Больше всего на свете Цзун Юаньсинь жалел о том, что в своё время согласился на придворную службу.
В молодые годы ему и в страшном сне не снилось, что придётся день за днём отмечаться в ведомстве, получать жалование от казны и как на работу ходить в императорский дворец.
И уж подавно он не предполагал, что судьба сведёт его с таким взбалмошным и невыносимым больным, как Хэлянь Жун.
История их рокового знакомства тянулась с давних пор, но ворошить прошлое лекарь не любил.
Сегодня, сиднем сидя в Аптекарской палате и от скуки считая кружащие за окном снежные «лепестки груши», он едва не заснул. В этих дворцовых стенах отдавать ему приказы по праву могли лишь двое: сам государь да Вдовствующая императрица.
Вот только император плевать хотел на собственную жизнь и к себе лекаря не подпускал, а Вдовствующая императрица не доверила бы ему и пальца. Лекарский долг велел спасать всякого, и явись от неё гонец, Цзун Юаньсинь без промедления устремился бы на помощь. Но он верил в своё мастерство, а правительница — нет. С чего бы ей полагаться на человека, верного государю?
Вот и приходилось Цзун Юаньсиню коротать дни в бездействии.
От тоски и уныния он всё чаще уходил из дворца — врачевать нищих на городских улицах. Раз уж казна платила за праздность, лекарь предпочитал тратить своё время на тех, кому действительно требовалась помощь.
Не будь сегодня так люто холодно и не одолей его лень, слуги из дворца Цяньмин вряд ли застали бы его на месте.
Он впервые переступил порог этих покоев.
Ирония судьбы: именно император Цзинъюань в своё время заставил его надеть чиновничий кафтан, и он же ни в грош не ставил собственную жизнь. Понять ход мыслей государя постороннему человеку было не под силу. Но если бы Цзун Юаньсиня спросили напрямую, он бы ответил без экивоков: государь просто дурью маялся.
Иметь под боком человека, способного исцелить любой недуг, и годами не призывать его — как ещё это назвать, если не сумасбродством? Во всём поднебесном дворе не нашлось бы более взбалмошного больного.
У дверей дворца Цяньмин Цзун Юаньсинь шмыгнул носом и бросил вышедшему навстречу Нин Хунжу:
— Зажгли-таки благовония?
— Именно так, — с угодливой улыбкой отозвался Нин Хунжу. — Всё благодаря вашему неоценимому искусству, господин имперский лекарь.
Снадобье, приготовленное по рецепту Цзун Юаньсиня, действительно оказывало нужное действие. Вот только...
Нин Хунжу запнулся, собираясь кое-что добавить, но лекарь уже поднялся к самому главному залу. Он снова повёл носом, и лицо его мгновенно омрачилось:
— В главных покоях курильницы пустые?
Управляющий Нин лишь горько усмехнулся:
— Вам ли не знать нрав Его Величества.
Цзун Юаньсинь знал. Ещё как знал.
С мрачной, как туча, миной он шагнул внутрь.
Владыка, явно только что из купальни, едва заметно кивнул ему:
— Садись.
Несмотря на ледяной тон правителя, Цзун Юаньсинь ничуть не смутился и бесцеремонно уселся рядом.
— Руку.
Достав из лечебного ларца подушечку для пульса, лекарь жестом велел императору вытянуть кисть.
Государь подчинился. Цзун Юаньсинь насупился, прижал пальцы к запястью и при этом цепким взглядом обшаривал всю фигуру государя, въедливо всматриваясь в его лицо.
Нин Хунжу давно привык к чудачествам лекаря и с невозмутимым видом застыл неподалёку.
Пальцы на ноге всё ещё саднили — Ши Лицзюнь оттоптала их на совесть. Целых два раза. Болело адски. Но управляющий сознавал, что получил по заслугам: у порога покоев едва не случилась беда, и не прояви государь решительность...
Нин Хунжу невольно перевёл взгляд на грудь повелителя. Ши Лицзюнь, стоявшая рядом, сделала то же самое. Помимо них, в залах не было ни единой души.
После долгих расспросов, проверки пульса на обеих руках и тщательного осмотра лица и налёта на языке Цзун Юаньсинь мрачно изрёк:
— Согласись ты на лечение раньше, не пришлось бы теперь расхлёбывать такую маету.
Нин Хунжу мгновенно изменился в лице и поспешно вставил:
— Господин лекарь... Неужто недуг неизлечим?!
Вопрос был дерзким, прозвучавшим вопреки дворцовому уставу, но евнух слишком долго ждал этого дня. Если бы надежда рухнула сейчас...
Цзун Юаньсинь смерил его уничтожающим взглядом и огрызнулся:
— Когда это я сказал, что он неизлечим?
— Слава предкам, слава предкам... — забормотал Нин Хунжу, переводя дух.
Цзун Юаньсинь снова повернулся к правителю. Ледяной, тягучий взгляд императора тяжелел с каждой секундой, но лекарь будто и не замечал этого давления.
— Я говорил тебе ещё при первой нашей встрече: причина твоей болезни — яд. Не вытравишь его вовремя — отправишься к праотцам. Тогда ты наотрез отказался. С чего вдруг передумал теперь?
Никто в Поднебесной не дерзнул бы обращаться к государю с такой беспардонной прямотой.
Но перед ним стоял Цзун Юаньсинь. Человек, который годами вился вьюном вокруг Хэлянь Жуна, вымаливая разрешение исследовать его недуг; человек, который, так и не получив ответа, добровольно пошёл на дворцовую службу — лишь бы оставаться рядом и наблюдать.
Цзун Юаньсинь мысленно чертыхался: дураком был не только император, но и он сам. Стоило ему нащупать у кого-то редкий, невиданный пульс, как руки начинали чесаться от желания приняться за лечение. Не желает больной исцеляться? Значит, оглушить его и приволочь в лекарню силой!
Увы, с Хэлянь Жуном такой номер не проходил — этот орешек оказался ему не по зубам. Силой не возьмёшь, а изучить болезнь уж больно хотелось.
Впрочем, спросил он об этом не ради того, чтобы выплеснуть накопившуюся досаду. Лекарю требовалось убедиться в твёрдости намерений правителя.
Снадобья, которые ему предстояло принимать, требовали жесточайшей дисциплины. Если исцеление начато, а больной бросит его на полпути, мучения окажутся куда страшнее самой болезни. А зная, насколько прежде государь презирал собственную жизнь, Цзун Юаньсинь опасался, что тот просто решил потехи ради сыграть со смертью в кошки-мышки.
Император Цзинъюань медленно вскинул взор и небрежно проронил:
—... Потому что завёл щеночка. Совсем слабого, упрямого... и до того нежизнеспособного, что может сдохнуть от любой глупости.
А значит, чтобы этот щенок раньше времени не протянул лапы, правителю придётся постараться и проскрипеть на этом свете ещё несколько лет.
Цзун Юаньсинь опешил. Лицо его вытянулось, приобретя совершенно невероятное выражение.
Он въедливо всматривался в государя несколько мгновений, но расспрашивать дальше не стал. Вместо этого он потребовал у Нин Хунжу кисть и бумагу и принялся размашисто набрасывать рецепт.
Хоть лоб его и прорезали мрачные складки, в душе лекаря всё пело от восторга. Чёрт побери, столько лет ожидания — и вот оно!
Иероглифы вылетали из-под его кисти стремительными, хищными росчерками. Закончив, он отложил листок просыхать и безапелляционно заявил:
— Отныне и впредь всё, что касается вашей одежды, пищи, покоя и передвижений, находится в моём полном ведении. Века жизни не обещаю, но проскрипеть лишний десяток лет — это мне под силу.
— Одежду, пищу и покой уступаю, — ровно произнёс государь. — А вот правила прогулок — нет.
— Уговор дороже денег, придётся подчиняться! — отрезал Цзун Юаньсинь с непреклонной властностью.
Выдав подробные наставления и направляясь к выходу в сопровождении Нин Хунжу, Цзун Юаньсинь воровато огляделся по сторонам и понизил голос:
— Если выйдет уломать Его Величество зажечь благовония и в главных покоях — зажигайте не раздумывая.
Нин Хунжу едва заметно кивнул.
Лекарь тяжело вздохнул, заложил руки за спину и вдруг лукаво усмехнулся:
— Слышь, управляющий... А Его Величество ведь не о настоящем щенке толковал, а?
Не дожидаясь ответа, он покрутил головой, махнул рукой и неторопливо пошагал прочь.
Нин Хунжу замер на пороге, провожая его взглядом, и на его старом лице тоже расплылась тихая улыбка.
***
Императорская кухня
— Цзинчжэ-а, ну почему ты не собачка?!
Возле дверей Императорской кухни Минъюй заголосил во весь голос и со слезливым стоном уткнулся носом в плечо Цзинчжэ, принявшись отчаянно тереться лбом о его кафтан.
— Пошёл ты! Сам ты собака, — огрызнулся Цзинчжэ, сделав вид, будто сейчас цапнет его за ухо, но тут же мягко похлопал приятеля по спине. — Тебя что, обижает кто?
Он присмотрелся: щёки у Минъюя вроде округлились, да и сам он как будто прибавил в весе.
— Да нет, всё в порядке, — буркнул Минъюй и поднялся на ноги.
Под плотной тканью его рукавов скрывались налитые синяками и багровыми рубцами плечи — следы ударов бамбуковыми розгами.
Попав в ученики к управляющему Чжу Эрси, Минъюй перенял немало кулинарных хитростей. Вот только наставник спуску не давал: за малейшую оплошность в ход шла палка. Поначалу парнишке доставалось каждый день.
Впрочем, сам Минъюй на судьбу не роптал. В городских лавках подмастерья работали за один лишь чёрствый хлеб да угол в сарае, да и то ремеслу их учили неохотно. А здесь, под началом Чжу Эрси, ему не только платили повышенное жалование, но и открыто передавали секреты мастерства — о таком месте в кухонной службе мечтали многие.
Просто... уставал он порой смертельно. И раз уж Цзинчжэ выкроил минутку навестить его, Минъюй просто не мог не поплакаться в жилетку.
Впрочем, Цзинчжэ его стенаний не оценил и с досадой сплюнул:
— Хватит меня наглаживать! Ищи себе настоящую собаку и тешься, а мне голову не крути!
Минъюй с умилением взъерошил его волосы и расплылся в широкой улыбке:
— Зайдёшь внутрь? Пожуём чего-нибудь. Уж чем-чем, а едой на нашей кухне обидеть невозможно.
— Да ну тебя. Убедился, что ты жив-здоров, и ладно. Иди работай.
Минъюй вцепился в его рукав, не пуская:
— Да какая сейчас работа, до обеда ещё далеко! Хотя...
Он не договорил. Заметив кого-то на аллее, Минъюй мгновенно изменился в лице и, цапнув Цзинчжэ за локоть, увлёк его в глубь помещения.
Действовал он с такой молниеносной ловкостью, что Цзинчжэ даже вырываться не стал. Поняв по озабоченному виду друга, что дело серьёзно, он бесшумно прошмыгнул за ним в тень закромов.
Затаившись за деревянными стеллажами, они слышали, как снаружи прошмыгнули какие-то слуги, пришедшие за готовыми блюдами. Спустя некоторое время шаги удалились и всё затихло.
Пока снаружи кто-то переговаривался, Минъюй стоял ни жив ни мёртв, напряжённо прислушиваясь к каждому звуку. Цзинчжэ не стал его донимать вопросами. Лишь когда во дворе окончательно воцарилась тишина, он полушёпотом спросил:
— Кто это был?
— Из дворца Чжунцуй, — так же тихо отозвался Минъюй и добавил с особым нажимом: — Запомни: если где встретишь слуг из покоев Чжунцуй — обходи их десятой дорогой.
«Дворец Чжунцуй?..»
Цзинчжэ озадаченно нахмурился.
Ведь там обитала не кто иная, как Драгоценная супруга. До обеденного часа оставалось ещё полно времени — зачем её людям понадобилось идти на кухню в такую рань?
— Как тебя вообще угораздило с ними захлестнуть? — сдвинул брови Цзинчжэ.
То, что Хуан Ицзе тёмная лошадка, сомнений не вызывало — иначе с чего бы Системе подкидывать задание за заданием? Но Цзинчжэ и помышлять не мог, что Минъюй окажется замешан в её делах.
— Да нет же, тут другое… — Минъюй озадаченно зачесал в затылке, не зная, с чего начать.
Лишь спустя пару минут Цзинчжэ сумел выудить из него всю подноготную.
Новичка на Императорской кухне к плите сразу не подпускали. Чжу Эрси велел Минъюю глядеть в оба, присматриваться к старшим поварам и бегать на посылках.
Слуг из дворца Чжунцуй парень заприметил давно: обычно за яствами для Гуйфэй приходил добродушный евнух с артелью подносчиков. Но в тот день у Гуйфэй разыгралась охота до сладкого, притом в самый неровный час. И вместо знакомого евнуха в кухонные покои пожаловала её старшая служанка.
У очагов в ту пору оставалось лишь несколько поварят — приглядывать за огнём, сам же управляющий Чжу Эрси изволил почивать.
Едва завидев гостью, поварята тут же снарядили посыльного за мастером: стряпать для самой Гуйфэй Чжу Эрси никому бы не доверил.
Проведать повара и сбегать туда-обратно выпало как раз Минъюю.
Когда десерт был готов, Минъюй бережно уложил сладости в сундучок, опечатал его и передал фрейлине. Едва та переступила порог, парень обернулся и замер: Чжу Эрси стоял у курятника и хмуро разглядывал птиц.
— Понимаешь, во дворце у всех своё положение и свои нормы, — понизив голос, растолковывал Минъюй. — Иные вельможи требуют, чтобы дичь или рыбу резали аккурат перед подачей. Вот при кухне и держат всякую живность.
Обычно кудахтанье и плеск терялись в общем кухонном шуме — когда жаровни гудят да ножи стучат, скотину и не слышно.
Но едва в дверях показалась та девица из дворца Чжунцуй, вся живность как по команде вымерла.
Такая тишь для Императорской кухни — немыслимое дело! Даже глухой ночью, когда огни под котлами не гаснут на случай внезапного указа, здесь постоянно что-то шумит и копошится.
— Цзинчжэ, с той девкой из Чжунцуй точно что-то нечисто, — прошептал Минъюй.
Тварь бессловесная чует силу и смертельную угрозу. Привыкшие к поварам куры да гуси никогда не замолкали. С чего бы им замереть каменными изваяниями при виде одной-единственной служанки?
А едва фрейлина ушла, птицы разом заголосили, захлопали крыльями, будто силясь выплеснуться из незримого ужаса, сковавшего им глотки.
Цзинчжэ озабоченно нахмурился, коснулся руки друга и тихо переспросил:
— После того раза ты её видел?
— Ни разу, — качнул головой Минъюй. — Я теперь всех из дворца Чжунцуй десятой дорогой обхожу.
Цзинчжэ кивнул и мысленно обратился к Системе:
«Проверь Минъюя. С ним всё в порядке?»
[У Системы недостаточно энергии,] — отозвался механизм. В его монотонном голосе проскользнуло подобие ропота. [Проверка завершена. Объект полностью здоров.]
Первую часть фразы Цзинчжэ пропустил мимо ушей, а от второй на душе у него полегчало. Он ещё раз строжайше наказал другу быть осторожнее, чем вызвал у того лишь смешок.
— Полно тебе. Она заходила-то один раз, да и любимица Гуйфэй вряд ли упомнит мелкого поварёнка. Будь она хоть трижды опасна, мне хватит ума держаться подальше.
Минъюй завёл этот разговор не просто так: он помнил, что Цзинчжэ прислуживал Хуан Ицзе во дворце Сюсю. И о том, что тот отказался идти за ней в Чжунцуй, тоже прослышал, оттого и решил предупредить.
Поговорив ещё немного, друзья расстались.
Вернувшись на кухню, Минъюй застал Чжу Эрси у огромного чана: главный повар сменял воду, в которой плавала дорогая живая рыба.
Минъюй тут же подскочил, принимаясь подавать вёдра.
С виду Чжу Эрси казался высохшим стариком, но жилистой силы ему было не занимать — тяжёлый дубовый бак он шутя вскидывал одной рукой.
— Вы с Цзинчжэ давно знаемы? — внезапно спросил он.
Минъюй опешил. Откуда управляющему знать Цзинчжэ? И называть по имени!
— Мы с ним в Северных Покоях сдружились, — ответил парень.
Плеск!
Чжу Эрси выплеснул свежую воду в чан, отправил рыбу обратно и лишь тогда повернулся к ученику, окинув его цепким взглядом.
Минъюй невольно вытянулся в струнку, опасаясь получить лозой. Учиться мастерству — дело благое, да только розги болят немилосердно. Кому ж охота лишний раз подставлять спину?
— За очаг ещё не вставал? — хрипло спросил Чжу Эрси.
— Нет ещё, пока только у старших братьев нарезке учусь…
— За мной, — отрезал мастер, не дав ему договорить.
Сложив руки за спиной и сохраняя суровое выражение лица, он подвёл Минъюя к чистой разделочной доске.
— Режь, — коротко бросил повар.
За просто так переводить продукты на кухонном столе строжайше запрещалось — если только на то не было личного приказа управляющего.
Слыша нерушимый тон мастера, Минъюй в мгновение ока собрался, взял тушку и сжал рукоять ножа.
Тук-тук-тук…
Лезвие со свистом заплясало по доске.
А Чжу Эрси так и остался стоять подле него, заложив руки за спину и выверяя каждое движение ученика.
***
Если пройти вдоль широкого центрального тракта столицы чуть дальше, слух начинает ловить пёстрый шум торговых улиц. Чего только нет на местных лотках — от заморских диковин до редких лакомств.
Где есть товар, там найдётся и покупатель. Торговля здесь кипела ключом.
Впрочем, отоваривались тут люди зажиточные. Торговые места у дороги принадлежали владельцам солидных лавок, а у кого не хватало медяков на аренду, тех к этим рядам и близко не подпускали.
Простой люд сюда не заглядывал, предпочитая дальние кварталы на западе города. Пусть идти до них приходилось не один час, зато и цены там стояли по карману.
Лавка, где работала Цэнь Лян, находилась как раз в этом богатом квартале.
В первых числах месяца, получив жалование, девушка первым делом отправлялась к аптекарю — расплачивалась за снадобья для госпожи Лю и забирала притирок на месяц вперёд. И лишь потом неспешно направлялась к дому.
Впрочем, домой она возвращалась не всегда прямой дорогой.
Иногда заглядывала купить матери засахаренных фруктов, иногда отрезала небольшой кусочек сала — всего в два пальца шириной, но и того хватало, чтобы в доме запахло сытостью. А иной раз…
Она шла проведать их прежний дом.
Не тот убогий угол, где они ютились ныне, а то гнездо, где прошли прошлые годы.
Для Цэнь Лян та скромная усадьба оставалась единственным настоящим домом, родовой отчиной. И при малейшей возможности она приходила взглянуть на неё.
Госпожа Лю догадывалась об этих отлучках дочери, но молчала, не желая бередить рану.
Вот и сегодня Цэнь Лян снова пришла.
Прежде усадьба Цэнь была невелика, а нынче на воротах красовалась резная табличка с надписью: «Поместье Сюй».
Бросив долгий взгляд на знакомые резные наличники, Цэнь Лян тихо побрела прочь.
Она удалялась слишком быстро и не заметила, что дубовые ворота поместья Сюй, обычно наглухо запертые, сегодня стояли чуть приоткрытыми.
Из щели доносился сбивчивый гомон голосов:
—…Да ведь господа… покупка…
—…Не продаётся, и точка!
—…Хе-хе, дело уладить можно только миром… не стоит так…
Обрывки спора то затихали, то вспыхивали вновь, пока наконец сделка не завершилась.
Вскорости из ворот вышли обе стороны.
Одни удручённо вешали носы, другие же с гордым видом раздавали приказания слугам — немедленно сменить вывеску над крыльцом.
И вот уже над воротами встала пышная надпись: «Поместье Жун».
Управляющий Сюй побледнел и посмотрел на покупателя:
— Управляющий Юй, вы, я вижу, обо всём промышляли заранее…
Сделка эта по всем правилам состояться не могла.
Управляющий Сюй годами приглядывал за лавками и угодьями госпожи Сюй, и эта усадьба числилась под его надзором. Когда на днях сводник пришёл с вестью, будто сыскался купец на дом, управляющий Сюй едва вспомнил о существовании этой заброшенной усадьбы.
Добро принадлежало хозяйскому роду, и продавать его управляющий Сюй не намеревался. Нынче он шёл с твёрдым намерением дать отворот-поворот.
Да только едва посредник выпорхнул за дверь, как управляющий Юй подобрался ближе и с елейной улыбочкой прошептал:
— Управляющий Сюй, дошёл до меня слух… будто ваш младшенький сынок опять задолжал игорному дому астрономическую сумму?
Управляющий Сюй изменился в лице.
У любого человека есть слабость, за которую его легко ухватить. Каков бы ни был слуга верен господам, да сердце у него не из камня — как не пожалеть собственную плоть и кровь?
А управляющий Юй продолжал вкрадчиво шептать на ухо:
— Мы с вами люди подневольные, промышляем в интересах хозяев. Моему господину приглянулось это место, вот я и лезу из кожи вон. Понимаю вашу кручину, управляющий Сюй, но неужто вам родного сына не жаль?
Долг младшего сына достиг таких размеров, что управляющему Сюй, сколь бы долго он ни служил госпоже Сюй и роду Хуан, вовек было не расплатиться.
Перед таким искушением управляющий Сюй устоять не смог. За столько лет службы пристроить подложные бумаги не составило для него труда.
Но едва скрепив купчую печатью и взглянув на довольную мину управляющего Юя, он почувствовал, как к горлу подступает липкий страх.
Это раскаяние настигло его так стремительно, что он засомневался, не совершил ли роковую ошибку.
Управляющий Юй расплылся в широкой улыбке:
— Вот и ладненько, управляющий Сюй! Как хорошо, когда всё решается по-хорошему.
Он по-приятельски похлопал того по плечу, стряхивая редкие снежинки.
— Коли обошлось без кровопролития... стало быть, и впрямь ладно.
Странная интонация и повтор собственных слов заставили управляющего Сюй вздрогнуть. Он резким движением обернулся к управляющему Юю, но тот уже прошагал вперёд и остался стоять на улице, заложив руки за спину.
Управляющий Юй и подумать не мог, что доживёт до дня, когда ему придётся скрывать лицо ради подобной сделки. Мелкое, ничтожное дельце! А пришлось выложить бешеные деньги, лишь бы заполучить этот дом.
Он поднял голову, любуясь только что водружённой доской над воротами.
Широкая, с пышной позолотой, с пылу с жару.
Оставалось надеяться, что господин останется доволен и ему не взбредёт в голову очередная блажь. Сидел бы спокойно, лечил свой недуг и не чудил. От каждой такой выходки душевная смута берёт — полжизни от страха теряешь, а ему, управляющему Юю, ещё поживать хотелось!
***
Во дворце Чжунцуй Гуйфэй изволила пить чай.
Да только в её чаше плавали не обычные зелёные или золотистые чаинки: листья были алого, кровавого цвета, отчего и сам отвар отгонял жутью.
Юйши стояла подле хозяйки и неторопливо докладывала:
— Из дворца Цяньмин вестей просачивается мало. Скольких на тот свет отправили, доподлинно неизвестно.
— Всех, — ровным, безразличным тоном отозвалась Хуан Ицзе.
Юйши чуть изменилась в лице и шепнула:
— Неужто Его Величество пронюхал?
Хуан Ицзе тихо усмехнулась, качнув головой:
— Юйши, милая, ты и впрямь полагаешь, будто наш Государь слеп и глух и ничего вокруг не замечает? — Она покрутила в пальцах фарфоровую чашку и поставила её на столик. — Козни Вдовствующей императрицы ему явно не во благо. Но не кажется ли тебе, что вся наша задняя парчовая обитель в последние годы сделалась донельзя любопытной?
Ещё недавно Император частенько захаживал во дворец Чжунцуй. Ничего особенного не делал — просто сидел. Но и этой милости хватало с избытком: хоть Хуан Ицзе и носила титул Гуйфэй, всякий раз на поклонных приёмах у Вдовствующей императрицы прочие наложницы исходили желчью и завистью.
Неужели они не ведали, какая участь ждёт тех, кто дерзнёт приблизиться к Императору?
Бинь Сюй — вот им наглядный урок. Та долгие дни прозябала во дворце Шоукан, пока Вдовствующей императрице не докучало её присутствие, и лишь тогда, сменив всю челядь, бедняжка вернулась в свой дворец Чэнхуань. Нынче Бинь Сюй за пределы своих покоев и носа не кажет — разве что по долгу службы выйдет сотворить поклон Вдовствующей императрице. До смерти перепугана.
Но даже такой плачевный пример не укротил людских вожделений. Наложницы трепетали от страха, однако продолжали жаждать благосклонности Цзинъюаня — пусть даже в виде пустого, ни к чему не обязывающего внимания.
Изумительное место этот императорский гарем!
Пышные дворцы казались Хуан Ицзе куда более жестоким кувшином с насекомыми-гу, нежели те, где она выращивала своих ядовитых тварей. Здесь наложницы пожирали друг друга, грызлись за выживание и становились лишь слепым орудием в чужих руках. Подобно паразитам, что подчинялись её воле.
— Госпожа, эти дурочки не ведают собственного места, — молвила Юйши. — Вся их спесь и мечты взлететь на небеса — лишь смехотворная похоть.
— А разве твоя хозяйка вошла во дворец не по воле тех же самых устремлений? — со вздохом заговорила Хуан Ицзе. — Чем я лучше их?
— Это совсем иное! Вы ступили на этот путь ради защиты родных!
— Так и они тоже.
Даже те наложницы, что вошли в замок одновременно с ней, прекрасно знали, каков из себя Цзинъюань. И всё равно переступили порог. Ради чего? Понятное дело — урвать кусок побольше да принести роду знатность.
Юйши опустилась на колени перед Хуан Ицзе и истово проговорила:
— Госпожа, пускай кого-то сослали насильно, но большинство рвалось сюда по своей воле. Всякая искала выгоду. Сколь бы плачевен ни был их конец, стоит ли вам сокрушаться о них?
В глазах Юйши, что бы там ни замышляла Вдовствующая императрица, для Хуан Ицзе в ранге Гуйфэй всякая обитательница гарема оставалась врагом.
Хуан Ицзе погладила служанку по голове и тихо засмеялась:
— Экая ты высокого обо мне мнения. Нет во мне избытка милосердия.
Смех её быстро угас. Ей бы сберечь собственных родичей — и то ладно. А прочие... Как верно заметила Юйши, раз уж они пошли на смертельный риск ради почестей и богатства своего рода, то с какой стати ей вставать у них на пути?
— Эх, кабы не Вдовствующая императрица... — тихо вздохнула Юйши, — родили бы вы с Его Величеством маленького принца, и как было бы славно!
Хуан Ицзе строгим взглядом осадила девушку:
— Брось эти глупости. Вдовствующая императрица ни за что не позволит Императору обзавестись потомством.
Впрочем, Хуан Ицзе нахмурилась. Нынешний Государь, похоже, и вовсе никогда не... Сколько красавиц суетится в задних покоях, а ведь ни разу не слыхали, чтобы хоть одна понесла...
Пока хозяйка и служанка беседовали, у ворот дворца Чжунцуй показались посланцы из дворца Шоукан.
Юйши побледнела, но Хуан Ицзе бровью не повела. Встав с места, она спокойно распорядилась:
— Помоги переодеться.
Вдовствующая императрица изволила призвать её к себе.
***
Причина вызова была ясна как день — суматоха во дворце Цяньмин.
Едва Хуан Ицзе опустилась на стул, Вдовствующая императрица без лишних прелюдий спросила:
— Император прикончил тех людей?
Обычно Вдовствующая императрица редко заговаривала первой, но раз уж спросила напрямую, Хуан Ицзе лишь молча кивнула.
Она и сама чувствовала: нити, связывавшие её с теми несколькими паразитами-гу, оборвались.
— Ваше Величество, — подала голос Хуан Ицзе, выждав удобный миг, — неужто Государь обо всём догадался?
Сколько бы слуг ни полегло в Цяньмине, среди убитых точно оказались те, кого она отметила ядовитыми чарами.
— Ну догадался, и что с того? — с ледяным спокойствием отозвалась Вдовствующая императрица и сухо усмехнулась. — Живуч он, клятый. Не будь его доля столь заклятой да кряжистой, не топтал бы он землю по сей день.
Хуан Ицзе едва заметно нахмурилась. Эти слова звучали не просто как проклятие в адрес императора — Вдовствующая императрица констатировала непреложный факт.
— Ваше Величество, пускай Император не ведает, кто именно за этим стоит, но коли он проведает про присутствие чародеев во дворце да начнёт учинять допрос с пристрастием...
— Не начнёт, — качнула головой Вдовствующая императрица. — Государь этого делать не станет.
Её уверенность была настолько непоколебимой, что даже Хуан Ицзе изумилась.
— Но ведь... во дворце затаилась столь смертоносная угроза! Неужели Государь не захочет извести её под корень... — Хоть разговор и шёл про неё саму, Хуан Ицзе не удержалась от вопроса: — О чём же мыслит Государь?
— О чём мыслит? — переспросила Вдовствующая императрица и со злобным оскалом отрезала: — Да о чём может мыслить безумец?
А безумцу своя и чужая жизнь — копейка.
— На время затаись и не смей своевольничать, — продолжала Вдовствующая императрица. — Впрочем, от твоих прежних давешних догадок проку не оказалось вовсе.
Она искоса взглянула на Хуан Ицзе.
Всех наложниц перевернули вверх дном. Служанок во дворце — пруд пруди, но раз уж Вдовствующая императрица взялась за дело, то перетряхнула каждую.
Девиц, утративших непорочность, сыскалось немало, да вот только ни одна из них и близко к Императору не подходила. Зато вскрытая грязь навлекла на Вдовствующую императрицу немыслимый позор. Поскольку Государыни в Поднебесной не имелось, за порядком в гареме надлежало следить ей. И надо же — прямо у неё под носом раскинулось такое непотребство! Терпением Вдовствующая императрица никогда не отличалась, а потому всех служанок и евнухов, спутавшихся в тайных сожительствах-туйши, она безоговорочно отправила на плаху.
Хуан Ицзе смиренно склонила голову:
— Должно быть, раба ваша совершила ошибку. Раз Его Величество способен чуять, на ком из челяди лежит ядовитая печать... то наверняка ведает и способы обходить наши ловушки. Оттого я и промахнулась в расчётах.
Вдовствующая императрица лишь процедила сквозь зубы пару проклятий, но давать волю гневу не стала. На то имелась веская причина.
Она слишком хорошо знала Хэлянь Жуна.
Хоть ей и тошно было это признавать, но, на беду, Хэлянь Жун точно так же до тонкостей изучил её повадки. Враги всегда пристально следят друг за другом, выискивая брешь для смертельного удара.
И благодаря этой осведомлённости Вдовствующая императрица уловила перемены в императоре.
Хэлянь Жун по-прежнему оставался безумцем. Вот только в его безумии убавилось прежней... беспросветной дикости.
Возможно, догадка Хуан Ицзе не была лишена смысла. Ошибка крылась лишь в направлении поисков.
Но кто же этот загадочный человек?
Неужто тот, кто сумел пленить сердце такого чудовища, как Хэлянь Жун, и сам окажется помешанным?
***
Цзинчжэ потрепал зачесавшийся нос. Потом ещё раз.
С чего бы это? Нос чесался немилосердно, а мочки ушей горели огнём — точь-в-точь как бывает, когда кто-то перемывает тебе косточки за спиной.
Он потёр закоченевшие ладони, разглядывая алые припухлости на пальцах — первые приметы злого зимнего хлада.
Пошарив среди разномастных фарфоровых баночек, Цзинчжэ выудил нужную, зачерпнул немного мази и принялся усердно растирать её по коже, пока снадобье не впиталось в руки. Остатки он аккуратно нанёс на щиколотку — там тоже разгорелся зудящий покров.
Это был уже четвёртый раз, как Жун Цзю пропускал их встречу.
Цзинчжэ нарочно освободил весь день и прождал от рассвета до самых сумерек, но дождался лишь Чжэн Хуна.
Жун Цзю так и не явился.
Чжэн Хун заявился в дурном расположении духа, с порога засыпав всё бранью. Вальяжно усевшись напротив Цзинчжэ, он с грохотом водрузил на стол поклажу:
— Да что у вас за дела такие?! Вы меня за посыльного держите, что ли?
Всякий раз, когда Жун Цзю не приходил, вместо себя он присылал Чжэн Хуна.
Сглатывая подступившую обиду и досаду, Цзинчжэ молча взялся за принесённую ношу.
То был резной трёхъярусный сундучок для яств.
Стоило снять верхнюю крышку, как по комнате разлился головокружительный, густой аромат. Чжэн Хун, шедший сюда совершенно сытым, и тот невольно сглотнул слюну.
Выглянув из-за плеча парня, он тут же признал стряпню:
— Ого! Это ж из «Первой башни столицы»! Денег стоит немерено — за один такой поднос сотню лянов серебра выложить придётся!
Цзинчжэ только-только достал изящное блюдо, да так и замер, ошарашенно переведя взгляд с угощения на Чжэн Хуна.
— Один поднос — сотня лянов?!
— А то! — гордо кивнул Чжэн Хун. — Ты что, мне не веришь?
Пробовать ему такое не доводилось, но молва о заведении гремела на всю столицу.
Впрочем, ни Чжэн Хун, ни Цзинчжэ понятия не имели, что «Первая башня столицы» славилась не только кухней, но и гордым нравом.
Там отродясь не готовили навынос.
Хочешь откушать — изволь прийти сам.
И исключений здесь не делали ни для кого.
Цзинчжэ, ничего не подозревая об этом редчайшем исключении, уплетал угощение за обе щеки и с восхищением поднял большой палец:
— Вот это вкуснота!
Поддавшись уговорам Цзинчжэ, Чжэн Хун зачерпнул крохотную ложку, но тут же замахал руками, отказываясь от продолжения.
Вкусно — слов нет, до чего вкусно!
Да только от мысли, что вместе с этой единственной ложкой он проглотил целый лян серебра, у Чжэн Хуна кровью обливалось сердце.
— Цзинчжэ, — с нескрываемым упрёком выпалил он, — ну и мот твой приятель!
***
Будь иное время, Цзинчжэ ни за что не позволил бы хулить Жун Цзю. Но сейчас, уплетая блюдо стоимостью в сотню лянов... он даже возразить не мог!
Расточитель! Настоящий мот!
Сундучок состоял из трёх ярусов. Сняв верхний, Цзинчжэ заглянул во второй, удивлённо ахнул и осторожно вынул фарфоровое блюдо с лакомством.
На нём покоились четыре изящных пирожных в форме персиковых цветков. Работа мастера поражала тонкостью: нежно-розовые лепестки выглядели совсем как живые, снизу их подпирали аккуратные зелёные листики из теста, а в воздухе разлился манящий сладкий аромат.
Персиковое печенье... В точности такое, какое изредка пекла его матушка, о чём Цзинчжэ как-то раз обмолвился в разговоре.
Госпожа Лю души не чаяла в персиках — будь то сочные свежие плоды или любые угощения с их вкусом. На самом деле те деревья, что отец когда-то посадил в их дворе, приносили довольно паршивые плоды, ведь тамошняя почва и климат совсем не подходили для персиковых садов.
Каждой осенью матушка со слугами собирала урожай. Несколько редких румяных плодов отдавали Цзинчжэ с Лян'эр, а остальные — кислые и терпкие — отправлялись прямо на кухню. Из них варили джемы, сушили цукаты или пекли персиковое печенье.
Выходило славно и ароматно.
Цзинчжэ молча откусил кусочек. И хотя вкус отличался от детских воспоминаний, он жевал очень медленно, чувствуя, как на языке расплывается сладкий сок с тонкой персиковой ноткой.
— Святые угодники! Это же сладости из лавки «Дэифан»! — воскликнул Чжэн Хун, едва Цзинчжэ доел первое пирожное и обнажил роспись на дне блюда. — У них вся столица отоваривается! Народу всегда валом, даже знатные господа посылают челядь стоять в бесконечных очередях.
Слова Чжэн Хуна отчасти рассеяли грусть, подступившую было к сердцу Цзинчжэ. Он с некоторой беспомощностью переспросил:
— Только не говори, что и за это отвалены бешеные деньги?
— Ну, не настолько бешеные, — отозвался Чжэн Хун.
Цзинчжэ едва успел перевести дух, как тот растопырил пять пальцев.
— Пять лянов? — неуверенно угадывал Цзинчжэ.
— Пятьдесят! — с деревянным лицом выдохнул Чжэн Хун. Сердце его снова сжалось от боли.
***
Цзинчжэ молча взялся за третий, последний ярус — с таким видом, будто сдавался на милость судьбы.
Чжэн Хун вытянул шею, разглядывая содержимое, но так и не понял, чем же ценен этот подарок.
Перед ними стояла... обыкновенная пиала с супом?
Чтобы бульон не пролился в дороге, пиалу надёжно закрепили, и на ощупь она всё ещё оставалась тёплой.
Пока Чжэн Хун недоумевал, Цзинчжэ внезапно вскочил на ноги и подбежал к окну, плотно затворив створку.
Заходя в комнату, Чжэн Хун прикрыл за собой дверь, спасаясь от стужи, однако Цзинчжэ прежде приоткрыл окно для проветривания. Теперь же он с особым трепетом затворил его до упора.
Чжэн Хун невольно перевёл взгляд на суп.
Неужели в нём есть что-то особенное?
Сколь бы искусным ни был повар, на простой белой пиале не имелось ни клейма, ни узоров. Самая обычная похлёбка, да и только.
Цзинчжэ вернулся на место и с внешним спокойствием проговорил:
— Не разглядывай так. Это не изысканное кушанье и не дорогой отвар. Просто блюдо из моих родных краёв.
Опустив взгляд, он выудил из сундучка фарфоровую ложку.
Бульон отдавал бледной желтизной, выглядел неприглядно и не обладал густым ароматом — разве что веяло от него едва уловимой сладостью, а на поверхности плавала щепотка мелко нарубленной зелени.
Цзинчжэ зачерпнул ложку и отправил в рот.
А затем замер, опустив голову, и застыл без движения.
Чжэн Хун от нечего делать уже собирался спросить, какова похлёбка на вкус, как вдруг заметил: молчаливый Цзинчжэ сидит неподвижно, а по его щекам одна за другой катятся крупные слёзы.
Пальцы, сжимавшие ложку, мелкой дрожью затряслись. Цзинчжэ словно не в силах был удержать эту крохотную вещицу — ложка выскользнула из рук и со звоном упала на стол.
Прижав ладонь к лицу, он судорожно, прерывисто вздохнул. Превозмогавшие его чувства вырвались наружу, и Чжэн Хун оцепенел, не ведая, смеет ли проронить хоть слово.
Цзинчжэ стиснул зубы до боли в скулах, поднёс пиалу к губам и принялся жадно, большими глотками пить суп.
Он глотал так торопливо, словно боялся не успеть, и вычерпал всё до последней капли, не оставив даже мелкой зелени.
Опустив пустую посуду обратно в сундучок, Цзинчжэ поднял влажные, покрасневшие глаза.
Он глубоко перевёл дыхание, пытался справиться с подступившим комом в горле, и наконец со слабой улыбкой посмотрел на Чжэн Хуна:
— Всё такая же дрянь. Я с самого детства терпеть не мог этот вкус.
И пускай в семье твердили, будто это вкус родного дома, он искренне и всей душой его ненавидел.
Зато отец души в нём не чаял.
Потому матушка, едва выпадала свободная минута, обязательно варила для него этот суп из хурмы. А раз готовила мужу, то и двум младшим в доме перепадало по полной чашке.
Матушка говаривала: «Всё должно быть по справедливости».
Раз у отца есть угощение, значит, и сын с дочкой не должны быть обделены.
"Вот только отчего сама матушка его не пьёт?"
А матушка ласково отвечала:
— А я уже на кухне полакомилась~
Лишь подросши, Цзинчжэ осознал истинный смысл её ласкового, успокаивающего тона.
Оказывается, матушке этот отвар тоже был не по нутру!
Ей просто нужно было приманить да задобрить двух наивных ребятишек, чтобы самой отпить поменьше. А то ведь Цэнь Сюаньинь, этот простодушный чурбан, вечно твердил: «Коли есть у одного, должно быть и у других!», и непременно заставлял её пить вместе со всеми.
Цзинчжэ шмыгнул носом, вытер алые уголки глаз и тихонько хмыкнул:
— Просто... я уже так давно его не пробовал.
Чувства захлестнули его помимо воли.
Впрочем, у каждого, кто попал во дворец, за душой таилась своя печаль.
Чжэн Хун сочувственно вздохнул и не стал докучать расспросами. Уходя, он сжимал в кармане персиковое пирожное, сунутое ему Цзинчжэ, и в неторопливых шагах совсем забыл спросить: отчего же обычная похлёбка выбила парня из колеи?
***
Оставшись один, Цзинчжэ привёл сундучок в порядок. Две оставшиеся сладости он бережно убрал в тумбу у изголовья кровати — в такую стужу угощение простоит долго и не испортится.
Напоследок он долго молча разглядывал пустую белую пиалу, после чего запрятал её на самое дно большого сундука.
Кушанья доставили прямо во дворец, и посуду никто не ждал назад: заоблачная цена отчасти покрывала и стоимость самой утвари.
