Ичэнь проснулся, когда солнце стояло уже высоко. Сквозь неплотно задёрнутые шторы на одеяло падала узкая золотая полоска, и в ней медленно кружились пылинки. Где-то во дворе перекликались старушки, у кого-то на балконе журчало радио. Обычный выходной день, второй после праздника.
Он попытался повернуться и тут же замер: поясница отозвалась знакомой ноющей болью, а по рукам и ногам разлилась такая тягучая сладкая слабость, будто его неделю вымачивали в тёплой воде.
«Ань Но, ты сволочь», — вяло подумал он без всякого гнева.
Сам виновник лежал рядом, подперев голову рукой, и смотрел на него. Видимо, давно: у него был вид человека, которому не скучно.
— Давно проснулся? — хрипло спросил Ичэнь.
— Часа два назад.
— И что делал?
— Любовался.
— Чем тут любоваться? — Ичэнь скосил глаза в потолок. — Лицо опухло, волосы дыбом, на шее… — Он осёкся и потянулся к зеркальной дверце шкафа, но Ань Но перехватил его руку.
— На шее — моё художество. Не смотри, потом расстроишься. Рубашку с воротом придётся носить до конца недели.
— Ань Но!
— Да, Сяо Бай? — Ань Но так невинно хлопнул ресницами, что хотелось одновременно его ударить и поцеловать.
Ичэнь выбрал второе. Но не успел он и коснуться губ Ань Но, как тот перехватил инициативу. Поцелуй вышел ленивым, неторопливым, с привкусом утренней сонной нежности. Ичэнь тихо выдохнул и обвил руками его шею.
— У меня всё болит, — пожаловался он между поцелуями.
— Знаю. — Ладонь Ань Но легла ему на поясницу и принялась осторожно разминать. Ичэнь замурлыкал, как сытый кот. — Где здесь болит? Тут? А тут?
— Ага… ниже… ещё чуть ниже… Эй! Куда ты полез?!
— Помогаю.
— Ты врёшь, помощь так не выглядит…
Ань Но тихо засмеялся ему в шею. Горячее дыхание скользнуло по ключице, и Ичэнь почувствовал, как внутри опять что-то дрогнуло и потянулось навстречу. Тело ещё помнило ночь и откликалось раньше, чем он успел подумать.
— Ань-гэ, мы же только… — слабо запротестовал он.
— Мы только что поспали, — наставительно сообщил Ань Но. — Сон, как известно, восстанавливает силы.
— Это не так работает!
— Для меня — так.
Полоска солнца медленно поползла вверх по одеялу. Ичэнь ещё пытался что-то возразить, но слова растаяли в дыхании, а потом и вовсе пропали. Шторы колыхнулись от сквозняка, и золотой свет заплясал на стене, словно подглядывал.
Всё было совсем не так, как ночью. Ночью их гнал вперёд хмель, лунный свет и накопленная тревога, ночью они почти падали друг в друга. Сейчас, в ясном дневном свете, Ань Но был медленным и бережным. Он смотрел Ичэню в лицо, не отводя глаз, и в этом взгляде не оставалось ни тени насмешки, только глубокая, тихая, почти страшная нежность. Ичэнь отвечал ему тем же. Пальцы переплетались с пальцами, ладони прижимались к ладоням, дыхание смешивалось, и время растворялось в этом тепле. Тучи собирались и расходились над тихой гладью, весенний ливень шёл без грома, с редким мягким шелестом, и каждая его капля согревала. Когда волна накрыла обоих, Ичэнь уткнулся лицом в плечо Ань Но и произнёс его имя таким голосом, что у самого загорелись уши.
Потом они долго лежали молча. Сердца постепенно успокаивались. Ань Но гладил его по волосам, перебирал пряди, накручивая на палец, и казалось, что в мире нет ничего важнее этого простого движения.
— Ань-гэ, — глухо позвал Ичэнь.
— М?
— Я есть хочу.
Ань Но расхохотался так, что затряслась кровать.
— Вот это романтика, — выдавил он, утирая выступившие слёзы. — Я тут про вечную любовь думаю, а ты про еду.
— Вечная любовь без завтрака долго не протянет!
— Святая правда. Лежи, великий мыслитель. Господин капитан сегодня готовит сам.
— Ты? — Ичэнь приподнялся на локте и недоверчиво на него уставился. — Ты же даже яйцо жарить не умеешь. Ты в прошлый раз сковородку сжёг.
— Сковородка была плохая. А я теперь тренированный, — гордо ответил Ань Но, натягивая брюки. — Две недели смотрел, как ты готовишь. Теоретическая база есть.
— Ань-гэ, только не лапшу из пакетика…
— Оскорбляешь!
Через двадцать минут из кухни потянуло горелым. Ичэнь с тоской посмотрел на потолок, накинул пижаму и поплёлся спасать завтрак, а заодно и кухню. Ань Но стоял над дымящейся сковородкой с видом полководца, потерпевшего поражение, но не сдавшегося. На тарелке лежало нечто чёрно-золотистое.
— Это что? — осторожно спросил Ичэнь.
— Омлет.
— А почему он… такой?
— Это такая корочка. Японская технология.
Ичэнь молча отобрал лопатку. Ань Но не возражал, только встал сзади, обнял его за талию, положил подбородок на плечо и принялся наблюдать, как из трёх яиц и горсти зелёного лука рождается нормальная еда. Он что-то бормотал про «запоминаю приёмы», но Ичэнь чувствовал: думает Ань Но совсем о другом. Его руки лежали на животе Ичэня чуть тяжелее обычного, а дыхание было каким-то слишком задумчивым.
— Ты чего? — спросил Ичэнь, не оборачиваясь.
— Ничего.
— Ань-гэ.
— Правда ничего. Просто хорошо.
Ичэнь хмыкнул, но допытываться не стал. Он знал: если Ань Но захочет — расскажет сам. И правда, уже за столом, когда они разделили на двоих спасённый омлет и остатки вчерашних пирожков, Ань Но вдруг произнёс:
— Чэнь, как называется предмет, на котором вас учат рисовать здания? Ну такие, с линейкой и циркулем.
— Начертательная геометрия? — удивился Ичэнь. — Или черчение. А что?
— Просто так. — Ань Но отхлебнул чай и отвёл глаза.
Ичэнь прищурился, но промолчал. Это «просто так» он запомнил.
***
Правда вскрылась через пять дней.
Ичэнь вернулся из университета раньше обычного: последнюю пару отменили. Дома было тихо, Ань Но, по идее, должен был сидеть на работе до позднего вечера. В прихожей лежали его ботинки.
— Ань-гэ? Ты дома?
Тишина. Потом в кабинете что-то громко упало, и раздался сдавленный голос:
— Нет! То есть… да! Подожди минуту!
Ичэнь сбросил кроссовки и пошёл на звук. Дверь кабинета была приоткрыта. Ань Но сидел за письменным столом, на котором лежала стопка книг. Сверху покоился толстый том в мягкой обложке, и Ичэнь с трудом сдержал смех: «История архитектуры. Западная Европа». Рядом лежал блокнот, весь исчерканный пометками, а в углу стола стояла кружка с остывшим кофе и тарелка с яблочными огрызками.
— Ты… — Ичэнь не нашёл слов.
— Я не читаю, — немедленно соврал Ань Но, пряча блокнот под книгу. — Я просто пыль вытираю.
— Вытираешь пыль «Историей архитектуры»?
— Ну… так вышло.
— Ань-гэ, — Ичэнь подошёл ближе и ткнул пальцем в закладку. — «Готика, контрфорсы, нервюрные своды». Ты дошёл до готики?
— Дошёл. — Ань Но обречённо откинулся на спинку кресла. — Чэнь, слушай. Я тебе честно скажу: я ничего не понимаю. Что такое контрфорс? Чем нервюра отличается от нервюры? Я прочитал страницу пять раз.
— Контрфорс — это опора снаружи стены, — машинально ответил Ичэнь. — Она принимает на себя боковую нагрузку от свода. А нервюры — рёбра свода, они… Подожди. Зачем тебе это?
Ань Но помолчал. Потом тихо сказал:
— Отец тогда на балконе мне кое-что объяснил. Что у любви должен быть фундамент. Общие темы, общие дела. А у нас с тобой, по его мнению, этого нет. — Он криво усмехнулся. — Я весь вечер потом думал. Он прав. Ты придёшь с лекции, начнёшь рассказывать, а я буду сидеть и кивать, как болванчик. Это нечестно. Вот и решил: хотя бы пойму, о чём ты говоришь.
