— Жун Цяньцзи.
Чжун Дуань внезапно заговорил. В его глазах застыли темные, неясные эмоции.
— Слышал ли ты когда-нибудь те слухи, что ходят на Небесах, о нас с тобой?
Жун Цяньцзи, поглаживавший бледно-синюю чешую на запястье, слегка опешил и с недоумением ответил:
— Нет.
Он был отрезан от новостей, откуда же ему было знать какие-то слухи? Он мог лишь догадываться о чем-то по поведению прислуги. И догадки Жун Цяньцзи были все те же: что он ничтожный и черствый правитель, что не достоин трона, что думает только о себе...
Но никто не знал, что после того, как в те годы старый Владыка Драконов вырезал весь род Белого Тигра, он, еще совсем ребенок, исходил все людские земли в поисках Чжун Дуаня. Никто не знал, что после того, как ему исполнилось десять лет, он в Небесном дворце пытался восстановить честь рода Белого Тигра. И в тот день, когда Чжун Дуань с войском ворвался в Небесный дворец, он первым делом распустил всех небожителей, охранявших его, разрешив им спасаться кто как мог.
Он, Жун Цяньцзи, будучи маленьким Небесным Владыкой Драконов, не смел бежать, не смел сдаться. Он должен был защищать последний чистый уголок и погибнуть вместе с ним.
Но сколько бы он ни гадал, он никак не ожидал, что Чжун Дуань забыл его.
И все же его любимый не лишил его жизни, не вырезал драконий жемчуг, чтобы принести в жертву Небесам, а заточил в Драконьем дворце, то подвергая мукам, то одаривая случайной нежностью.
Услышав сейчас эти слова — «про нас с тобой», — Жун Цяньцзи почувствовал, как его и без того часто бьющееся сердце пропустило удар. Любопытство все же взяло верх, и он спросил:
— Так о чем эти слухи?
Чжун Дуань стоял, заложив руки за спину. Алый плащ за его плечами трепал сквозняк. Он смотрел, как потухший было взгляд Жун Цяньцзи вновь обретает ясный свет, и в груди у него вдруг так сдавило, что он не мог вымолвить ни слова.
Он опустил глаза и хрипло произнес:
— Пойдем.
Они спускались в мир смертных во второй раз. Из-за того, что его силы были подорваны, Жун Цяньцзи не мог пользоваться магической силой в полной мере, и его, обратившегося в маленького цзяо, Тан Цзянь уложил в парчовую шкатулку и нес с собой. Но стоило им сделать лишь полшага за Южные Небесные Врата, как перед ними закружился вихрь, в который превратился Чжун Дуань, и в воздухе раздался его низкий голос:
— Маленького Владыку Драконов отдай мне.
Тан Цзянь оказался в затруднении. В глубине души он жалел маленького Владыку Драконов, но не знал, зачем Чжун Дуню понадобилась эта шкатулка, и потому спросил:
— Ты присмотришь за ним?
Отдать-то придется, но если с маленьким Владыкой что-то случится… Генерал-то хоть понимает, что делает?
Генерал не знает о том, что было у них с маленьким Владыкой в прошлом. Но он, Тан Цзянь, будучи духом Сознания, разглядел эту чистую, искреннюю душу до самого дна, видел все, что было, и понимал все.
Чжун Дуань безо всякой причины почувствовал раздражение. Магией выхватив шкатулку из рук Тан Цзяня, он умчался прочь, подхваченный ураганом, пронесся на облаке восемь тысяч ли и первым ступил на землю мира людей.
На Небесах еще даже сезон не сменился, а в мире людей тем временем наступила уже десятая зима с момента его ухода.
Вот уже десять лет в мире людей не было подношений Владыке Драконов. В народе пошел слух, что Небесный Император мертв и скоро во всех Трех мирах начнется великая смута, а значит, всем живым существам грозит гибель.
Кто-то первый посеял панику, и она, начавшись в столице, охватила все земли. Жители городов и деревень потянулись в местные храмы Небесного Императора, вознося молитвы о ниспослании благ, об избавлении от бед, о вечном процветании мира людей. Все ждали, когда же Владыка Драконов явится и усмирит земные волнения.
— Ш-ш-ш-ш! — маленький монах перед храмом Небесного Императора сжимал в руке бамбуковую метлу.
Он как раз сметал пыль под сень деревьев, как вдруг зимний полдень обрушился на него слишком яростно. Вскрикнув «ай», он выронил метлу и поспешно заслонил глаза руками. Но вот сквозь его пальцы пробилось сияние, разливавшееся по краю неба...
Чжун Дуань стоял на облаке над горной грядой. Он давно уже наложил на себя заклинание сокрытия, достал из шкатулки маленького цзяо и позволил ему на своей ладони принять человеческий облик.
Когда Жун Цяньцзи очнулся, он обнаружил себя лежащим на груди у Чжун Дуаня. Он открыл глаза, оторопел, огляделся — и едва не вывалился из рук Чжун Дуаня.
— Это же...
Это была вершина горы, через которую в прошлом они входили в мир людей. Когда-то они с Чжун Дунем, пустив коней в галоп, миновали мириады Священных гор, чтобы добраться до этого места. А потом, оглядывая окрестности, долго искали дорогу, пока не нашли вход на столичный рынок. И все эти хлопоты были только ради слов Жун Цяньцзи: «У всех детей должен быть охранный замочек».
В тот год Чжун Дуань еще ничего не смыслил в мирской жизни и не мог раздобыть денег. Тогда он снял с пояса свой камень трех жизней и отдал его хозяину лавки, где делали амулеты.
Из того камня сделали охранный замочек, который до сих пор лежит у Жун Цяньцзи в изголовье, надежно запертый. Увидев теперь знакомые с детства места, Жун Цяньцзи в одно мгновение ощутил небывалую радость. Неужели Чжун Дуань простил его?
В душе Жун Цяньцзи впервые за долгое время забрезжила надежда. Он поднял глаза и спросил:
— Зачем ты привел меня сюда?
Чжун Дуань не сразу нашелся с ответом. Он просто целиком положился на свою интуицию, связанную с миром людей, и шел наугад, пока не увидел эту горную вершину. Устал — и остановился здесь, чтобы Жун Цяньцзи мог явить себя миру.
— Скажи, — настаивал Жун Цяньцзи, — ты забыл это место?
— Забыл.
Чжун Дуань ответил почти не задумываясь. Секира Чжаньлун у пояса снова зазвенела. Он смотрел на раскинувшиеся перед ним прекрасные горы и реки, и в глазах его читалась усталость. А тут еще последние дни из-за дел, связанных с маленьким Владыкой Драконов, мысли его были в смятении. Он невольно поторопил:
— Люди уже на коленях. Выходи.
Зловещая ци убийств пожирала исходившую от него небесную энергию. Чжун Дуань в своих темных доспехах ослеплял Жун Цяньцзи.
Выслушав эти слова, Жун Цяньцзи почувствовал, как сердце его сжалось. Он не стал больше ничего говорить, выдохнул, сосредоточил силы, и на краю неба, из его дыхания, возникло облако.
Жун Цяньцзи стоял на облаке. После всего случившегося ноги еще не вполне твердо держали его. Вопросы в душе не унимались. Разве не Тан Цзянь должен был сопровождать его, когда он будет являть себя миру людей? Почему Чжун Дуань?
И потом... Чжун Дуань теперь занял священный трон Небесного дворца. Ему бы самое время объявить миру людей о смене власти на Небесах. С какой стати позволять ему, отпрыску свергнутой династии, одаривать мир людей своими благодеяниями, накапливать заслуги и добродетель?
Жун Цяньцзи понимал, что время поджимает. Он привел в действие божественную силу, сделал драконий жемчуг осью и от нее разлил по небу бесчисленные лучи золотого света, изо всех сил стараясь, чтобы истинный облик Дракона был как можно более величественным.
Настоятель храма, у пояса которого покачивались четки из красного сандала, медленно вышел во двор. Люди, все еще сжимавшие в руках благовонные палочки, не могли поверить своему счастью и, толпясь у окон храма, закричали:
— Владыка Драконов! Это Владыка Драконов!
— После долгой засухи, наконец-то, живительная влага! Значит, будет нам благодать!
Мир людей не знал, как именно зовут Владыку Драконов. Они признавали только своего защитника, повелителя Небесного дворца. Если бы кто-то внимательно вгляделся в изображения Жун Цяньцзи, он бы заметил: у этого Дракона, явившегося на краю неба, не было ни крыльев, ни рогов.
На краю неба вздымались волны облаков. Драконье тело то появлялось, то исчезало в бескрайней дали. Усы возле пасти его были почти прозрачны, под подбородком переливался светом жемчуг, а несколько чешуек алого драконьего гнева[1] уже вросли в тело, белое, словно нефрит. Задние лапы переплелись, обвивая драконий хвост, и от легкого движения родился ветер, пронесшийся над горами.
Владыка Драконов явился миру. Люди пали ниц, все сущее признало его власть.
Птицы встревоженно взмыли ввысь, под дождем зазвучали их звонкие голоса. Ветер в небе бушевал, словно морские волны. Ливень омыл густую зелень бесчисленных скал, и вскоре дождевая вода у края обрыва уже насквозь пропитала мох.
Жун Цяньцзи закончил, и небеса вновь разверзлись, пропуская солнечный свет на десять тысяч ли.
Чжун Дуань от начала до конца оставался лишь наблюдателем. Он холодно взирал на все это, на этот смехотворный мир, который когда-то презирал.
Он был жесток. Он ненавидел, что Небесные боги правят всем. Ненавидел, что весь его род, сотни людей, вырезали подчистую. Он не помнил, чтобы когда-то знал мгновения любви. Не помнил, что в прежние годы, в сезон дождей слив[2], маленький Владыка Драконов приносил ему горсть дождевой воды из мира людей.
Он все это забыл.
Этот маленький Владыка Драконов, чье отношение к нему было столь неожиданным, сейчас стоял среди дождя и облаков. Он был прекрасен, с точеными чертами лица. Облик его был столь ослепителен, какого Чжун Дуань не видал даже в те годы, когда мучился в затворе на горе Хаоли. Особенно эти глаза...
В них была такая страсть, какой он не встречал в этой жизни.
Жун Цяньцзи шагнул вниз с драконьего лика, оставленного в небесах. Этого хватило бы примерно на час. Горы и реки под ногами, омытые дождем, были прозрачно-свежи. Он невольно прикрыл глаза.
— Почему ты не убил их? Ты так ненавидишь договор Трех миров, ненавидишь власть императоров и богов. Неужели ты не думал уничтожить все Три мира? — спросил Жун Цяньцзи.
Чжун Дуань на мгновение опустил взгляд и увидел дождевую дымку, повисшую на длинных ресницах Жун Цяньцзи. Замешкавшись на миг, он ответил:
— Я ненавижу только Небесных богов.
Жун Цяньцзи сделал вид, что не расслышал, и заговорил сам, словно погрузившись в свои мысли:
— Ты видел когда-нибудь, как в молельном зале Небесного дворца, где возносят молитвы Будде, идет дождь? К утру весь двор окутан росой...
Ты стоял с зонтом, под дождем. Ты говорил, что ночной ливень еще не кончился, и звал меня посмотреть вместе.
Но все знают: разве могут вымокнуть небожители Небесного дворца? Даже одна дождинка не упадет на нас…
Чжун Дуань, заметив, что он внезапно замолчал, покосился на него. Жун Цяньцзи глубоко вздохнул и медленно произнес:
— Это могло бы сравниться с Чанъанью[3].
— В самом деле? — Чжун Дуань соизволил ответить. — В Трех мирах твердят, что все в Небесном дворце — лучшее в мире. Но я считаю, что мир людей прекраснее, Небесному дворцу с ним не сравниться.
Жун Цяньцзи знал, как глубоко тот ненавидит Небесный дворец, но все же не удержался от вопроса:
— Почему?
Чжун Дуань холодно усмехнулся:
— Чем чище место выглядит снаружи, тем глубже в нем скрыта грязь. Вы, небожители, все будто из золота и нефрита, но на вас маска, и никогда не узнать, что у вас на сердце.
В тот же день, после того как Жун Цяньцзи явил себя миру, дождь закончился и впервые выглянуло солнце. Чжун Дуань, скрыв их обоих от посторонних глаз, повел его в храм Небесного Императора. После тяжелых испытаний драконья форма Жун Цяньцзи долго не держалась, и все это время он был под защитой Чжун Дуаня. Они естественно оказались совсем рядом. Жун Цяньцзи боялся дышать. Все его тело, все сердце было полно энергией Чжун Дуаня — смесью небесной и демонической, которая неожиданно оказалась такой притягательной.
Он смотрел на свое изваяние в храме Небесного Императора. Его давно не обновляли, и это был все тот же юный, еще по-детски наивный облик. Дух был передан удивительно точно — алая родинка под глазом такая яркая, что даже казалось, будто это изваяние живое.
Чжун Дуань тоже смотрел на статую маленького Владыки Драконов. Чем дольше смотрел, тем знакомее она ему казалась. Потом перевел взгляд на Жун Цяньцзи и вдруг безотчетно почувствовал, что маленькое изваяние почему-то ближе ему.
— Истинный небожитель, — проговорил Чжун Дуань. — Облик твой — самый прекрасный в Небесном мире. Кто во всех Трех мирах может сравниться с тобой?
Жун Цяньцзи вдруг удостоился похвалы. Раньше Чжун Дуань тоже любил его так хвалить. Но тогда, в юности, Чжун Дуань и сам был так прекрасен — статный, свободный, беззаботный. Частенько мелкие духи пробирались в Небесный дворец поглазеть на него, и это так бесило Жун Цяньцзи! Однажды он так разозлился, что, убегая, споткнулся и упал. Вскочил в панике, боясь, что кто-то увидел его в таком унизительном положении!
А когда он поднялся, Чжун Дуань выбежал из-за угла, обнял его и спросил, где болит. Жун Цяньцзи капризничал, говорил, что упал и ушиб сердце. И Чжун Дуань взял его за руку.
— Жун Цяньцзи, это у меня сердце болит.
Воспоминание оборвалось. Рука Жун Цяньцзи, зажигавшего лотосовый фонарь[4], чуть дрогнула. Он украдкой взглянул на лицо Чжун Дуаня и сказал:
— А ты тогда... был таким же красивым.
— Я? — Чжун Дуань усмехнулся с горечью. Не желая больше говорить об этом, бросил: — Мое лицо не раз разрывали на части, какая уж там красота.
Жун Цяньцзи увидел, как тот помрачнел, и не посмел больше говорить об этом. У алтаря в храме Небесного Императора Жун Цяньцзи снова применил заклинание. Перед ним из воздуха материализовалась длинная красная лента, которая легла на землю. Рядом, под лотосовым фонарем, уже лежали приготовленные бумажные полоски для желаний. Жун Цяньцзи связал ленту и полоски вместе и протянул Чжун Дуаню.
Чжун Дуань взял эти мирские, обыденные предметы и невольно нахмурился:
— Зачем это?
— Для молитвы. Напиши, чего хочешь, — Жун Цяньцзи опустил голову и взял кисть из волчьего волоса.
Чжун Дуань презрительно фыркнул:
— Я сам бог. У кого мне просить?
Но, говоря так, он все же увидел, что Жун Цяньцзи старательно выводит иероглифы. В конце концов он тоже взял кисть, обмакнул в тушь и добавил на бумажную полоску два иероглифа.
Жун Цяньцзи, опустив голову, снова и снова писал одни и те же четыре слова: «Желаю тебе здоровья и благополучия».
Если бы наступил тот день... Если бы действительно наступил тот день, он бы хотел, чтобы все закончилось как можно быстрее.
Чжун Дуань же написал одно слово: «Освобождение».
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Алая чешуя драконьего гнева (赤血逆鳞) — согласно поверьям, у дракона под подбородком есть одна чешуйка, растущая в обратную сторону. Если до нее дотронуться, дракон приходит в ярость и убивает обидчика. Отсюда пошло выражение «тронуть обратную чешую» — задеть за живое, разгневать. Здесь у Жун Цяньцзи таких чешуек несколько, и они вросли в тело, что говорит о перенесенных страданиях.
[2] Сезон дождей слив (梅雨) — период затяжных дождей в конце весны — начале лета, когда созревают сливы. В китайской поэзии часто символизирует тоску, разлуку, грусть.
[3] Чанъань — древняя столица Китая (современный Сиань), символ процветания, красоты и культурного величия. Сравнение с Чанъанью это высшая похвала.
[4] Лотосовый фонарь (莲花灯) — фонарь в форме лотоса, который зажигают в храмах как подношение Будде или для исполнения желаний. Лотос в буддизме символизирует чистоту, просветление.
http://bllate.org/book/16070/1503536
