Перед рассветом терраса Луюй была ярко освещена.
Даотуны один за другим подносили духовные лекарства. Даже Цинсяо, пребывавшую в многомесячном затворничестве, приказом главы секты принудительно вызвали из уединения и заставили открыть бессмертную печь для варки пилюль.
С тех пор как Линь Чжоюй поступил в горы Фуюнь, Тунсюй-даоцзюнь, всегда казавшийся безучастным к мирской суете небожителем, переменил свое прежнее бесстрастное и безразличное поведение. Он относился к нему с бесконечной нежностью и заботой, во всем потакал и опекал. Если Линь Чжоюй даже просто получал синяк, об этом узнавали все на горах Фуюнь. И за все пятнадцать лет это была первая столь серьезная травма Линь Чжоюя.
Весенним утром все еще стоял студеный туман.
Обратный удар от заклинания Таньвэй, вызвавшую повреждение моря сознания, было трудно устранить. Даже врачеватели из секты, способные нарастить плоть на иссохшие кости, не могли исцелить это в одночасье.
— Пусть в ближайшие месяцы не использует духовную силу без нужды, пилюли принимает ежедневно по расписанию. — Вэй Цинсяо, врачеватель с пика Хуайцю, вымыла руки. — В конце концов, рана не такая уж серьезная…
Не договорив, она почувствовала, как за спиной повеяло ледяным холодом.
Вэй Цинсяо закатила глаза:
— Дорогой мой чжанмэнь-шисюн, Юй — юноша, а не твоя коллекция стеклянных безделушек. Молодому человеку погулять да пораниться ничего не стоит, не надо так уж волноваться.
Тунсюй-даоцзюнь холодно смотрел на нее. Вэй Цинсяо вздрогнула и тотчас с серьезным видом произнесла:
— …Но раз уж рана такая тяжелая, действительно стоит проявить строгость. Шисюн, непременно сурово накажи его, немедленно издай запрет: пусть Юй тридцать лет не смеет покидать секту!
Тунсюй-даоцзюнь не обратил внимания на ее сарказм. Взяв платок, он смочил его водой и вытер холодный пот со лба Линь Чжоюя.
Раны на спине уже обработали. Линь Чжоюй слегка склонился на бок, лежа на просторном ложе из теплого нефрита. Во сне он тяжело и прерывисто дышал, холодный пот выступал снова и снова. Должно быть, раны, раздражаемые влагой, причиняли ему неудобство, и он что-то бормотал в забытьи.
— Папа… мама…
— Брат…
Линь Чжоюй то проваливался в сон, то ненадолго приходил в себя. Вот в очередной раз его густые, как перья, ресницы дрогнули, и в полузабытьи он увидел Тунсюй-даоцзюня.
— Шишу[1], — пробормотал он. — Где мои папа с мамой?
Рука Тунсюй-даоцзюня замерла.
Последствия заклинания Таньвэй затронули море сознания, и память давала сбои. Линь Чжоюй лишь в те беззаботные дни на болоте Чаопин называл его «шишу».
Не успел Тунсюй-даоцзюнь придумать, как его успокоить, как Линь Чжоюй всхлипнул и, невольно забившись, закричал:
— Шисюн… Где шисюн? Я хочу к шисюну! Шисюн, спаси меня!
Тунсюй-даоцзюнь воскликнул:
— Юй!
За девятью ступенями белокаменной лестницы, снаружи зала, хотя никто его не наказывал, застыл Янь Су, упрямо стоя на коленях. Его белые одежды, все еще в крови Линь Чжоюя, зловеще алели, раздражая взор. Ниспадающий подол, касаясь земли, покрывался инеем.
Как Хэ Син ни уговаривал Янь Су, тот никак не реагировал, и Хэ Сину пришлось тоже стоять рядом на коленях.
Когда совсем рассвело, Вэй Цинсяо вышла с террасы Луюй и, подозвав его, сказала:
— Линьюань, хватит себя истязать коленопреклонением. Заходи.
Янь Су не шелохнулся.
Вэй Цинсяо продолжила:
— Юй шумит и требует, чтобы ты пришел. Быстро…
Она не успела договорить, как почувствовал, что мимо нее пронесся порыв ветра. Удивленно оглянувшись, она увидела, как Янь Су, словно призрак, влетел на террасу Луюй.
Вэй Цинсяо пробормотала себе под нос:
— Ну надо же, быстрее мужика, у которого жена рожает, бежит!
Краем глаза она заметила, что Хэ Син тоже стоит на коленях. С досадой подойдя к нему, она ухватила его за ухо:
— Ну ты и отличился! Вечно я тебе говорю — учи как следует заклинание Уцин-дао, а ты не слушаешь. В критический момент тебя еще и сяо шиди спасать должен?!
Хэ Син, уже отплакавший три круга, согнувшись, позволял наставнице таскать себя за ухо:
— Я виноват, я правда виноват!
Видя, что он ревет как бычок, Вэй Цинсяо, опасаясь, что на этот рев сбегутся все окрестные пастухи, отпустила ухо:
— Ладно, не все твоя вина. Фиолетовые лисы искусно маскируются, даже появись они передо мной, я, твой шицзун, не факт что распознала бы. Хватит реветь.
Хэ Син, сдерживая рыдания, спросил:
— Как сяо шиди?
— Ничего страшного. — ответила Вэй Цинсяо: — В свое время, когда Юя похитил да-яо, он сильно перепугался, и погиб бы, если бы чжанмэнь-шисюн вовремя не подоспел. В эти годы его море сознания и так было нестабильно. Если твой шибо из-за этого случая на тебя взъестся и будет бранить, не принимай близко к сердцу.
Хэ Син впервые слышал об этом:
— А зачем да-яо похищал сяо шиди?
В его представлении, с детства и до сих пор, демоны были дикими и необузданными. Чтобы они не съели человека, а похитили и держали взаперти, о таком он никогда не слышал.
Вэй Цинсяо не стала вдаваться в подробности и лишь беззвучно вздохнула.
Янь Су стремительно вбежал во внутренние покои террасы Луюй. Еще не приблизившись, он уже слышал сдавленные рыдания Линь Чжоюя.
Тунсюй-даоцзюнь отдернул занавес из бусин:
— Ты…
Не успел он сказать и слова, как Янь Су, позабыв о всяких церемониях, лишь выдохнул «шицзун» и вихрем пронесся мимо.
Тунсюй-даоцзюнь: «…»
Когда Линь Чжоюй только прибыл в горы Фуюнь, ему было всего шесть лет. Больше всего он привязался к Янь Су. Всякий раз, когда ему снились кошмары и он, срываясь на крик, заходился в плаче, успокоить его мог лишь один Янь Су.
На этот раз исключения не случилось.
Янь Су отдернул полог кровати и увидел, что Линь Чжоюй, весь в холодном поту, скорчился на ложе. Лицо его было залито слезами, а побелевшие губы безостановочно звали «шисюн».
Сердце Янь Су сжалось.
Он сел на край кровати и привычным движением взял Линь Чжоюя на руки. Опасаясь задеть раны на спине, он усадил его к себе на колени лицом к себе и бережно погладил по ледяным, подобным шелку, черным густым волосам.
Линь Чжоюй, уловив в забытьи знакомый запах, словно ухватился за спасительную соломинку и мертвой хваткой вцепился в него. Уткнувшись лбом в ямочку у его шеи, он дал волю слезам, которые медленно катились по ключице, обжигая Янь Су и заставляя его тело чуть заметно напрячься.
— Шисюн, спаси меня…
Янь Су замер.
В ту ночь, когда уничтожили болото Чаопин, Линь Чжоюя похитили, и он пропал без вести. Тунсюй-даоцзюнь с трудом отыскал его, потратив немало времени на поиски.
Тогда маленький Чжоюй был при смерти. В минуту отчаяния, когда он боролся за жизнь, первым, кого он увидел, был Янь Су. После этого в детстве, после каждого кошмара он, рыдая, кричал: «Шисюн, спаси меня!»
Повзрослев, он почти перестал говорить так. Это был первый раз за десять лет.
Это он не поспел вовремя, это из-за него Линь Чжоюй вновь пережил такое отчаяние.
Янь Су крепче прижал к себе его хрупкое тело:
— Я здесь. Шисюн рядом.
Линь Чжоюй легко успокаивался. Почувствовав, что его обволакивает это вселяющее спокойствие дыхание, он постепенно перестал вздрагивать и вскоре, с лицом, все еще мокрым от слез, свернулся калачиком на руках у Янь Су и крепко уснул.
На самом деле Линь Чжоюю ничего не снилось. В тяжелой дреме перед глазами была лишь тьма. Он словно плыл по течению, и так проплавал всю ночь.
Но в тот миг, когда он уже готов был проснуться, чья-то тонкая, слабая рука внезапно схватила его, и голос, в котором нельзя было разобрать тембра, донесся словно издалека:
— …Я найду кого-нибудь, кто придет и спасет тебя!
Линь Чжоюй резко открыл глаза.
Солнце стояло высоко. Его лучи струились сквозь оконную решетку, ложась на край ложа. Легкий полог колыхался на ветру, принося с собой лепестки персика. Рука, свесившаяся с кровати, была залита светом, и он чувствовал его жар.
Линь Чжоюй безучастно смотрел на балдахин. Когда он уставал, то обычно не заставлял себя напрягаться, а просто лежал, позволяя голове медленно прийти в себя.
Спустя долгое время из его сонного сознания всплыла первая вялая мысль.
«А, я на террасе Луюй у шицзуна».
И тут словно открылся шлюз: в голову хлынули воспоминания о том, что было перед тем, как он провалился в сон.
Линь Чжоюй попытался приподняться, но от движения рукой потянуло рану на спине. Он тут же зашипел и, не удержавшись, начал падать.
Внезапно какая-то незримая сила, похожая на ветер, подоспела и подложила под спину Линь Чжоюя несколько лепестков персика, смягчив падение.
Линь Чжоюй мельком глянул и мысленно застонал: дело плохо. Мгновенно среагировав, он перекатился в ноги кровати и с привычной ловкостью притворился мертвым.
Вскоре раздался бесстрастный голос Тунсюй-даоцзюня:
— Еще не очнулся?
Линь Чжоюй поспешно выпалил:
— Нет!
Только договорив, он понял, что сморозил глупость, и в отчаянии зажмурился.
Заклинание Таньвэй и впрямь вредит мозгам, впредь надо быть осторожнее.
Понимая, что ему не отвертеться, Линь Чжоюй, согнув колени, подполз к краю кровати, осторожно раздвинул легкий шелковый полог и высунул наружу полголовы:
— Ши-шицзун, доброе утро! Вы сегодня, как всегда, лучезарны и прекрасны, словно сошедший с небес бессмертный!
Тунсюй-даоцзюнь остался равнодушен к его сладким речам и лишь произнес:
— Раз очнулся, вставай и пей лекарство.
Видя, что шицзун вовсе не сердится, Линь Чжоюй обрадовался до крайности:
— Хорошо!
Спина все еще болела, но Линь Чжоюй накинул легкий белый халат и спустился с ложа. Он уже собрался было рассыпаться в похвалах перед великодушным шицзуном, как вдруг его едва не сбило с ног волной густого лекарственного запаха.
Линь Чжоюй, выпучив глаза, уставился на стоящую на столе огромную пиалу с отваром. Голос его дрожал:
— Шицзун?
Тунсюй-даоцзюнь, оправив полы одеяния, сел и, даже не подняв век, промолвил:
— Твоя шишу Цинсяо прописал рецепт. Говорит, если сварить отвар, действие будет лучше. Пей.
Линь Чжоюй: «…»
Сознавая, что сам виноват, Линь Чжоюй с недовольным видом уселся и взял пиалу, которая была шире его лица.
Горький запах трав ударил в нос. Он тут же откинул голову назад, но Тунсюй-даоцзюнь, словно предвидя это, ловко подхватил его затылок, не дав опрокинуться.
Поняв, что увернуться не выйдет, Линь Чжоюй принялся с шумом втягивать в себя лекарство.
Когда же он, готовый снова потерять сознание от горечи, наконец допил, его обычно любящий шицзун даже не дал ему леденца, предоставив самому метаться по комнате.
И это еще не все. Тунсюй-даоцзюнь объявил:
— Завтра в башню Сяндао прибудет лично Чжоу-чжэньжэнь, чтобы погадать тебе судьбу на ближайшие десять лет.
Линь Чжоюй едва не поперхнулся. Не веря своим ушам, он переспросил:
— И сколько вы опять денег потратили? Шицзун, вы разоряете наш дом!
Тунсюй-даоцзюнь бросил на него ледяной взгляд.
Линь Чжоюй мигом вспомнил, что он еще «находится под следствием», и, прикусив язык, понуро опустил голову и сел.
Хотя внешне он держался как обычно, Тунсюй-даоцзюнь, зная его как облупленного, сразу увидел в нем обиду.
И правда: получить такие тяжелые раны, очнуться, и вместо слов утешения его силком пичкают горьким зельем. Линь Чжоюй с детства не привык к такому холодному приему, и то, что ему было обидно, вполне естественно.
Сердце Тунсюй-даоцзюня мгновенно смягчилось, и голос его потеплел:
— Это лишь для моего спокойствия, о деньгах не думай.
— Да она же все время несет околесицу, — угрюмо буркнул Линь Чжоюй. — Ладно еще в последние годы про кровавую беду говорила. Но взять хотя бы имя, которое мне в детстве родители дали. Почему из-за ее якобы правдивых или лживых гаданий надо его менять? Мне мое прежнее имя нравилось. «Нефрит не отшлифуешь — не станет изделием». Я сейчас и есть негодное изделие, а все из-за того, что она мне имя переменила.
Тунсюй-даоцзюнь легонько щелкнул его по лбу:
— То, что наш Линь сяо-сяньцзюнь в одиночку выманил Фиолетовых лис, уже всем известно. Из ведомства Подавления Демонов несколько человек присылали, хотят с тобой встретиться. Как же можно называть тебя негодным изделием?
Линь Чжоюй опешил:
— Сколько я проспал?
— Три дня.
Линь Чжоюй мигом забыл о гадании. Вспомнив, что в забытьи, кажется, видел Янь Су, он поспешно спросил:
— А да-шисюн? Где он?
— На утесе Цзюдун.
Линь Чжоюй от удивления аж подскочил:
— На утесе Цзюдун круглый год стоит лютый холод, это место, куда ссылают провинившихся учеников для искупления! Зачем он туда пошел? Шицзун!
— Я его не наказывал. — Тунсюй-даоцзюнь с неудовольствием заметил: — Неужели ты считаешь, что твой шицзун способен срывать зло на невиновных?
— Ай, нет-нет, что вы! — Линь Чжоюй ответил наспех, кое-как накинул на плечи одеяние и пулей вылетел за дверь.
Тунсюй-даоцзюнь нахмурился:
— Твоя рана еще не зажила.
— Ничего, не умру!
Голос Линь Чжоюя постепенно затих вдали, и вскоре он исчез из виду.
***
Утес Цзюдун находился на самой северной оконечности гор Фуюнь. Круглый год там царила зима, и даже защищенному духовной силой не спастись от пронизывающего до костей холода.
Янь Су провел здесь уже целых два дня. Все его конечности, меридианы и даже духовные жилы, казалось, промерзли до самого дна. Дыхание и сердцебиение были едва различимы.
Артефакт Цинсинь, подаренный Линь Чжоюем, лежал перед ним на коленях и непрерывно излучал сияние.
Но все было бесполезно.
Море сознания Янь Су, доселе подобное безлюдной пустоши, неизвестно когда успело покрыться цветами персика. Нежные их лепестки для пути Уцин-дао были смертоносными лезвиями. Всякий раз, когда лепесток касался духовного тела, он приносил не тепло, а острую боль.
— Шисюн!
Янь Су, крепко зажмурившись, не внимал этим сбивающим с толку звукам.
Но голоса становились все отчетливее, гремели в ушах, и вскоре, разрастаясь, превратились в почти осязаемые призрачные видения, что нежно тянулись к нему.
Чьи-то руки легли на плечи Янь Су. Среди ледяной пустыни хрупкое, но теплое тело прильнуло к его спине. Рука перебирала прядь черных волос, упавшую на грудь, и лениво накручивала ее на палец.
— Шисюн, ты ведь любишь на меня смотреть? Я здесь, почему ты не откроешь глаза?
Дыхание Янь Су на миг сбилось.
«Линь Чжоюй» доверчиво приник к его плечу. Жаркое дыхание касалось ложбинки у шеи:
— Шисюн, посмотри на меня. Мне так холодно.
Ресницы Янь Су, покрытые инеем, дрогнули, и он медленно открыл глаза.
«Линь Чжоюй», увидев, что он наконец разомкнул веки, тихо рассмеялся и, подобно змее, ловко проскользнул под его рукой. Его гибкое тело было облачено лишь в легкий белый халат, и он непринужденно уселся к Янь Су на колени, лицом к нему.
Они были так близко, что могли слышать биение сердец друг друга.
Нежные губы «Линь Чжоюя» почти касались лица Янь Су. Его интонации, подобные меду, разительно отличались от того тона, каким он обычно разговаривал с Хэ Сином.
— Шисюн, скажи, если однажды Три мира погибнут и в живых останемся только мы с тобой, ты захочешь стать моим даолюем?
Дыхание Янь Су прервалось. В его зрачках мелькнула жестокая искра, и он, резко схватив того за горло, повалил на землю.
Раздался глухой удар.
— Ха-ха-ха! — «Линь Чжоюй», лежа в сугробе, расхохотался, но его тонкие пальцы крепко сжимали запястье Янь Су, который на самом деле и не думал его душить. Затем, словно прекрасное привидение, он легко коснулся губами ладони Янь Су.
Под оцепеневшим взглядом Янь Су он усмехнулся, приподняв уголки алых губ, и вкрадчиво прошептал:
— Шисюн, станем даолюями, будем практиковать двойное культивирование, соединим судьбы и останемся вместе навечно, хорошо?
Грохот! Словно удар небесного грома обрушился прямо на его темечко.
Духовная сила в Золотом ядре Янь Су пошла вспять. В одно мгновение вырвавшись из иллюзии, он схватился за грудь и выплюнул кровь.
Кровь, брызнув на снег, заалела на нем подобно небрежно разбросанным цветам сливы.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Шишу (世叔) — «дядюшка», почтительное обращение к другу отца (младшему по возрасту или положению). В данном случае Линь Чжоюй так обращается к Тунсюй-даоцзюню, поскольку тот был близким другом его отца. Не путать с омонимичным 师叔 (shīshū) — «младший брат наставника» в иерархии секты.
http://bllate.org/book/16945/1581076