Ичэнь стоял и смотрел на него. В кабинете горела настольная лампа, и в её свете лицо Ань Но казалось очень усталым и очень родным. Капитан уголовного розыска, человек, который в одиночку шёл на вооружённых бандитов, сидел перед стопкой книг и смущался, как первоклассник, пойманный на списывании.
Горло у Ичэня перехватило.
— Дурак, — выдохнул он.
— Что?
— Ты дурак, Ань Но. — Ичэнь сел к нему на колени, просто взял и сел, обхватив за шею, как делал это в самые тяжёлые дни. — Знаешь, как я радовался, когда ты просто слушал меня? Мне не нужно, чтобы ты понимал нервюры. Мне нужно, чтобы ты был дома, живой и целый.
— Но твой отец… то есть мой отец…
— Твой отец, конечно, умный человек. Но он ошибается в одном. — Ичэнь отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. — Общее — это не то, что нам дано. Это то, что мы строим. Как здание, Ань-гэ. Фундамент не лежит в земле готовым, его закладывают.
Ань Но молчал.
— И потом, — Ичэнь вдруг улыбнулся лукаво, — мне интересно, как ты ловишь убийц. Ты рассказываешь мало, но я всё равно слушаю. А когда я чертил твой дом, разве ты не…
— Какой дом?
— А, ты не знаешь. — Ичэнь смутился. — Это моё задание по курсу. Нужно было спроектировать жилой дом для конкретного человека. Описать характер, привычки, образ жизни. Я взял тебя.
Ань Но уставился на него.
— И какой у меня дом?
— Одноэтажный. С большим окном на восток, чтобы по утрам было солнце. С верандой, где можно курить, но недолго, потому что я не разрешаю. И с одной комнатой, в которой всегда горит свет, чтобы тот, кто возвращается поздно, не заблудился. — Ичэнь опустил глаза. — Преподаватель сказал, что это единственная работа на курсе, в которой есть душа. Поставил высший балл.
Тишина длилась долго. Потом Ань Но взял его лицо в ладони, и глаза у него были совсем тёмные.
— Дашь посмотреть?
— Завтра. Сначала поцелуй меня.
— Я тебя сейчас не только поцелую…
— Эй, у меня экзамен по английскому на носу!
— Английский подождёт. А я уже и так столько ждал.
— Ты всего пять дней назад…
— Вот именно, — серьёзно кивнул Ань Но. — Это очень, очень долгий срок.
Ичэнь рассмеялся и сдался. Книга по архитектуре съехала на край стола, закладка выпала, но никто этого не заметил.
***
Октябрь прошёл в хлопотах. Ичэнь окончательно втянулся в университетскую жизнь, и сперва это выглядело забавно, а потом даже немного пугающе. Он вдруг стал приходить домой с красными щеками, взъерошенный, с кучей историй.
— Ань-гэ, представляешь, Лао Чжан, ну тот, что с кровати у окна, вчера потерял карточку от столовой и три дня питался воздухом! Мы скинулись ему на ужин, а он нам всем по пирожному купил, хотя мы не просили.
— Ань-гэ, а я теперь играю в баскетбол! Ну как играю… мяч отбираю у Сяо Ма, а он мне потом пять раз подряд закинул.
— Ань-гэ, мы идём в караоке в субботу! Можно?
Ань Но с каждым разом всё внимательнее слушал и всё реже открывал рот. Нет, он радовался. По-настоящему радовался. Видеть, как оттаивает этот колючий, настороженный парень, было почти физически приятно. Но где-то глубоко внутри копошилось и тихо сопело неприличное, мелкое, собственническое чувство, в котором он никому бы не признался.
В субботу вечером Ань Но сидел один в большой квартире и смотрел сериал, не понимая ни слова. Было десять. Потом одиннадцать. В половине двенадцатого он встал, прошёлся по комнатам, переложил подушки на диване, проверил телефон. Ни звонка, ни сообщения. В караоке, наверное, шумно, не слышит.
В четверть первого он набрал номер.
— Алло? — Ичэнь кричал, на заднем фоне гремела музыка. — Ань-гэ? Что-то случилось?!
— Нет, — сказал Ань Но. — Просто хотел узнать, как ты.
— Всё классно! Тут Лао Чжан поёт «Любовь по-китайски», у него голос как у раненого бегемота! Ань-гэ, ты бы видел!
— Звучит впечатляюще.
— Ага! Слушай, я не знаю, когда вернёмся, может, под утро. Мы потом хотим пойти есть шашлык. Ты не обидишься?
Ань Но помолчал полсекунды.
— Нет, конечно. Веселись.
— Точно?
— Точно. Только пиши, когда будешь в общежитии, и не пей крепкое.
— Хорошо! Ань-гэ, я тебя люблю! — Это было сказано быстро, вскользь, под гогот друзей, и связь оборвалась.
Ань Но долго смотрел на потухший экран. Потом усмехнулся, откинулся на диван и закрыл глаза.
«Люблю». Сказано между делом, не напоказ, как о чём-то само собой разумеющемся. Не как раньше, когда каждое такое слово давалось Ичэню с трудом, будто он вытаскивал занозу. Тогда он боялся, что любое проявление чувств будет использовано против него. Теперь он мог обронить это слово на бегу, в шуме, среди друзей.
Ань Но почувствовал, что глаза неприлично горят, и сердито потёр переносицу.
— Дурак ты, капитан, — сказал он сам себе в пустой комнате. — Сам же этого хотел. Чего теперь ревёшь?
Он досмотрел сериал. Потом помыл посуду, вынес мусор, принял душ. К двум часам ночи в квартире было так чисто, как не бывало за весь месяц. В полтретьего пришло сообщение: «Я в общаге. Ребята спят как убитые. Пишу из туалета, чтоб не разбудить. Скучаю. Спокойной ночи, Ань-гэ».
Ань Но улыбнулся и ответил: «Спи, мелкий засранец».
***
В ноябре Ань Но разгрёб очередную гору дел и впервые за долгое время вышел на работу в обычное время. В управлении тоже было непривычно спокойно: ни одного громкого происшествия, только бумаги, отчёты и вечные жалобы на плохой кофе в автомате.
— Кэп, а ваш младший брат сегодня нас не навестит? — заглянул в кабинет молодой оперативник Сяо Ли. Он уже месяц ходил с видом человека, который подсел на вкусную еду и теперь ни о чём другом думать не мог.
— Не навестит. У него занятия.
— Жаль… — вздохнул Сяо Ли. — Я уже и аппетит нагулял.
— Иди работай, нахлебник.
Сяо Ли ушёл. Ань Но проводил его взглядом и подумал: надо будет всё-таки позвать Ичэня на выходных. Сперва Ичэнь стеснялся и всё время сбегал в кабинет. В последний раз, правда, сам задержался на кухне дольше обычного, смеялся над шутками ребят и даже ввернул пару острых словечек про начальство, чем вызвал бурный восторг.
Именно тогда Ань Но заметил: что-то изменилось. Ичэнь больше не замыкался. Он по-прежнему был вежлив, внимателен, но в его голосе появилась лёгкость. Он шутил над собой, спорил, возражал. Потому что теперь у него были рассказы. У него были Лао Чжан и Сяо Ма, у него был баскетбол, были дурацкие ночные разговоры в общежитии.
И когда он садился за стол с оперативниками, он больше не чувствовал себя лишним. Ему было что сказать.
В тот вечер Ань Но засиделся в кабинете допоздна. В девять часов в дверь постучали.
— Войдите.
В проёме показалась взъерошенная голова Ичэня, а следом — большой термос и пакет с судками.
— Ань-гэ, ты ещё здесь? Мне сказали на посту, что ты не уходил, вот я и решил: принесу ужин.
— Тебя пропустили?
— Дядя на проходной уже знает меня в лицо. Говорит, я «тот самый брат, который кормит весь отдел». Он мне чай налил.
Ань Но рассмеялся и поднялся навстречу. Ичэнь поставил судки на стол, и по кабинету разлился запах тушёного мяса с имбирём. Он разливал суп по тарелкам и мимоходом рассказывал про день:
— …а потом преподаватель по истории архитектуры спрашивает: «Кто может назвать признаки готического собора?» А я сижу и думаю: «Контрфорсы, нервюры, стрельчатые арки». Но молчу, потому что боюсь выскочить. И тут Лао Чжан дёргает меня и шепчет: «Сяо Бай, ты же у нас спец, отвечай!» Я встал и отвечаю. И преподаватель на меня так посмотрел… а потом поставил плюсик.
— Молодец, — тихо сказал Ань Но.
— Ага. А ещё знаешь что? Я вспомнил, как ты читал про готику и ничего не понимал. Мне вдруг так смешно стало, что я чуть не расхохотался прямо на лекции.
— Эй!
— Ты же сам признался! Ань-гэ, если хочешь, давай я тебе всё объясню. По-человечески, с картинками. Устрою вечер лекций. Бесплатно.
— Бесплатно? — Ань Но приподнял бровь. — Я не верю в бесплатный сыр.
— Ладно, плата — один поцелуй за лекцию.
— Грабёж.
— Тогда два.
— Мерзавец.
— Это ты меня научил, — довольно заявил Ичэнь.
Из-за стеклянной перегородки на них косились несколько оперативников, которые ещё не ушли домой. Ичэнь смущённо отодвинулся. Ань Но, наоборот, вышел в общий зал и громко сообщил:
— Господа, тут брат ужин принёс. Кто голодный, подходите. Только руки мойте.
Через минуту вокруг стола собралась толпа. Тихий кабинет наполнился гомоном и звоном палочек.
— Сяо Бай, а ты правда на архитектора учишься?
— А какую самую высокую башню ты хотел бы построить?
— А можно нам спроектировать новое здание управления? А то наше как коробка из-под обуви!
Ичэнь отбивался шутками, отвечал на вопросы и вскоре сам не заметил, как увлёкся. Он рассказывал про сопротивление материалов, про то, почему Пизанская башня не падает, про шумную практику на стройплощадке. Оперативники слушали, разинув рты. Ань Но стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и смотрел на них. В груди было тепло и немножко больно, как бывает, когда видишь, что что-то хорошее вдруг получилось.
Позже, когда все ушли, они остались вдвоём. Ичэнь собирал посуду, Ань Но молча помогал. Потом вдруг обнял его сзади и прижался губами к макушке.
— Ты чего? — удивился Ичэнь.
— Ничего. Просто ты у меня хороший.
— Ань-гэ, на нас смотрят…
— Кто? Все ушли.
— Дядя на проходной!
— Пусть смотрит. Завидует.
Ичэнь рассмеялся, развернулся и сам поцеловал его, коротко, горячо, как будто ставил печать на договоре.
— Идём домой, капитан.
— Идём.
***
В декабре выпал первый снег. Ичэнь увидел его утром, выглянув в окно общежития, и тут же написал Ань Но: «Снег!!! Смотри в окно!» Ответа не последовало: Ань Но был на выезде. Зато вечером, вернувшись домой, Ичэнь обнаружил на пороге снеговика. Кривого, с морковкой вместо носа и в чёрной фуражке набекрень. Рядом, на ступеньке, лежала записка. «Дежурный по снегу. Ждёт Вас внутри. С любовью, Ань-гэ».
Ичэнь долго смеялся, а потом, замерзший, но счастливый, поднялся наверх. В квартире пахло имбирём и мандаринами. Ань Но сидел на диване в старом свитере, пил горячий чай и читал толстую книгу. Теперь Ичэнь уже не удивлялся, увидев, что это «Основы композиции в архитектуре».
— Ты вернулся? — Ань Но отложил книгу, не закрывая. — Замёрз?
— Ужасно. А ты когда успел вернуться?
— Дело закрыли быстрее, чем думали. Держи, это тебе.
Он протянул ему стакан с горячим чаем и придвинулся, укрывая обоих пледом. Ичэнь притулился к его боку, обхватил стакан ладонями и вздохнул.
— Хорошо…
— Хорошо, — согласился Ань Но.
За окном падал снег. Он ложился на карнизы, на ветки деревьев, на крыши припаркованных машин, и мир за стеклом становился тихим и белым. В комнате тикали часы. Где-то в глубине дома хлопнула дверь, послышались чужие шаги и затихли.
— Ань-гэ, — негромко сказал Ичэнь.
— М?
— Помнишь, ты спрашивал меня на балконе, ну, не ты, а твой отец тебя… про фундамент?
— Помню.
— Я тут подумал. — Ичэнь повертел стакан в руках. — Они ведь не совсем неправы. Мы правда очень разные. Ты любишь шумные компании, а я домашнее тепло. Ты не гонишься за деньгами, а я хочу много заработать, потому что слишком хорошо помню, каково без них. Мы смотрим на мир по-разному.
— И?
— И я думаю, это нормально. — Он поднял на Ань Но глаза. — Знаешь, как строят мосты? Две опоры, стоящие на разных берегах. Они не похожи друг на друга, но если между ними хорошо натянуть пролёт, мост выдержит что угодно. А если опоры одинаковые и стоят вплотную, то это не мост, а просто две колонны в чистом поле.
Ань Но молчал. Он смотрел на Ичэня так, будто видел его впервые.
— Это ты сам придумал?
— Нет, это нам на лекции рассказывали. Но я про нас подумал, — смущённо признался Ичэнь. — Мне кажется, главное — чтобы пролёт держался. Остальное… остальное мы построим.
— Чэнь…
— Только скажи отцу, что фундамент у нас есть. — Ичэнь улыбнулся. — Просто он под водой. Его не сразу видно.
Ань Но вдруг рассмеялся, тихо, с каким-то облегчением, и притянул Ичэня к себе.
— Передам. Слово в слово.
— А он не обидится?
— Он давно ждёт, когда его переспорят. Только никому в этом не признаётся.
Ичэнь устроился у него на груди и вдруг, помолчав, добавил:
— Ань-гэ, а ведь я правда не считаю тебя несовместимым со мной. Ты ведь тоже строишь. Только не дома, а людей. Когда ты меня вытащил оттуда… из того… — Он замялся. — Ты ведь не просто спас мне жизнь. Ты помог мне стать тем, кто я есть сейчас. Я бы без тебя не пошёл учиться, не завёл друзей, не научился смеяться. Это тоже фундамент. Самый главный.
Ань Но обнял его крепче и долго не отпускал. Снег за окном всё падал. Мир постепенно затихал.
— Знаешь, что самое смешное? — наконец сказал Ань Но, и голос его звучал чуть хрипло. — Отец спрашивал, сколько продлится твоё чувство. А я теперь думаю: а сколько продлится моё? Ведь если ты вот так, по-взрослому, умеешь любить, то мне надо торопиться, чтобы не отстать.
— Уже не отстанешь, — шепнул Ичэнь и поцеловал его в уголок губ.
Поцелуй затянулся. Плед сполз на пол. Чай остыл на столике нетронутым. Ань Но потянул его на себя, и Ичэнь послушно подался навстречу. В полутёмной комнате, под тихий шорох снега за стеклом, их дыхание снова стало общим. Пальцы скользили по знакомым линиям, находя на коже старые шрамы и новые тёплые места, и каждое прикосновение говорило без слов то, что нельзя было произнести вслух. Не было ни спешки, ни страха. Было только давнее, выстраданное, ставшее наконец простым право любить и быть любимым. Ночь вздохнула, как большая тёплая птица, и накрыла их крылом.
Позже, когда всё стихло, Ичэнь лежал на плече Ань Но и лениво водил пальцем по его ключице.
— Ань-гэ.
— М?
— На Новый год приедут Ся Цзинхуэй и Юй Дай.
— Знаю. Ся Цзинхуэй звонил вчера, сказал, что везёт полбагажника продуктов. Опять.
— Они всегда так. — Ичэнь улыбнулся в темноте. — Здорово будет.
— Здорово.
— Только ты приготовишь что-нибудь сам, ладно? Хоть раз. Чтобы они увидели.
— Я не хочу позориться.
— Я помогу. Заодно научишься.
— Ты просто хочешь посмотреть, как я мучаюсь.
— Ну… — Ичэнь хихикнул. — И это тоже.
Ань Но щёлкнул его по носу, и они опять засмеялись, тихо, чтобы не разбудить дом.
***
Тридцать первого декабря в квартире не умолкал смех.
Ся Цзинхуэй и Юй Дай приехали на скоростном поезде с двумя огромными чемоданами и тремя сумками. Ичэнь, увидев это, схватился за голову:
— Ся Цзинхуэй, ты сюда на месяц собрался?!
— Это еда, — невозмутимо объяснил Ся Цзинхуэй. — Я знаю, как вы тут питаетесь. Ань Но готовит, а ты отъедаешься по общежитию.
— Я уже умею жарить омлет, — с достоинством сообщил Ань Но.
— Врёт, — тут же донёс Ичэнь. — Он сковородку чуть не сжёг.
— Это была плохая сковородка!
Юй Дай, который стоял в дверях и пытался стряхнуть с себя снег, расхохотался так, что чуть не уронил сумку.
— Не может быть, чтобы вы оба выросли и всё равно остались такими. Ань Но, ты нисколько не изменился.
— А ты стал толще.
— Это зимняя куртка!
— Куртка снята, а вид прежний.
Начался привычный шумный обмен колкостями. Ичэнь, глядя на них, чувствовал, как в груди разливается тихое счастье. Раньше, в самом начале, ему казалось, что такого не бывает: что можно просто стоять в прихожей среди чемоданов и смеяться вместе с людьми, которых любишь. Тогда он был уверен, что любая радость обязательно оборачивается бедой. Теперь он знал, что бывает и по-другому.
К вечеру на кухне закипела настоящая битва. Ичэнь руководил процессом, Ся Цзинхуэй резал овощи с хирургической точностью, Юй Дай отвечал за напитки, а Ань Но, согласно уговору, готовил рыбу. Все по очереди заглядывали ему через плечо, и он сурово отгонял их половником.
— Не мешайте! Это ответственный момент!
— Ань-гэ, ты рыбу уже минут десять жаришь…
— Именно. Надо, чтобы корочка.
— У тебя корочка скоро угольной станет…
— Чэнь! Не каркай!
Рыба вышла… съедобной. Даже вполне. Чуть пересоленной с одного бока, но с хрустящей корочкой и нежной серединой. Когда все попробовали, Ся Цзинхуэй вынес вердикт:
— Прогресс налицо.
— Спасибо, — важно кивнул Ань Но.
— Но соль нужно сыпать на глаз, а не пригоршнями, — добавил Юй Дай.
— Предатель.
За столом было тесно, шумно и очень тепло. За окном гремели первые хлопушки, небо вспыхивало разноцветными огнями. Из телевизора неслась новогодняя программа: кто-то пел, кто-то смеялся, ведущие желали всем счастья. Ся Цзинхуэй разлил по бокалам вино.
— За что пьём? — спросил Юй Дай.
Ань Но поднял бокал и посмотрел на Ичэня. В его взгляде не было ни насмешки, ни обычной бравады, только спокойная твёрдость.
— За то, чтобы мы дожили до старости. Все четверо. И чтобы каждый новый год был лучше предыдущего.
— За это грех не выпить, — тихо сказал Ся Цзинхуэй.
Бокалы звякнули. Ичэнь сделал глоток и вдруг почувствовал, что у него защипало в носу. Он тайком вытер глаза и сделал вид, что поправляет салфетку. Но Ань Но, конечно, заметил. Под столом его ладонь нашла руку Ичэня и крепко сжала.
— Всё хорошо, — одними губами произнёс он.
— Знаю, — так же беззвучно ответил Ичэнь.
Позже, когда Юй Дай и Ся Цзинхуэй, насытившись и накричавшись, устроились в гостиной смотреть фейерверки, Ичэнь вышел на балкон проветриться. Ночь стояла морозная и ясная. В воздухе пахло порохом и мандаринами. Внизу, во дворе, дети в пуховиках носились вокруг ёлки, а над крышами раскрывались огненные хризантемы.
Сзади скрипнула дверь. Ань Но накинул ему на плечи куртку и встал рядом.
— Замёрзнешь.
— Не замёрзну. Смотри, красиво…
Они стояли плечом к плечу и смотрели, как небо расцветает огнями. Каждая вспышка выхватывала из темноты лицо Ань Но: то золотое, то красное, то зелёное. Ичэнь вдруг вспомнил все свои прошлые Новые годы. Холодную комнату, лапшу из пакетика, глухую тишину за стеной, когда у всех соседей включены телевизоры, а у тебя нет никого, и ты делаешь вид, что тебе всё равно.
— О чём думаешь? — тихо спросил Ань Но.
— О том, что раньше я каждый год загадывал одно и то же.
— Что?
— Чтобы следующий год был не хуже этого. — Ичэнь криво усмехнулся. — Я не просил много. Просто чтобы не хуже.
— А сейчас?
— А сейчас боюсь загадывать. Потому что у меня уже всё есть.
Ань Но не ответил. Он обнял его, привлёк к себе и уткнулся лицом в его волосы. В небе грохнул очередной залп, и по сторонам брызнули серебряные нити.
— Загадай что-нибудь маленькое, — шепнул он. — Не потому, что тебе чего-то не хватает. Просто чтобы было.
Ичэнь закрыл глаза.
«Пусть у нас будет ещё очень много таких ночей».
Когда он открыл глаза, над городом висело огромное огненное сердце, медленно рассыпающееся на искры. Ичэнь рассмеялся.
— Что? — спросил Ань Но.
— Ничего. Просто сердце. Пошлый салют.
— Самый пошлый и самый красивый.
— Согласен.
Ань Но наклонился и поцеловал его: бережно, неторопливо, под грохот взрывающегося неба. Холод щипал щёки, губы горели. Ичэнь вцепился пальцами в его воротник и ответил так, как умел только он, всем собой, без остатка.
Из гостиной донёсся голос Юй Дая:
— Эй, влюблённые! Уже без пяти двенадцать! Идите сюда, скоро куранты!
— Идём! — крикнул Ань Но, не отрываясь от губ Ичэня.
— Вы там что, целуетесь?
— Нет!
— Врёте!
— Зато с любовью! — рассмеялся Ичэнь, отстраняясь и поправляя воротник.
Они вернулись в тёплую комнату. Телевизор отсчитывал последние секунды года, диктор торжественно нараспев повторял цифры. Четверо людей сидели рядом на диване, плечом к плечу, и держали в руках бокалы.
— Десять… девять… восемь…
Ичэнь почувствовал, как Ань Но под пледом переплетает пальцы с его пальцами.
— Семь… шесть… пять…
Он повернул голову и встретился с ним взглядом.
— Четыре… три…
«Где ты, там мой дом», — вспомнил он свою старую мысль и улыбнулся.
— Два… один! С Новым годом!
Хлопнули пробки, зазвенели бокалы, Юй Дай заорал что-то нечленораздельное, Ся Цзинхуэй рассмеялся, закрывая лицо ладонью. Ань Но обнял Ичэня обеими руками, прижал к себе так, что захрустели рёбра, и сказал ему в самое ухо, так, чтобы слышал только он:
— С Новым годом, мой свет.
— С Новым годом, Ань-гэ, — выдохнул Ичэнь и уткнулся носом в его шею.
За окном небо полыхало огнями, и казалось, что это не фейерверк, а огромная гирлянда, подвешенная над всем городом для них одних. Впереди были экзамены, служебные дела, ссоры и примирения, годы разлук и встреч, дороги туда и обратно. Но в эту минуту ничто из этого не пугало.
Они были вместе. И этого было достаточно.
***
Поздно ночью, когда гости наконец угомонились и разошлись по спальням, Ичэнь долго лежал без сна. Рядом мерно дышал Ань Но, одной рукой по привычке обнимая его за талию. В щель между шторами виднелась полоска неба, в которой всё ещё иногда вспыхивали запоздалые огоньки.
Ичэнь осторожно повернулся и посмотрел на спящее лицо. Во сне Ань Но выглядел моложе и мягче. Исчезла насмешливая складка у губ, разгладился лоб. Только на виске белел тонкий шрам, который Ичэнь знал наизусть.
Он осторожно провёл по нему пальцем.
— Не спишь? — не открывая глаз, пробормотал Ань Но.
— Не сплю.
— О чём думаешь?
— О том, что скоро каникулы. Поедем куда-нибудь вместе?
— Куда хочешь?
— К морю. Я никогда не видел моря.
Ань Но открыл глаза. В полумраке они блестели, как у кошки.
— Поедем. Обещаю.
— Правда?
— Правда. Я тебя туда на руках отнесу, если надо.
— Не надо на руках, ты с поясницей жаловался.
— Это у тебя поясница!
— У нас обоих. По твоей милости.
Ань Но тихо засмеялся и притянул его к себе.
— Спи, философ. Завтра будет новый год.
— Он уже сегодня.
— Тем более спи.
Ичэнь послушно закрыл глаза. Дыхание Ань Но щекотало висок. Где-то далеко ещё хлопали последние хлопушки. Сердце билось ровно и спокойно, как у человека, который наконец-то пришёл домой.
Он заснул, и впервые за много-много лет ему ничего не снилось. Только тепло, тишина и чьи-то надёжные руки, которые никогда его не отпустят.
http://bllate.org/book/18167/1825931
Готово:
