто не дышал.
Кто-то невольно протянул руку вперед, словно пытаясь удержать ускользающую тень, и прошло несколько секунд, прежде чем зрители почувствовали, что легкие вот-вот разорвутся от недостатка воздуха.
Снова зажегся свет. На сцене стоял юноша в белом костюме, кланяясь, и на его лице не было и следа той муки, что за мгновение до этого разрывала сердца.
Свет упал на его лицо, и зрители ахнули. Три секунды тишины — а потом зал взорвался овациями. В галактической империи не принято кричать «браво», здесь выражали восторг иначе: хлопали в ладоши, подняв их над головой, чтобы каждый мог видеть — ты не просто хлопаешь, ты свидетельствуешь. Такой бури аплодисментов здесь, кажется, не помнили: кто-то кричал, кто-то хлопал, не чувствуя рук, а кто-то просто сидел, не в силах вымолвить ни слова.
Фэн Хуай смотрел на выступающего — и в его голове вдруг всплыло чье-то лицо, то самое, которое он никак не мог вспомнить там, в доме его «невесты».
http://bllate.org/book/17062/1595099
