Готовый перевод After a happy marriage / После брака на счастье: Глава 2: Сваха на пороге

Обед в деревенской семье был простым. Даже для всей семьи готовили всего одно блюдо — жареную дикую зелень, которую подавали с чумизным супом* и лепешками из муки грубого помола с отрубями.

(п/п: Чумиза (или головчатое просо) — крупяная культура, широко распространенная в северном Китае. Желтое чумизное зерно (хуанми) было основой рациона бедных крестьян, так как оно дешевле и менее питательно, чем рис или пшеница).

Дядя Цзян Юя, глава семьи, ушел на подработку — класть кирпичную кладку — и домой к обеду не вернулся. Третий брат, Цзян Чжиюй, уехал в уездную школу и приезжал домой только на полтора дня отдыха после семи дней учебы. Старшая сестра, Цзян Жуйлянь, с утра отправилась на рынок в уездный город и тоже еще не вернулась.

Цзян Юй сидел за столом, прихлебывая суп из миски. Самый младший в семье, четвертый брат Цзян Сюй, глядя на стол, надул губы и всем своим видом выражал недовольство.

— Не буду я это есть! Зелень горькая! Хочу мяса! Я вчера видел, у Сяоху дома мясо тушили, так вкусно пахло!

Ван Гуйхуа с грохотом опустила палочки на стол и разразилась бранью:

— Мясо, мясо! Только мясо у тебя на уме! А ты знаешь, сколько сейчас свинина стоит? Пятнадцать монет за цзинь! Один шэн* риса — всего семь монет. На один цзинь мяса можно два шэна риса купить! Ешь давай! (п/п: *Традиционная китайская мера объема сыпучих тел, примерно равная 1 литру или 1,03 литра в разные эпохи).

Цзян Юй воспользовался моментом и подцепил палочками пучок дикой зелени. Это была та самая зелень, что он нарвал утром на склоне. Были, конечно, и другие сорта, не такие горькие.

Но вкусной зелени росло мало, и все деревенские наперебой спешили ее собрать. Каждый год в это время из-за нее даже ссорились и ругались.

Цзян Юй собирал только ту, что росла повсюду. За него некому было заступиться, а спорить с деревенскими тетками он не мог, поэтому даже не пытался тягаться с ними за редкие и вкусные побеги.

Откусив кусочек лепешки из смеси пшеничной и чумизной муки, Цзян Юй снова потянулся за зеленью.

Ван Гуйхуа, и без того злая из-за капризов младшего сына, уже открыла рот, чтобы прикрикнуть на Цзян Юя за очередную большую порцию зелени, как младший снова закатил истерику.

— Не хочу! Не буду! Не стану я это есть! Хочу мяса! Хочу мяса!

Цзян Сюй был самым младшим в семье и к тому же мальчиком, поэтому его давно уже избаловали.

Ван Гуйхуа рывком подняла его и шлепнула по заду:

— Есть захотел? Ступай к чужим людям и там ешь!

Цзян Сюй тут же разревелся и бросился к бабушке. Сквозь всхлипывания он причитал:

— Я знаю! Это мама все деньги Чжиюю отдала, поэтому мне мяса не достается! Это Чжиюй все деньги дома потратил!

От этих слов Ван Гуйхуа прямо взбеленилась. Третий сын, Цзян Чжиюй, был для нее дороже всего на свете. Она вскочила, огляделась по сторонам, схватила метлу, стоявшую в углу, и замахнулась, делая вид, что сейчас будет бить.

Цзян Юй, не теряя времени, подцепил палочками еще зелени, закусил лепешкой и, прихватив миску, юркнул в угол.

Ван Гуйхуа в гневе не знала пощады. Бабушка Цзян прикрывала собой внука, а Цзян Сюй заходился в плаче.

В главной комнате поднялся настоящий бедлам.

Вторая дочь, Цзян Хэ, вышла во двор с миской в руках и увидела Цзян Юя, который сидел на корточках в сторонке и жевал.

Она подошла, присела рядом и вздохнула.

— Как же это надоело.

Цзян Юй продолжал есть, не обращая на нее внимания.