Закончив с уборкой, Цзинчжэ опустился на ложе, глядя перед собой в некотором замешательстве.
На самом деле Жун Цзю ещё в первый раз, когда не смог прийти, передал через Чжэн Хуна записку.
В ней он объяснял, что лекарь велел ему соблюдать строгий постельный режим и не покидать поместья. Оттого Жун Цзю испросил отпуск и вернётся к дворцовым обязанностям лишь тогда, когда окрепнет и наберётся сил.
И по времени та разлука выпала аккурат на пятый день после их последней ссоры.
С тех пор пролетел почти месяц.
Жун Цзю пропускал встречу за встречей.
А ведь год уже подходил к концу.
Погладив сытый живот, Цзинчжэ тяжело вздохнул.
Как там здоровье Жун Цзю? Прежде, когда они виделись регулярно, мысли о нём посещали Цзинчжэ не так часто, но стоит человеку пропасть — и неизвестно, на сколь долго, — как в груди вспыхивает пламя досады и тоски, разгораясь всё сильнее с каждым днём.
Он перевернулся на другой бок, вновь припоминая ту похлёбку из хурмы.
Причина его бурной реакции и желания скрыть всё от Чжэн Хуна кролась в дедушке Дэ — Чэнь Миндэ.
Цзинчжэ до мельчайших подробностей помнил, что первая беда, обрушившаяся на него в этих стенах, была связана именно с супом из хурмы.
Покойная цайжэнь Лю, погибший Цянь Цинь... и Чэнь Миндэ, ведший себя во всей той истории крайне странно.
Он помнил каждое слово дедушки Дэ, а главное — застывший в его глазах дикий ужас.
Что-то с этой похлёбкой было не так.
Быть может, она переплеталась с мрачными тайнами двора — из тех, о которых не говорят вслух и правды о которых не узнать никогда.
Пусть Цзинчжэ и не ведал всей сути, чутьё подсказало ему плотно закрыть окно, чтобы не выпустить наружу даже намёка.
Столь долго не пробовав супа из хурмы и вдруг осушив целую пиалу, парень ощутил, как внутри всё зачесалось да зазудело. Смятение не давало покоя, он крутился на постели и никак не мог уснуть.
А под конец Цзинчжэ с испугом обнаружил: бессонница нахлынула вовсе не только из-за похлёбки.
Он с невозмутимым видом поднялся с кровати, с невозмутимым видом усердно отмахал комплекс кулачных упражнений перед удивлённым Хуэйпином и с тем же невозмутимым видом улёгся обратно.
И лишь спустя полчаса сумел наконец погрузиться в сон.
***
Дни пролетели незаметно, и на пороге замаячил канун Нового года. Задние покои засияли праздничными фонарями: пусть за весь год не случилось ничего радостного, встречать праздник надлежало с размахом.
Управление по надзору за дворцовыми залами утопало в заботах. Снег валил без умолку, добавляя слугам работы, ведь всю территорию требовалось вычистить до блеска, особенно сегодня.
Во дворце намечался пышный пир, и если бы кто-то из слуг оплошал да прогневал венценосных особ, голова слетела бы с плеч без промедления.
Даже Цзинчжэ отложил свои привычные дела и помогал расчищать сугробы до самого полудня, пока дело не завершили.
Когда они возвращались, Цзян Цзиньмин раздал всем подарки на удачу — мешочки с праздничными монетами.
Эти деньги он выкроил из собственных сбережений: сумма была скромной, но знаменовала доброе предзнаменование.
Слуги наперебой выражали благодарность Цзян Цзиньмину, когда неподалёку показалась высокая, плечистая фигура Юнькуя.
Тот больше не состоял в Управлении по надзору за дворцовыми залами, однако Цзян Цзиньмин по-прежнему оставался его учителем и названым отцом, поэтому юноша регулярно навещал старика. За два прошедших месяца Юнькуй полностью освоился в Управлении по закупкам и, возвращаясь, всякий раз приносил Цзян Цзиньмину разнообразные гостинцы.
Другие начальники управлений внешне ничем себя не выдавали, но в душе сгорали от зависти: ишь, старому хрычу Цзян Цзиньмину выпала какая удача — экого названого сына отхватил! Не то чтобы им самим подношений не делали, но разве не видно, когда подарки преподнесены от чистого сердца, а когда — ради выгоды?
Когда человек не терпит нужды и к чинам больше не рвётся, в нём просыпается жажда незримого. К примеру, искренности. А Юнькуй — парень простой и добродушный, хоть и рослый: стариков чтит свято!
Впрочем, сам Цзян Цзиньмин мысленно ворчал: «Какой я тебе старик!»
Цзинчжэ перебросился с Юнькуем парой слов и вместе с Хуэйпином направился к покоям. Нынешней ночью полагалось встречать Новый год, а завтра разрешалось встать попозже. Пусть послабление было недолгим, но таков уж ежегодный обычай: в первый день наступившего года слугам давали хоть немного передохнуть.
Однако дойти до спален они не успели — их снова окликнули. На Императорской кухне катастрофически не хватало рук, и от Управления по надзору за дворцовыми залами потребовали подкрепления.
Цзинчжэ с Хуэйпином попали в число отобранных. И если остальные уныло вздыхали, то Цзинчжэ даже обрадовался: а вдруг удастся повидать Минъюя? Впрочем, Минъюя-то он увидел, да вот перекинуться хотя бы словом не вышло.
Лишь оказавшись на кухне, Цзинчжэ понял причину суматохи.
На новогодний пир собралось куда больше гостей, чем прежде. Посуды и блюд прибавилось в разы, и пока еду несли из кухни в парадные залы, она успевала остыть. Чтобы избежать этого, кулинары применили особую утварь: под подносы со снедью устанавливали горящие свечи, подогревая тарелки снизу. Конструкции вышли громоздкими и тяжёлыми, поэтому и рабочих рук потребовалось вдвое больше обычного.
Помощники суетились до самой полуночи. Лишь когда луна взошла на самую вершину неба, их наконец отпустили — прочие заботы слуг уже не касались.
Тем не менее, побывав в гуще событий, рабочие успели нахвататься свежих сплетен. Шиэнь, шагавший позади остальных, воодушевлённо делился новостями:
— Его Величество так и не явился! Знатные наложницы совсем пали духом!
В такую стужу дамы вырядились в лёгкие наряды — и всё ради Императора Цзинъюаня, а тот даже не взглянул на них!
— Возле Вдовствующей императрицы восседали Гуйфэй и Фэй Дэ, а вот Бинь Сюй, говорят, тоже не пришла...
Переговариваясь и наперебой пересказывая слухи, они неторопливо брели по заснеженному двору, и от живой беседы мороз будто немного отступил.
Вот только на полпути слуги вдруг заметили: кого-то не хватает. Остановились, огляделись, пересчитали друг друга — пропал Цзинчжэ!
Хуэйпин с товарищами бросились назад и почти сразу увидели его. Цзинчжэ отстал всего на десяток шагов и замер в тёмном углу под навесом. Но стоял он там не один. Рядом возвышалась высокая силуэтная фигура.
Незнакомец укрывался в густой тени, и лица его было не разглядеть. Он возвышался над Цзинчжэ целой головой, и рядом с ним хрупкий мальчик казался совсем крошечным.
Услышав шаги товарищей, Цзинчжэ обернулся, но с места не сдвинулся. А мгновение спустя неловко взмахнул рукой, давая понять, чтобы они шли без него.
— Цзин... — начал было Шиэнь, желая окликнуть приятеля, но Хуэйпин удержал его за плечо:
— Идём.
— А как же он? — удивился Шиэнь.
— Это, должно быть, его знакомый, — невозмутимо ответил Хуэйпин. — Цзинчжэ — не девица, дорогу назад не потеряет.
Шиэнь недоумённо посмотрел на Хуэйпина. Слова того прозвучали как-то странно, но зерно истины в них имелось. Судя по поведению Цзинчжэ, рядом стоял не разбойник. Шиэнь пожал плечами, фамильярно обнял Хуэйпина за шею, и слуги продолжили свой путь, оставив Цзинчжэ в одиночестве.
***
А ведь поначалу Цзинчжэ искренне обрадовался. Снова увидеть Жун Цзю!
Тот долго не появлялся. И пусть после каждой пропущенной встречи он присылал щедрые подарки, живого человека они заменить не могли. К тому же в последний раз они расстались не в лучших чувствах.
Цзинчжэ порой даже задумывался: уж не тешит ли Жун Цзю свою спесь, умышленно избегая свиданий? Но вспомнив его вечно суровое, бесстрастное лицо, Цзинчжэ трезво отбрасывал эту мысль.
— Твоя болезнь прошла? — спросил Цзинчжэ, как только его глаза немного привыкли к сумеркам.
Он пытался разглядеть лицо Жун Цзю при скудном свете далёкого фонаря. Однако глухая ночь и глубокая тень надёжно скрывали черты мужчины. Цзинчжэ не мог разобрать выражения его лица и уж тем более не видел тяжёлого, жуткого взгляда, направленного на него.
Впрочем, взгляд Жун Цзю и прежде не отличался мягкостью. Этот человек обладал давящей, ледяной аурой — от одного его присутствия веяло опасностью и непреклонной силой. Но раньше, во время их встреч, Жун Цзю неосознанно подавлял эту хищную дикость. Любой бывалый охотник знает: чтобы поймать добычу, нужно уметь затаиться, иначе жертва в ужасе бросится прочь.
Сейчас же Жун Цзю больше не сдерживался.
Его чёрные как смоль глаза въелись в Цзинчжэ. В этом взгляде ощущалась липкая, густая тяжесть, от которой по коже пробегал мороз.
Но Цзинчжэ, обычно чуткий к малейшим изменениям в людях, на этот раз проявил непростительную слепоту. Быть может, стужа притупила его чувства, а может, усталость от беспрерывной работы усыпила бдительность. Или же сама радость долгожданной встречи затмила дурное предчувствие... Так или иначе, он не попытался убежать.
Вместо этого Цзинчжэ приподнялся на цыпочки и осторожно коснулся пальцами щеки Жун Цзю.
Обжигающий жар — вот что он почувствовал прежде всего.
Кожа Жун Цзю всегда оставалась прохладной. Неужели у него лихорадка?
—... Так Цзинчжэ поможет мне? — прошептал мужчина.
Чувства мальчика мгновенно обострились. От этого тихого вопроса он невольно отступил на полшага.
Совсем крошечный шаг назад.
Неужели Жун Цзю всегда был таким огромным? Цзинчжэ знал, что уступает ему в росте, но разве эта разница могла быть столь подавляющей?
Мужчина просто стоял перед ним, но казался исполинской, нависающей тенью. Окружающая тьма померкла перед той тяжёлой, душившей аурой, что исходила от Жун Цзю. Это ощущение подступающей опасности давило, словно рушащаяся скала.
Цзинчжэ сделал ещё один боязливый шаг назад.
—... Если тебе нужна моя помощь... — пробормотал он едва слышно.
С Жун Цзю творилось что-то недоброе. Цзинчжэ смутно понимал это, но не мог постичь причины. Дикий, суеверный страх подталкивал его убираться отсюда как можно скорее. Не будь перед ним Жун Цзю, он уже давно бросился бы наутёк...
Шорох шагов.
До ушей донеслись голоса Хуэйпина и остальных. Должно быть, они заметили его исчезновение — ведь Жун Цзю втянул его в нишу так стремительно и внезапно, что Цзинчжэ и ахнуть не успел.
Приближение товарищей принесло долгожданное облегчение.
— Они ищут меня... Скоро ворота закроют, мне пора возвращаться...
Слова застряли в горле.
Прежде чем Цзинчжэ успел осознать происходящее, ноги сами сделали ещё несколько поспешных шагов назад. Лихорадочная паника забилась в груди птицей.
Он хотел развернуться, рвануть прочь, крикнуть Хуэйпину... Но не успел.
Жёсткая ладонь Жун Цзю накрыла его рот.
Сильно, с беспощадной, железной хваткой.
Огромная кисть закрыла почти всё лицо мальчика, глуша любые звуки. Цзинчжэ беспомощно дёрнулся, но его хрупкое тело тут же впечаталось в раскалённую, мощную грудь. Жун Цзю сжал его так крепко, словно вознамерился полностью поглотить.
Мужчина держал его мёртвой хваткой, слушая его частые, испуганные судорожные вдохи. Затем нагнулся и прикоснулся губами к загривку мальчика. Этот поцелуй обожёг кожу, словно калёное железо, и Цзинчжэ содрогнулся мелкой, непрекращающейся дрожью.
Он пытался оторвать пальцы Жун Цзю от своего лица, жалобно промычал, стараясь подать хоть какой-то знак Хуэйпину.
— Цзинчжэ, — раздался над самым ухом шёпот Жун Цзю. — Попрощайся со своими друзьями.
Объятия сжали талию мальчика с такой сокрушительной силой, что его ноги оторвались от земли, лишь носки едва касались снега.
Голос мужчины за спиной звучал глухо, сорванно, в нём клокотала безумная, искажённая страсть:
— Ты ведь не хочешь, чтобы они увидели... — Рука на его губах сжалась ещё сильнее, прижимая мальчика к широкой груди так, словно желая вплавить его в себя. —...в каком мы с тобой виде?
Мучительное удушье, рваный спёртый воздух, оглушительный грохот в ушах... Горло Цзинчжэ сжалось спазмом.
«Им нельзя подходить... Нельзя! Они... они погибнут...»
Первобытный, неописуемый ужас сковал его разум.
Судорожно вздохнув через нос, Цзинчжэ из последних сил поднял ослабевшую руку и неловко махнул товарищам, уходившим вдаль.
За его спиной раздался тихий, довольный смешок мужчины.
И лишь тогда Цзинчжэ понял, что за неистовый, непрерывный гул оглушал его всё это время.
Это стучало сердце Жун Цзю.
Оно билось бешено, безудержно, словно дикий конь, несущийся во весь опор — с тёмным, безумным восторгом.
http://bllate.org/book/16993/1587090
Готово:
