Из-за дождливой погоды выйти на улицу не получилось, поэтому фото для загрузки на сайт снимали прямо на фоне студии. Маккуина, который с камерой в руках и бесстрастным взглядом разглядывал объект съёмки, здесь не было. С серьёзным лицом он изобразил поцелуй, а после нескольких щелчков затвора прижался губами к моему загривку. На этом всё и закончилось.
Джек Блек убрал носитель с копией отснятого материала в защитный кейс и положил в сумку. Тейлор и каштановолосый оператор, его, как выяснилось, звали Лиам, ушли домой. А Глен Маккуин, уже полностью одевшись, просматривал только что снятое видео на маленьком экране камеры.
В комнате было так прохладно, что член, эрегированный для съёмки, уже совершенно опал. Джек Блек заранее просил меня надеть для съёмки не транки, а дроуэрсы. В итоге бельё прилегало к телу плотно, почти как треугольные брифы, и непривычное ощущение на коже никак не отпускало.
— Ни о чём сейчас не думай, главное, сегодня хорошенько выспись.
— М-м.
— Захочешь посмотреть кино, скажи Маккуину. Он включит. Кстати, на втором этаже много DVD, но на пятом ещё больше. Что-нибудь на твой вкус точно найдётся, — продолжала инструктировать Джанин.
— …М-м.
— Если не сможешь уснуть, можешь мне позвонить. До двенадцати я точно не лягу. Хорошо?
— Ладно.
— И ещё: если проголодаешься, попроси Маккуина что-нибудь приготовить. Не знаю, закупил ли он продукты, учитывая, что уезжает почти на две недели, но проси от моего имени. Хоть по нему и не скажешь, он неплохо готовит.
— …
Маккуин, сидевший на диване и с серьёзным лицом изучавший только что отснятое видео, покосился на Джанин. Одна его бровь поползла вверх. Затем он фыркнул и снова перевёл взгляд на экран камеры.
— М-м, и ещё. Попроси у него какую-нибудь другую одежду. Спать в том, что на тебе, будет неудоб…
— Джанин.
— А?
— Почему ты обо мне беспокоишься? — спросил я и положил руку ей на плечо. Не то чтобы я не понимал причин её беспокойства. У женщин шестое чувство развито сильнее, чем у мужчин, и она могла инстинктивно уловить во мне какой-то смутный признак тревоги. Впрочем, я и сам не считал, что причина этого подавленного настроения всего лишь усталость и боль после секса или чувство вины за то, что заработал порнографией. Всё было несколько сложнее.
Джанин помедлила с ответом.
— Просто.
Она беспокоилась по неясной ей самой причине. Я легонько толкнул её в лоб указательным пальцем. Нервничавшая и метавшаяся, не зная, куда себя деть, Джанин длинно вздохнула и размашисто пожала плечами.
— Ладно, позвоню, как доберусь до дома. Где-то через час, наверное.
— Эх, болтушка, давай уже пойдём. Не видишь, меня ждут? А? И так ясно, что ты ему надоела.
Тяжело-тяжело вздохнув, Джек Блек изобразил уже знакомую мне позу из «Ослеплённого безумием» и уставился на Джанин. Пока он сверлил её раздражённым взглядом, прижав обе руки к собственным ушам, Маккуин поманил его пальцем.
— Иди сюда.
После этой короткой фразы Джек, всё ещё ворча, подошёл к нему.
— Вот этот кадр. Крупный план лица Томми.
— М-м.
— Смонтируй вперемежку со сценой первого введения.
Взгляд Джека Блека переместился с экрана камеры на меня, наблюдавшего за ними. Я хотел сделать вид, что не слышу их разговора, но лицо уже залило жаром.
— А этот кадр дай крупно, чтобы хорошо было видно, как раскрывается отверстие, а потом перейди на общий план.
— М-м… Эй.
— Чего?
— Давай потом.
— Чего?
Ткнув Маккуина локтем в бок, Джек Блек зашептал что-то ему на ухо. Я почувствовал, как его взгляд, до этого направленный на экран, переместился на меня. Вздохнув, я убрал руку с плеча Джанин и сунул её в карман.
«Наверное, в их глазах я выгляжу тем ещё придурком, который то и дело краснеет».
— Пошли, Джен.
— Угу. Понял.
Подойдя к Джанин, Блек с озадаченным видом подхватил половину её вещей. Когда прозвенел звонок лифта и они уже почти скрылись за его дверями, оба помахали нам с Гленом Маккуином, оставшимся в студии.
В опустевшей студии повисла тишина, и лишь шум дождя, приглушённый закрытыми окнами, разносился эхом. Глядя на ночной пейзаж за окном, где дождь поднимал водяную дымку, я поймал себя на глупой мысли: «Я словно рыба, запертая в аквариуме».
Воздух в студии стал таким же холодным, как ливень снаружи. Я обхватил плечи руками и оглядел просторное помещение. Огромный зал студии, покинутый болтающими людьми, наполнился прохладным безмолвием. Но даже теперь, когда двое из четверых ушли, я почему-то всё ещё не понимал, почему чужое присутствие, ощущаемое кожей, так тяжело давит на меня. Нет, почему стало ещё тяжелее.
Глен Маккуин смотрел воспроизводившееся видео на ЖК-экране. Его глаза с холодной безучастностью выискивали точки возбуждения, способные зацепить зрителя. Из динамиков камеры доносился звук, полный помех, точь-в-точь как дешёвое радио. Тот самый звук, которого я не осознавал, пока разговаривал с Джанин…
Значит, я принимал его в себя вот так, словно плакал, нет, словно умолял.
Чёрт бы побрал.
Я сжал кулак и снова разжал. Сердце, вспомнившее недавние ощущения, забилось неровно. Хотелось вырвать себе уши. Я скривился от этих звуков, казавшихся чужими, и уже шагнул прочь, чтобы оказаться подальше от них, но внезапно всё стихло. Послышался звук, с которым поставили камеру, шорох поднимающегося тела, а затем шаги, он шёл ко мне.
Я не мог сглотнуть и просто стоял, глядя в окно, но затем обернулся к Маккуину.
— Вы, должно быть, очень устали. Пойдёмте наверх, — сказал он, слегка похлопав меня по спине.
Пока мы поднимались по лестнице, светильники с датчиками движения загорались впереди нас, будто разгоняя тьму, и снова гасли за нашими спинами.
Пока мы поднимались по винтовой лестнице, ведущей на самый верх, меня не покидало чувство, будто я взбираюсь в какую-то мрачную, замкнутую средневековую башню. Но стоило Маккуину распахнуть дверь на пятом этаже, где находилось его жильё, как это ощущение исчезло. Стало ясно, что мои смутные догадки о тёмном и угрюмом пространстве были всего лишь пустыми домыслами.
Когда в гостиной зажёгся свет, первое, что бросилось мне в глаза, была фотография, занимавшая целую стену.
Нет, не фотография. Множество небольших чёрно-белых плиток, различающихся по тону, складывались в единое изображение. Это была искусно выполненная чёрно-белая мозаика: провинциальная железнодорожная станция, чёрные рельсы, убегающие в клубящийся со всех сторон туман. Туман был так плотен, что точка схода рельсов терялась из виду. Фокус был сосредоточен на одиноком, невзрачном мужчине в плаще, ожидающем поезда; остальные фигуры почти полностью растворялись в густой дымке, оставляя лишь размытые тени.
Спина человека, застывшего в ожидании поезда, который никак не приходил, посреди всего этого непроглядного тумана производила сильное впечатление. Этот огромный цельный образ был поразительно чётким и мощным. Поезд, конечно же, придёт по расписанию, но пространство фотографии, казалось, было пропитано неопределённостью, сродни этому самому туману. В ней чувствовалась какая-то отстранённость и отчуждённость, будто застывшая в вечном, томительном ожидании.
Сам того не заметив, я, кажется, надолго застыл перед этой мозаикой. Что-то в этом изображении глубоко задело меня. Я спросил Маккуина, стоявшего за моей спиной:
— Как называется эта работа?
Я спросил с мыслью потом поискать её, на что он, чуть наклонив голову набок, ответил:
— Хм, не думал об этом.
Бросив короткий взгляд на стену, он с каменным лицом на мгновение задумался, а потом пробормотал:
— М-м, как насчёт «Призрачной жизни»?
Опустив глаза, он на секунду задержал на мне взгляд, а затем пересёк гостиную и вошёл в комнату. Название подходило этой мрачной работе, и мне показалось, что, когда он проходил мимо, от него повеяло холодом. Я медленно провёл ладонью по своему плечу.
Если верить его словам, что он не думал об этом, выходило, что эта огромная, мощная чёрно-белая мозаика была его собственной работой, а не чужим произведением. Учитывая, как мастерски он обращался с камерой, это и впрямь могло быть его работой. Надписи на стальных опорах вокзала были не на английском, возможно, он сделал этот снимок, путешествуя по какому-то захолустному уголку Европы.
«Призрачная жизнь». Придуманное им экспромтом название так удивительно подходило мозаике, что я тихо, одними губами, беззвучно повторил его про себя. Жизнь призрака, одиноко существующего в этом мире, которого никто не видит и не ощущает, даже находясь с ним в одном пространстве. Я смотрел на мозаику, застывшую, казалось, в вечном ожидании, и поднял голову. Кажется, я понял причину озноба. Из кондиционера на потолке лился холодный воздух.
— Сыро, так что я ненадолго включу.
Из-за непрекращающегося дождя температура и без того упала, и, когда заработал кондиционер, по рукам побежали мурашки. Он протянул мне сменную одежду: чёрные спортивные штаны, чёрную хлопковую футболку и тонкий синий кардиган. Я и сам считал себя довольно высоким, но его вещи оказались мне великоваты, пришлось слегка подвернуть рукава и штанины.
Когда я переоделся и вышел, Маккуин уже был на кухне. Он что-то подогревал на плите. Я немного побродил по просторной гостиной и присел на краешек мягкого дивана. Как он и говорил, комнат здесь было много, целых пять дверей. В отличие от студии, это пространство носило отпечаток личного вкуса, и я попытался представить, как Маккуин обычно перемещается по дому.
— Выпейте. Вы, должно быть, замёрзли.
Он протянул мне горячее пряное вино, глинтвейн.
Я вдохнул аромат напитка, в котором чувствовались лимон, апельсин, корица и гвоздика, и сделал глоток.
— Я добавил много мёда, может оказаться сладковатым.
Садясь рядом, он медленно, словно смакуя, отпил дымящийся глинтвейн. Как он и предупредил, вино и впрямь было очень сладким.
— В детстве, когда наступали холода, мать всегда варила его для меня. Алкоголь, конечно, выветривался, но всё равно, поила ребёнка спиртным.
Он сухо усмехнулся и откинул голову на спинку дивана. Я мельком скользнул взглядом по очертаниям его выступающего кадыка и уставился в свой бокал с тёмно-красным глинтвейном.
— Говорят, во Франции это народное средство.
— Хм?
— Наверное, она поила вас, чтобы вы не простудились.
— Должно быть, так.
Он рассеянно кивнул и, убедившись, что окно, запотевшее от сырости, очистилось, выключил кондиционер. То ли в вине и после испарения оставалась толика алкоголя, то ли ещё что, но тело разогрелось сильнее прежнего.
— Как вы себя чувствуете?
Я почувствовал на себе его взгляд. Ощущение инородности и того, что там, внизу, всё ещё раскрыто, не проходило, но я ответил:
— Нормально.
— Я старался вас не травмировать, но в процессе всё же…
Он нахмурился, сдвинув брови. Мне было любопытно, что скрывалось за неоконченной фразой, но он промолчал. После долгой паузы Маккуин заговорил:
— Если больно, скажите. У меня всегда под рукой обезболивающее или анестезирующая мазь.
Глядя на него, так буднично проявлявшего заботу, я отрезал:
— Я в порядке, не стоит беспокоиться.
Его доброта заставляла вспомнить съёмку. Я ответил жёстко, желая отвергнуть его любезность, но тут же засомневался, не прозвучало ли это слишком холодно. Впрочем, Маккуин, казалось, нисколько не был задет. Возможно, его даже ни на секунду не волновало то неловкое молчание, что повисло между нами. В конце концов, с того самого мига, как секс закончился, я наверняка стал для него тем, о ком ему больше не нужно беспокоиться.
— Съедим что-нибудь лёгкое? — Сделав глоток уже успевшего приятно остыть глинтвейна, он поднялся. — Я сегодня ел слишком мало, так что голоден. Приготовлю и вам.
Я и сам ощущал лёгкий голод, поэтому кивнул. Он сразу же прошёл на кухню и, открывая холодильник и шкафчики, принялся что-то резать и варить. Пока он хлопотал, я взял пульт, лежавший на столике перед диваном, включил телевизор и бесцельно защёлкал по каналам.
Книжные полки рядом с телевизором ломились от DVD и книг самых разных жанров. Невольно представился истинный облик Глена Маккуина, жадно поглощавшего культуру во всём её многообразии, не только порно. Наверное, на одном лишь умении хорошо трахаться такой порнобизнес не построить. Причина, по которой от него не исходило фальшивой, раздутой секс-фантазии, сводящейся к одной только похоти, вероятно, крылась именно в том, что он впитал из всей этой культуры.
— Включили телевизор и уже сколько времени смотрите одну рекламу.
На экране как раз крутили телемагазин, рекламирующий средства для прочистки засорившихся унитазов и канализации. Он подошёл незаметно и, усмехнувшись, спросил об этом.
«Задумался о вас», — ответить так я не мог, поэтому лишь коротко усмехнулся в ответ.
Как он и говорил, ужин вышел простым. Это были спагетти с томатным пюре и лёгким добавлением морепродуктов. Выложив пасту из кастрюли в тарелки, он сел за стол.
Я не ждал, что между нами завяжется оживлённая болтовня и воцарится веселье, но мы оба просто молча опустошали тарелки, не проронив ни слова. Только шум дождя да крикливая реклама телемагазина по телевизору наполняли широкое пространство. Похоже, того короткого сна утром на диване ему было недостаточно, он выглядел слегка уставшим. Я то и дело поглядывал, как он молча накручивает спагетти на вилку и отправляет их в рот, а потом наконец подал голос:
— У вас очень много DVD.
Он, до этого сонно и медленно моргавший, поднял голову и посмотрел на меня.
— Это моё единственное хобби. Вошло в привычку, а потом переросло в одержимость. Дорогостоящая болезнь коллекционера.
Я мысленно кивнул, подумав, что и у него, как у Джанин с её страстью к солнечным очкам, есть своя навязчивая страсть.
— Кроме студии на втором, немного есть и на четвёртом этаже. А здесь, на пятом, я собрал то, что чаще всего пересматриваю. Так что, если захотите что-то взять, скажите. Каталог вон там. Список в синей папке рядом с телевизором.
Я перевёл взгляд туда, куда он указывал. Там лежали две синие папки, довольно увесистые на вид. Заметив мой взгляд, он добавил:
— Без списка могу по ошибке купить то, что уже есть.
Я кивнул. Маккуин поднёс ко рту вилку с накрученными спагетти и сказал:
— Если найдёте в списке что-то по вкусу, можете брать. Главное, возвращайте.
Он отправил в рот целую гору спагетти, так что щека заметно оттопырилась, и принялся жевать.
Хотя я и старался есть медленнее, моя тарелка уже опустела. Я потягивал оставшийся глинтвейн и молча ждал, пока он закончит. Когда затих звон приборов, он заговорил:
— Вы сегодня сильно смущались.
— …
— Впрочем, девять лет назад я и сам не так легко раздевался перед камерой.
Девять лет.
Я замер, так и не донеся глинтвейн до рта, и поставил бокал на стол. Если верить словам Джанин, что он дебютировал в двадцать, можно было примерно прикинуть его возраст: где-то от двадцати девяти до тридцати одного.
— Ну, сейчас всё иначе.
Он повёл плечами и усмехнулся.
Только теперь, после секса с ним, я, кажется, начал конкретно понимать, откуда берётся эта его непристойная усмешка. В ней была уверенная и в то же время самоироничная, лишённая всякой чопорности грубая сексуальная притягательность.
— Девять лет назад вы, наверное, начинали со стрейт-жанра…
— Нет. Я понял, что я гей, в одиннадцать. В этом не было необходимости.
Он прикрыл глаза и кончиками пальцев надавил на уставшие глаза.
— Я учился в миссионерской школе. И, глядя на аскетичное лицо учителя богословия, близкого друга моего отца, думал о том, как хочу заставить исказиться это лицо. Настолько сильно, что сам удивился.
— …
— Поначалу я думал, что это просто тяга к насилию. Но позже, повзрослев и поразмыслив, понял, что это была не склонность к насилию, а сексуальное желание. В том возрасте я осознал это инстинктивно.
Отодвинув не до конца опустевшую тарелку, он опёрся локтями о стол и свободно уронил на них подбородок. В бокале, что он держал в другой руке, тихо плескался глинтвейн.
— Я родился в аскетичной семье. В доме, где даже мысли о сексе требовали чувства вины. Но желание-то не утихает, сколько его ни подавляй, и в какой-то момент оно взорвалось.
На его лице, хранившем следы глубокой усталости, застыла горькая усмешка. Помолчав какое-то время, он низким голосом пробормотал:
— Вот почему при виде людей с аскетичным обликом я не могу оставить их в покое.
Маккуин покрутил тонкую ножку бокала, и тёмно-красная жидкость заходила в нём волнами.
— Впрочем, это тоже было когда-то, — прищёлкнув языком, он сделал большой глоток уже остывшего глинтвейна.
В этот миг в памяти всплыли слова Кайла. О том, что во мне есть что-то аскетичное, словно у тибетского монаха. Я сглотнул и прикусил губу.
«Не слишком ли я об этом думаю?» — усмехнулся я про себя, и тут его медленный взгляд переместился на меня. Наши глаза встретились и не разрывали контакта, будто склеенные чем-то вязким.
В этот момент зазвонил телефон. Старая, давно вышедшая из моды мелодия пронзила воздух, точно взрыв, разорвавший застывшую тишину. Испытав странное облегчение, я взглянул на экран. Высветилось имя: Джанин Киттен. Она ведь обещала позвонить, как доберётся до дома. Я отвёл от него глаза.
— Добралась?
[ — Ага. Этот ливень просто ужас, промокла насквозь. Ох, какая гадость. ]
В комнате разнёсся звонкий голос Джанин. Маккуин, до этого смотревший на меня, поднялся и убрал пустые тарелки в раковину.
[ — Что сейчас делаешь? ]
— Ем.
[ — Он приготовил что-то вкусное? ]
— Ага.
[ — А-а, я так проголодалась, что по дороге купила гамбургер. Я же растолстею, что делать? ]
— Ты и так худая. Ешь спокойно.
[ — А, да ну тебя. ]
Она что-то неразборчиво пробубнила, мол, ты слишком хорошо врёшь, ну невозможно же, и по звуку было ясно, что она откусила гамбургер. В её голосе то и дело проскальзывал смех.
Решив, что надо бы помочь ему хотя бы с посудой, я зажал телефон между плечом и ухом и встал, но в этот момент он уже вынес чашку. В ней лежал чайный пакетик с ромашкой.
[ — Вы всё ещё вместе? ]
— Ага.
[ — Вы вдвоём только поели? ]
— Что значит «только поели»?
Рука Маккуина, наклонявшего чайник, замерла.
[ — Я всю дорогу домой думала. ]
— Ага.
[ — Ты сегодня был немного… Просто я говорю это из лишнего беспокойства. ]
— …
[ — Это, наверное, выглядит как дурацкое вмешательство. Просто пока мы с Дженом болтали о том о сём, меня вдруг охватило это беспокойство. ]
— Беспокойство?
[ — Если Маккуин предложит тебе сегодня спать вместе… А-а, сама не знаю, зачем я это говорю. ]
— …
[ — Ну, если ты сам захочешь, так тому и быть. Но если вдруг всё как-то само к этому подведёт… ]
Звук льющейся в чашку воды давно стих. Глен Маккуин всё так же стоял с чайником в руке и молча смотрел на стол.
Наверняка он сейчас считал всё это полной нелепицей. Напротив, беспокойство Джанин лишь странным образом ухудшало положение. Мне казалось, что, взгляни я в зеркало, моё лицо сделается землистого цвета.
— Джанин.
[ — А? ]
— Не беспокойся зря.
Наверное, голос всё равно прозвучал слишком резко, потому что в трубке наступило молчание. Я и сам не знал, почему она так переживает, но, понимая, что она просто волнуется за меня, тут же подумал: уж не слишком ли я был с ней груб? Я вздохнул и сказал:
— Ты устала, иди спать.
[ — Ага. ]
— Вешаю трубку.
[ — Ага. ]
— Спокойной ночи.
[ — Ладно. Но телефон всё равно не выключай. ]
Джанин повесила трубку, не дав мне возразить.
«Может, ей это даже нравится?»
Я опустил взгляд на отключившийся телефон и покосился на противоположную сторону стола. Помотреть Маккуину прямо в лицо у меня не хватило духу. Глен Маккуин не налил чай в свою чашку.
— Я настолько не внушаю доверия?
Пробормотав это себе под нос, он пододвинул мою чашку ко мне. На его лице ещё сохранялась слабая, почти неуловимая усмешка, пока он смотрел на поднимающийся от чая тёплый пар. Но в тот самый миг, когда он поднял голову и наши глаза встретились, он стёр эту усмешку и улыбнулся.
— Зубная щётка лежит на полке в ванной.
Задвинув стул обратно под стол, он развернулся. Пока он пересекал гостиную и шёл в свою комнату, он ни разу не обернулся.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://bllate.org/book/15741/1692452