Цзян Хэ говорила сама с собой:

— Мать еще до Нового года выдала Чжиюю два ляна*, сказала — надо учителю подарок купить к празднику. (п/п: *Лян (两, liǎng): Мера веса, равная примерно 50 граммам серебра, и одновременно денежная единица в старом Китае (лян серебра). Это были очень серьезные деньги для фермерской семьи. Для сравнения: корова могла стоить около 5-7 лянов). После Нового года — еще восемь лянов, сказала — вступительный взнос в уездную школу платить. А как весна настала — новый длинный халат* ему сшили. А потом еще три ляна дала — на кисти, тушь, бумагу и тушечницу. (п/п: *(长衫, chángshān): Традиционная верхняя одежда китайских интеллектуалов и чиновников. Ношение длинного халата было обязательным для учащихся, особенно в уездных школах, так как это был символ статуса и принадлежности к ученому сословию, отделяющий их от простонародья, носившего короткие куртки).

Чем больше говорила Цзян Хэ, тем меньше ей хотелось есть.

— У нас с тобой на Новый год даже обновок не было. На мне — и то платье перешитое из старого, что сестра донашивала.

Цзян Юй взглянул на ее одежду. Действительно, перешитое из старья. Но у него и такого не было.

Он прожевал и сказал:

— Раньше, когда он у деревенского туншэна Цзоу учился, в год всего два ляна уходило. А в уездной школе так дорого — аж восемь лянов в год!

Цзян Хэ, видя, что Цзян Юй поддержал разговор, наконец-то отвела душу.

— Вот именно! В уезде все частные школы дорогие. Говорят, у тех, которые господа цзюйжэни* открывают, вступительный взнос — сразу пятнадцать лянов в год. (п/п: *Цзюйжэнь (举人, jǔrén): Вторая, более высокая ученая степень в императорском Китае (после сюцая). Получить ее можно было, сдав провинциальные экзамены. Цзюйжэни имели право занимать государственные должности и открывать свои престижные школы).

Цзян Юй и правда удивился:

— Так много!

Цзян Хэ кивнула.

— И не только. В уездной школе обязательно нужно носить длинный халат. Восемь лянов — это только за обучение. А еда, вода и прочие расходы еще не посчитаны.

Цзян Юй снова откусил лепешку и подумал: надо же, неудивительно, что недавно тетка снова за ткацкий станок села — видно, Чжиюй в городе столько тратит.

Цзян Хэ глянула в сторону главной комнаты и понизила голос:

— А младший правду сказал. Все деньги дома — Чжиюю достаются.

Все вокруг завидовали, что у нее брат — туншэн. Говорили, что, когда он станет чиновником, она и жениха себе сможет найти из богатой семьи.

Но Цзян Хэ сейчас совсем не чувствовала, что в брате-туншэне есть что-то хорошее.

С тех пор как третий брат начал учиться, жить в семье становилось всё труднее с каждым днем.

Она думала, что после того, как Чжиюй станет туншэном, расходы уменьшатся. Но кто же мог знать, что станет еще больше, чем раньше?

Шум в доме постепенно стих. Ван Гуйхуа, всё еще бранясь, вышла во двор. Только тогда Цзян Юй и Цзян Хэ осмелились войти.

В комнате младший брат всё еще всхлипывал, прижавшись к бабушке.

Ван Гуйхуа всегда была властной, с крутым нравом, к тому же ее родная семья жила в этой же деревне, поэтому в доме никто не смел ей перечить. Даже бабушка Цзян не могла тягаться с невесткой.

Бабушка Цзян сказала:

— Уберите со стола.

— Бабушка, ты не будешь есть? — Цзян Юй взял лепешку. — Бабушка, съешь лепешечку. Она очень вкусная.

Бабушка Цзян вздохнула, взяла лепешку, отломила половину и протянула младшему внуку. Цзян Сюй отвернулся, не желая брать, и твердил свое:

— Хочу мяса!

Бабушка Цзян, глядя на любимого внука, не выдержала.

— Есть у нас старая курица, которая яйца перестала нести. Сегодня вечером съедим ее, ладно?

Цзян Сюй, услышав бабушкины слова, перестал плакать и даже улыбнулся сквозь слезы.

…

Во второй половине дня, когда Ван Гуйхуа вернулась домой и увидела уже зарезанную курицу, она чуть не задохнулась от злости. Но курицу зарезала свекровь, а на свекровь она не могла кричать так, как на детей. Пришлось стерпеть.

Вечером вся семья собралась в главной комнате ужинать. Ван Гуйхуа, вооружившись половником, единолично распределяла курицу.

В миске Цзян Юя кусок мяса оказался меньше, чем у остальных. Он промолчал и принялся за еду. В доме мясо появлялось раз в полмесяца, а то и реже. Сегодня удалось поесть — и то счастье.

В деревенских семьях ужинали обычно рано. Свечи были дороги, жечь их попусту жалели, поэтому старались поесть засветло.

Едва стемнело, Цзян Юй убирал посуду на кухне, когда услышал, что его зовет старшая сестра.

— Цзян Юй, куда ты дел одежду, что я вчера просила постирать?

Тетка вечно косилась на Цзян Юя, поэтому всякая работа по дому, как правило, ложилась на него.

Не оборачиваясь, Цзян Юй ответил:

— Одежду с позавчерашнего дня утром убрали. Наверное, в сундук положили.

Через мгновение Цзян Жуйлянь уже стояла на пороге кухни с кислой миной и смотрела на Цзян Юя.

— Не нашла я!

Цзян Юй на миг замер, но продолжил работать.

— Не знаю. Утром я на склон за зеленью ходил, одежду не я убирал.

Цзян Жуйлянь нахмурилась, собралась было что-то сказать, как вдруг увидела входящую во двор женщину лет тридцати-сорока. Лицо незнакомое — явно не из их деревни.

Дядя Цзян, сидевший в главной комнате и плетущий корзины, увидев вошедшую, удивился:

— Сваха Ван, ты как сюда попала?

Сваха Ван прикрыла рот рукой и засмеялась:

— С доброй вестью, с доброй вестью! Я пришла сватать вашу старшую доченьку*. (п/п: (大姐儿, dà jiěr): Ласково-фамильярное обращение к старшей дочери в просторечии. Суффикс «-эр» добавляет оттенок теплоты и уменьшительности. Так что, «доченька»» или «дачжиэр»?^^).

Цзян Юй вдруг вспомнил разговоры, что слышал днем, когда копал зелень на склоне. Уж не от семьи ли мясника Гу эта сваха? Неужели правда?

— Кур в курятник загнал? — внезапно раздался голос Ван Гуйхуа.

Цзян Юй вздрогнул от неожиданности.

Обернувшись, он увидел, что тетка уже стоит на пороге кухни. Когда только успела?

— Сейчас пойду, — ответил он.

Ван Гуйхуа нахмурилась:

— Про такое важное дело забыть мог? Совсем глаз нет на работу, вырос, а ума не прибавилось. Живо!

Цзян Юй сходил на задний двор, загнал кур в курятник и вернулся в свою комнату.

Детей в семье было много. Младший брат спал с родителями. У третьего брата была своя комната. Старшая сестра и вторая, Хэцзе*, жили вдвоем. И только у него, Цзян Юя, была отдельная комната. Комната эта примыкала стеной к кухне.

(п/п: *Хэцзе (禾姐儿, Hé jiěr): Обращение ко второй сестре, Цзян Хэ. «Цзе» означает «старшая сестра». Обычно так обращаются младшие или ровесники из уважения).

Но это была не просто его комната. У стены стояла кровать, рядом с кроватью — большой деревянный сундук для вещей. В ногах кровати, у стены, выстроились несколько больших чанов с зерном. В углу как попало валялся кое-какой фермерский инвентарь.

Цзян Юй запер дверь, зажег свечу, поставил подсвечник на пол, отодвинул деревянный сундук, вынул один кирпич из стены и достал спрятанный там холщовый сверток.

В свертке лежала тысяча триста монет. Тысячу из них он нанизал на хлопковую бечевку — это были его личные сбережения, которые он копил тайком.

Достав из кармана две монетки, он положил их в сверток, задвинул сундук на место, задул свечу и с чувством глубокого удовлетворения улегся на кровать.

…

В это время в главной комнате дома Цзянов горел свет. Сваха уже ушла, но атмосфера в семье была странная.

Цзян Даниу сидел на стуле, попыхивая трубкой с сухим табаком.

Бабушка Цзян молчала, не проронив ни слова.

Ван Гуйхуа отхлебнула воды, на лице ее не могла скрыться радость:

— Двадцать лянов! Двадцать лянов! Обычно свадебных денег и три тысячи монет дают — и то много. А тут... Сын семьи Гу и так наш будущий зять, и живут они хорошо. Вон, в деревне дом из синего кирпича с черепичной крышей отстроили. К тому же…

Старуха Цзян сверкнула глазами на невестку и понизила голос, но в нем звенела сталь:

— Сынок-то их при смерти! Дочь твою за двадцать лянов серебра толкают замуж — несчастье разгонять!

Ван Гуйхуа и без того была зла на свекровь за то, что та самовольно зарезала курицу. Услышав такие слова, она тут же вскипела:

— Мама говорит, аж языку больно! Семья Гу засватать дочку просила самую лучшую сваху на всю округу. Она только что тут сидела и говорила: и сватовство, и выбор дня, и встреча невесты — всё будет как у богатых людей в уездном городе! Это как же я дочь продаю?!

Старуха Цзян вздохнула, понимая, что с этой женщиной ей не сладить.

— Сваха ясно сказала: жену для Гу ищут, рожденную в шестой месяц. А наша старшая родилась вечером тридцатого числа пятого месяца. Не шестой это месяц. Вдруг тот туншэн и правда умрет? Мы же на свою голову беду накликаем!

Ван Гуйхуа считала, что свекровь поднимает шум из ничего. Дату рождения ее родной дочери, кроме их семьи, разве кто-то знает?

Они же не богатые горожане какие-то. В деревенской семье, где и с хлебом насущным проблемы, какие там дни рождения праздновать!

Когда у ее дочери день рождения — это она решает. Скажет, что старшая родилась в шестом месяце — значит, в шестом.

Ван Гуйхуа глянула на свекровь — та аж почернела лицом. Потом перевела взгляд на мужа — молча сидит, трубку сосет. Ее аж затрясло от злости.

— Я для кого стараюсь?! Чжиюй с таким трудом в туншэны выбился! А за обучение в уездной школе — восемь лянов в год! И не только за обучение! В городе и еда, и питье — за всё деньги плати! В первый день, как Чжиюя в школу отводили, мамы-то с нами не было. А я была! Своими глазами видела: на всех учениках длинные халаты из дорогой ткани, а наш Чжиюй в простой холщовой хламиде ходит!

Отец Цзян продолжал молча курить, не поднимая головы.

Старуха Цзян сказала:

— Мы люди деревенские, Чжиюй — сын нашего рода Цзян. Ему ли тягаться с городскими богачами?

Ван Гуйхуа это слушать было невмоготу. Ее сын — туншэн! Второй туншэн в деревне за столько лет! Он будущий большой чиновник! Как это — не тягаться?!

Она повернулась к мужу и продолжала наседать:

— Подумаешь, всего-то — обмануть семью Гу маленько. Двадцать лянов — и наши! А двадцать лянов — это Чжиюю на три года учебы хватит! А за три года, глядишь, и на сюцая вытянет!

Вдруг дверь в главную комнату с силой распахнулась. Все трое обернулись и увидели на пороге старшую дочь, Цзян Жуйлянь. Сколько она простояла там, слушая, — неизвестно. За ее спиной жалась Цзян Хэ.

Глаза Цзян Жуйлянь блестели от слез:

— Отец, мать! Вы продать меня хотите — несчастье разгонять?!

Ван Гуйхуа подскочила к дочери, схватила за руку. Цзян Хэ тоже вошла, оглянулась на двор и прикрыла дверь в главную комнату. Ван Гуйхуа понизила голос:

— Что значит «продать»?! Ребенок, что мелешь?! Тише ты! Чтоб соседи не услышали!

Цзян Жуйлянь вырвала руку и закричала, не сдерживаясь:

— Мать за мертвеца меня сосватать хочет, а ты боишься, что соседи узнают?!

Ван Гуйхуа тоже сорвалась:

— Я всё разузнала! Сын мясника Гу и так еле дышит, скоро концы отдаст! Как умрет — я тебя назад заберу и снова замуж выдам! Или не дело говорю?

В нашу династию женщины могут разводиться и выходить замуж снова — это обычное дело. Даже вдовствующая императрица и нынешняя императрица во второй раз замуж выходили, уже во дворец. Вдовствующая императрица в первом браке дочку родила, так ей несколько лет назад нынешний император вообще статус принцессы пожаловал.

А в последние годы мирные, так вдов с детьми особенно ценят. Те, кто рожал уже — значит, рожать могут. А фермеры как раз таких и любят в дом брать — которые детей приносить умеют.

Цзян Жуйлянь стояла на своем:

— Я замуж выйду — и сразу мужа в могилу сведу! Кто ж такую потом возьмет?!

Ван Гуйхуа в сердцах пару раз шлепнула дочь по спине:

— Ах ты!

— Не пойду! Не пойду я за мертвеца! Не пойду!

…

Цзян Юй в своей комнате слушал, как за стеной бушевала буря. Он натянул одеяло на голову. Не его это дело — в такие разборки лезть. К тому же завтра чуть свет вставать — кур кормить, завтрак готовить.

http://bllate.org/book/16026/1433124