Звонок прозвенел так резко, что Юань Шуай вздрогнул и выронил ручку. Классная руководительница сняла с указки меловую пыль и сказала:
— Всё. Дальше сами. Сегодня и завтра приходите, забирайте вещи. Послезавтра классы освобождаются под экзамены.
Класс загудел. Кто-то уже тянул из-под парты стопки учебников, кто-то вздыхал так тяжело, будто его провожали на фронт. Гуань Ян убрал тетрадь с бессмысленной формулой в сумку, поднялся и понял, что ладони у него слегка влажные.
Ся Жуюй стоял у окна. Он упаковывал в рюкзак сборники и осторожно, чтобы не порвать углы, вынимал из-под крышки парты старые листы с контрольными. Потом нашёл в глубине парты мятую обёртку от мороженого, повертел в пальцах и спрятал в карман, а не в мусорку.
Гуань Ян подошёл и остановился рядом. Тень от его плеча легла на подоконник. Ся Жуюй поднял голову, и лицо у него было такое, что Гуань Ян на секунду забыл всё, что собирался сказать.
— Привет, — сказал он.
Глупее начала нельзя было и придумать. Они сидели через проход почти год.
— Привет, — ответил Ся Жуюй и тут же покраснел, как будто «привет» было чем-то непристойным.
— Я получил твою записку, — вдруг выдал Гуань Ян, хотя это он отправлял записку. Потом сам замолчал и поправился: — В смысле, ты получил мою. А я получил ответ в ленте. Про константу.
— Ага.
— Ты правда решил, что я константа?
Ся Жуюй уставился на свои пальцы, потом на рюкзак, потом на пыльное окно, где солнце ломалось в стекле на ленточки. Гуань Ян ждал и не торопил. Стало тихо: шум класса отодвинулся, словно кто-то задвинул дверь.
— Ты не меняешься, — наконец сказал Ся Жуюй негромко. — Что бы вокруг ни происходило. Когда я нервничаю, когда всё валится, я смотрю на тебя, и ты всё такой же. Сидишь, пишешь, не дёргаешься. Это помогает. Правда.
— Я дёргаюсь, — сказал Гуань Ян.
— Ты?
— Ещё как. Просто ты не видишь. — Он усмехнулся. — Вот сейчас у меня внутри всё как в стиральной машине.
Ся Жуюй прыснул, прикрыл рот рукавом и несколько секунд только смеялся, плечи у него тряслись. Потом поднял глаза, и в них было что-то мягкое и ясное, как свет в конце дождя.
— Тогда я тоже не константа, — сказал он. — Я переменная. Зависимая.
— От чего?
— Ты знаешь от чего.
Гуань Ян знал. Он стоял, чувствуя, как горят уши, и совершенно не мог придумать ответ, достойный такой фразы. Поэтому сделал единственное, что пришло в голову: протянул руку и поправил торчащий вихор на затылке Ся Жуюя. Вихор тут же выпрямился обратно.
— Упрямый, — заметил Гуань Ян.
— Это от папы.
— Пусть остаётся.
Рядом кто-то громко кашлянул. Юань Шуай, с картонной коробкой в руках, невинно смотрел в потолок.
— Я не подслушивал, — сообщил он. — Мимо шёл. Коробка тяжёлая, у меня тут вся моя жизнь. Не поможете?
— Твоя жизнь, — сказал Гуань Ян, — это три чистые тетради и сорок бутылок из-под колы.
— Ну а я об этом и говорю!
Они вынесли коробку втроём. В коридоре уже стояла вереница парт: из каждого класса выставляли мебель, чтобы потом расставить заново, по-экзаменационному, в строгие ряды. Столы выглядели странно, без учебников и сумок, голые и чуть сиротливые, с вырезанными в столешнице именами и заметками. На одной парте кто-то выцарапал «до встречи, ЕГЭ», хотя в Китае это называлось иначе. Гуань Ян прочёл надпись и усмехнулся: у каждого выпуска свои шутки.
Ближе к вечеру школа затихла. Те, кто успел собрать вещи, разошлись, и в классе остались только самые медлительные. Гуань Ян выдвинул ящик своей парты и обнаружил на дне забытый ластик, какой-то давний вкладыш с задачей и чёрную линейку со сколом. Он повертел всё это в руках. Ничего особенного. Но когда он клал линейку в сумку, пальцы чуть дрогнули.
Ся Жуюй подошёл к своему столу последний раз, провёл ладонью по поверхности и сказал, не оборачиваясь:
— Знаешь, я ведь сюда приходил, как в чужой дом. Первые месяцы мне казалось, что я неправильно сижу, неправильно дышу. А сейчас жалко.
— Жалко, — подтвердил Гуань Ян.
— Мы вернёмся? После экзаменов? Учительница сказала...
— Вернёмся. На пять минут. Послушаем последнее слово, получим свидетельства и распрощаемся.
— Пять минут — мало.
— Тогда возьмём больше.
Ся Жуюй кивнул, застегнул рюкзак и повернулся. У двери он помедлил, оглядывая класс: доска с остатками формул, вентилятор, ряды сдвинутых к стенке скамеек. Свет из окна лёг поперёк, и пылинки в нём танцевали по-прежнему.
— До свидания, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь.
— До свидания, — тихо повторил Гуань Ян.
Они вышли.
Назавтра с утра по школе шли списки. На стенде у входа вывесили номера аудиторий, и около него столпилась половина выпуска. Гуань Ян нашёл свою фамилию в третьем столбце, рядом с цифрой, которая ничего ему не говорила, и стал искать Ся Жуюя. Нашёл в другом корпусе, на другом этаже. Аудитории не пересекались. Он на секунду почувствовал странное облегчение пополам с досадой, и сам над собой посмеялся.
— Разные коридоры, — сказал рядом знакомый голос.
Ся Жуюй, оказывается, стоял тут же и тоже читал списки. Он выглядел собранным и очень спокойным, но руки прятал в карманах толстовки.
— Так даже лучше, — добавил он. — Я бы смотрел на тебя вместо задач.
— Я бы тебе мешал?
— Я бы всё равно ничего не решил.
Гуань Ян подумал, что это, пожалуй, самое честное признание за последние дни, и от этого стало тепло.
После обеда им выдали пропуска. Преподаватели выстроили выпускников в актовом зале и ещё раз, уже официально, рассказали правила: паспорт, пропуск, прозрачный пенал, никаких часов с экраном, никаких телефонов, ничего лишнего. Зал был набит битком, но слушали все молча, даже Юань Шуай, у которого за три года не случилось ни одной минуты тишины.
Потом они вышли во двор. Шёл мелкий тёплый дождик, едва заметный, но воздух пах мокрым асфальтом, цветущей липой и свежескошенной травой. Классная руководительница стояла под козырьком, перебирала в руках связку ключей и смотрела, как её ученики расходятся группами.
Когда Гуань Ян проходил мимо, она окликнула его:
— Гуань Ян.
— Да?
— Ты в последние недели стал другим. Спокойнее. — Она говорила без нажима, глядя куда-то поверх его плеча. — Я не буду спрашивать почему. Но я рада.
Он не ожидал такого и растерялся.
— Спасибо, — сказал он наконец. — Я... спасибо.
— Иди. Выспись сегодня.
— Постараюсь.
Дома мать Гуаня, обычно строгая и немногословная, накрыла на стол так, будто готовилась к приёму гостей. Отец Гуаня сидел в углу гостиной с газетой, но страницы не переворачивал, и Гуань Ян видел, что он слушает каждый шорох на кухне.
— Не волнуйся, — сказала мать, ставя перед ним миску с супом. — Мы в тебя верим.
— Я не волнуюсь.
— Тем лучше.
— А я волнуюсь, — неожиданно подал голос отец из-за газеты. — За себя. За то, как мы тут будем все эти два дня сидеть и делать вид, что ничего не происходит.
Мать фыркнула, и Гуань Ян не выдержал, засмеялся. Стало легче.
После ужина он ушёл к себе, разложил на столе прозрачный пенал, паспорт, пропуск. Проверил ручки: три чёрных, одна запасная. Линейку, ластик, часы со стрелками. Посмотрел на всё это и решил, что хватит: чем дольше проверяешь, тем больше сомневаешься.
Телефон завибрировал. В ленте появилась новая запись.
[21:40. Всё собрал. Пенал проверил четыре раза. Мама спросила, не пора ли мне спать, я сказал «да», а сам сижу и смотрю в потолок. Самое странное, что мне не страшно. Просто тихо.]
Гуань Ян улыбнулся и набрал в ответ:
[У меня то же самое. Тихо.]
[Это затишье перед бурей?]
[Это затишье перед летом.]
Он отправил и ещё несколько секунд смотрел на экран. Печатает. Перестал. Снова печатает. Потом пришло:
[Спасибо, что поговорил со мной вчера. Лицом к лицу. Мне было страшно, а потом нет.]
[Мне тоже.]
[Завтра увидимся?]
[Завтра мы оба будем в разных коридорах. Но вечером я напишу.]
[Хорошо. Тогда спокойной ночи, константа.]
[Спокойной ночи, переменная.]
Гуань Ян положил телефон экраном вниз и откинулся на спинку стула. За окном дождь усилился, мягко забарабанил по карнизу, и в этом ровном шуме было что-то успокаивающее, как если бы весь город укрывали тонким одеялом.
Он подумал о завтрашнем дне, о том, как будут перекрыты дороги, как у школьных ворот выстроятся родители с зонтами и бутылками воды, как в окнах аудиторий будут гореть лампы, хотя за стеклом стоит белый день. Подумал и о том, что его ждёт на следующий день после, то есть вовсе не экзамены. Мысль была тёплой и немного тревожной, как первый глоток горячего чая. Он поймал себя на том, что в календаре на телефоне, в самом конце недели, стоит крошечная отметка, которую он поставил себе давно и которую никто, кроме него, не видел. Он не стал её открывать. Пусть будет сюрпризом хотя бы для него самого.
Часы показывали одиннадцать. Он выключил свет, лёг, натянул одеяло до подбородка и слушал дождь. Мысли постепенно слипались, теряли форму: формулы, коридоры, чьи-то голоса, вихор на затылке, пылинки в солнечной полосе. Последним, что он увидел перед сном, была стеклянная бутылка с газировкой, на дне которой пузырились и таяли светлые искры.
Утро обещало быть серым, но он уже знал, что к вечеру небо прояснится.
Где-то в другом конце города в такой же тёмной комнате лежал мальчик с упрямым вихром и тоже слушал дождь. На спинке стула у него висела школьная кофта. На столе в прозрачном пенале лежали три ручки и записка, сложенная вчетверо. Он прочёл её раз двадцать и всё равно не мог поверить.
«Ты не константа. Ты — тот, кто делает всё остальное осмысленным».
Нет, такого в записке не было, подумал он, засыпая. Там было что-то проще. Но он запомнил именно так.
А за окном шёл дождь и смывал с города лишнюю пыль, чтобы наутро каждый, кто выйдет за порог с пропуском в кармане, увидел мир чистым.
http://bllate.org/book/16125/5401659
Готово: