Зал Яньхэ был наконец-то достроен.
Дворец Великой Юй меньше чем за двадцать лет трижды пострадал от пожара, судьба у него была и впрямь тяжёлой. Всякий раз на восстановление уходила уйма серебра, а на третий раз Ли Цинчэн и вовсе махнул на него рукой, перестав обращать внимание.
С тех пор, как Ли Цинчэн вернулся в столицу, все дворцовые расходы были урезаны, из-за чего Сунь Янь питалась едой, привезённой из её родного дома, а прислуживали ей и вовсе её же люди — Его Величество, вернувшись во дворец, немедленно сократил почти семь десятых прислуги.
Ли Цинчэну в качестве личной охраны хватало лишь орлиных стражей. Евнухов по возможности увольняли, а тех, у кого были семьи, и вовсе отправляли по домам.
Разрушенную столицу отстроили во многом на деньги Сунь Яня, а Ли Цинчэн сверх того издал указ, предписывающий богатым столичным семьям жертвовать средства на ремонт городских ворот. За десять тысяч лянов давали звание мелкого чиновника, и те, кто провалился на экзаменах, могли занять должность советника в одном из восемнадцати управлений в ожидании года всеобщих выборов для проверки способностей и добродетелей. По сути, это была скрытая торговля чинами.
Дети богатых родителей получили возможность купить должность, а Ли Цинчэн собрал достаточно средств. В тот год по всей стране начали снижать поземельный налог.
— Чжэнь намерен ввести новый закон, — беспечно произнёс Ли Цинчэн. — Он станет краеугольным камнем нашей династии на тысячелетия вперёд. Что об этом думают сановники?
В императорском кабинете собрались канцлеры нынешней и прошлой династии, Великий воспитатель наследного принца и вновь назначенные чиновники, лично выдвинутые Ли Цинчэном.
Фан Цинъюй, немного подумав, всё же произнёс:
— Ваше Величество мудры.
Уголок губ Ли Цинчэна дёрнулся, он окинул взглядом собравшихся сановников:
— Неужели ни у кого не хватит смелости сказать правду?
— Ваше Величество мудры! — тут же бросились льстить чиновники.
Взгляд Ли Цинчэна устремился за пределы кабинета. Чжан Му стоял в саду, его статную фигуру озаряло тёплое весеннее солнце, а на перчатке гордо восседал воркующий кречет.
— Все правители испокон веков, — произнёс Ли Цинчэн, — обладали большими устремлениями и тщетно пытались свершить великие деяния, что переживут тысячелетия. Но будь то реформы или новые законы, всё это диктовалось минутным порывом и в конце концов обычно оканчивалось неудачей. Либо было много шума, да мало толку*, и после их смерти всё возвращалось на круги своя.
* Досл. «Из большой тучи, да малая капля» (雷声大，雨点小).
— Как говорилось в древности, «новый чиновник зажигает три огня, прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей»*. Так и вновь взошедший на престол император любит зажечь эти три огня, устроить вселенскую реформу и насладиться дурманящей лестью. Вам, почтенные сановники, это уже не в диковинку. Потому, говоря «Ваше Величество мудры», в душе вы потешаетесь над чжэнем, не так ли?
* Новый чиновник зажигает три огня, прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей (新官上任三把火) — обр. новая метла чисто метёт, новый начальник принимает жесткие меры.
В императорском кабинете воцарилась гробовая тишина. Фан Цинъюй громко рассмеялся:
— Ваше Величество мудры.
— Нет. — В глазах Ли Цинчэна светилась улыбка. — Эти слова чжэнь произнёс со всей искренностью. Дорогие сановники, прошу вас, не смейтесь. Если есть мудрые мысли, прошу, дайте совет. За два года скитаний по землям заставы Фэнгуань, Сычуани, Цзянчжоу и прочих я видел и бедность, и богатство, поэтому хочу послужить народу по совести.
— Все вы, почтенные сановники, превосходно изучили исторические труды и можете по примерам прошлого судить, находится ли наша династия в расцвете или упадке, — серьёзно произнёс Ли Цинчэн. — Прошу, скажите чжэню, чего следует избегать при проведении новых реформ?
В императорском кабинете сидели двенадцать канцлеров, многим из которых уже перевалило за шестьдесят лет. Все они досконально изучили исторические хроники. Были среди них и люди в возрасте семидесяти лет, которых Ли Цинчэн специально пригласил вернуться ко двору.
Третье число двенадцатого месяца. До нового года оставался месяц. Зима была в полном разгаре, и все полевые работы в стране прекратились. В императорском кабинете растопили жаровню. Канцлеры собрались в тесный круг, а вокруг них расположились шесть министров и трое главнокомандующих, в руках которых была сосредоточена вся военная сила.
— В прошлом году ваш слуга узнал, что Ваше Высочество скитались на чужбине, — с теплотой произнёс старый канцлер. — Но к концу года вы уже с победой вернулись ко двору. Хотя столица внешне выглядит разрушенной, в действительности она бурно растёт. И пусть окружающие Ваше Величество господа сановники кажутся юными и горячими, под вашим руководством всё дышит цветущей жизненной силой.
Другой, самый старый придворный летописец с серебристыми волосами и бородой, служивший ещё при предыдущей династии до вступления Ли Моу в столицу и ушедший в отставку при его правлении, теперь произнёс:
— Раз уж Ваше Величество изволили говорить откровенно, позвольте высказаться и нам, старым костям.
— По мнению вашего слуги, — произнёс старый придворный летописец, — за полгода с момента возвращения Вашего Величества во дворец, императорская семья вела скромную жизнь, подавая пример всей Поднебесной. Хотя и была война, все солдаты уже сложили оружие и вернулись на родину, не упустив время осеннего сбора урожая. Восемнадцать провинций Центральной равнины получили налоговые послабления, и на пути в столицу повсюду царило процветание. По сравнению со временем, когда у власти находился покойный император, Центральная равнина обрела невиданную бурную жизненную силу. Ваше Величество уже многого добились.
В глазах Ли Цинчэна появилась предвкушающая улыбка, старый придворный летописец продолжил:
— Мы, ваши слуги, полагаем, что сейчас надлежит действовать основательно, укреплять народное благосостояние и твёрдо стоять на земле. Не следует опрометчиво продвигать новую политику.
— С древних времён государи, вводившие новые законы, делали это лишь когда народ страдал от нищеты или после войн, губивших людей, когда нужно было заменить старое новым, — добавил старый придворный летописец. — Нынешние разрушения в столице — лишь видимость. Всё медленно прорастает, пускает побеги и распускает листья. Со временем вы непременно взрастите могучее древо.
Ли Цинчэн медленно кивнул. Все канцлеры молчали.
— Если говорить о государственном устройстве и народном благосостоянии, — заговорил один из старцев, бросив взгляд на придворного летописца, — хоть и остаются скрытые проблемы, но в ближайшие сто лет они не проявятся. Вашему Величеству не стоит излишне беспокоиться.
— Именно так, — пробормотал Ли Цинчэн. — Местные богатые кланы со временем станут угрозой.
— Я тоже понимаю важность основательного подхода и твёрдой почвы под ногами, — обратился Ли Цинчэн к сидящим канцлерам. — Но этого недостаточно. Категорически недостаточно.
— Я хочу создать такую организацию власти, при которой государство сможет нормально функционировать три года даже в отсутствие императора, — сказал Ли Цинчэн. — Цинчэн человек разумный, но что будет через сто лет? Через двести? Среди бесчисленных потомков Великой Юй наверняка найдутся расточители, появится хоть один бездарный правитель, и вся империя вмиг пойдёт ко дну. И что делать, когда нагрянут внутренние и внешние неурядицы? Боюсь, страна, созданная покойным императором, в одночасье рухнет. С древних времён слабые правители и сановники, узурпирующие власть, не были редкостью. Если император и весь двор окажутся в упадке, а иноземные племена наберут силу, наша Центральная равнина вновь познает пожар войны. Разве она заслуживает такой участи?
— Император не должен опекать Поднебесную, беря всё на себя. Он должен служить примером для всего двора. Каким является император, таким будет и государство Юй, и двор, и Поднебесная. А всё остальное — повседневные дела, мелочи, касающиеся народных нужд, — должно быть распределено по обязанностям и подчинено своим правилам.
Старый придворный летописец серьёзно кивнул:
— Ваш старый слуга понял.
Ли Цинчэн легко улыбнулся:
— Страна должна был похожа на механизм, приводимый в движение водяным колесом. Он не требует постоянного контроля и просто работает сам по себе. Императору лишь изредка стоит подправлять его, чтобы вернуть в нужное русло.
— В таком случае необходимо обеспечить стабильность трона и благоденствие народа, — проговорил один из старцев, поглаживая бороду. — Главная угроза кроется в местных знатных родах и системе вооружённых сил. Покойный император даровал им слишком много прав, но если поспешно их упразднить, можно поколебать устои нашей Великой Юй...
Ли Цинчэн с невозмутимым видом взял лист бумаги, смочил кисть и позвал:
— Чжан Мучэн.
Чжан Му вошёл, сел за низкий столик, и в его взгляде промелькнуло недоумение.
— У тебя красивый почерк, записывай, — произнёс Ли Цинчэн. — Прошу всех сановников высказываться без стеснения.
В третий день двенадцатого месяца первого года правления Чанлэ состоялась знаменитая «Столичная беседа у жаровни». Кто-то из канцлеров вспоминал о потере престола предыдущей династией, а кто-то рассуждал о недостатках древней системы управления Центральной равниной, начиная императорским двором и заканчивая простым людом. Опираясь на исторические факты и беря в пример прошлых правителей, они изложили Ли Цинчэну семнадцать принципов правления.
Одним из них было: «Расширять источники дохода и внимать увещеваниям».
Чжан Му взял кисть и записал все семнадцать пунктов. После приведения в порядок и внесения правок Ли Цинчэна они оформились в «Семнадцать стратегий Юй», состоящих из четырёхсот семнадцати иероглифов.
Чиновники шести министерств были почти сплошь молодыми людьми. Старые высокопоставленные сановники прежней династии либо умерли, либо ушли в отставку. Почти все они были устранены, поэтому не осталось тех, кто мог бы кичиться старшинством. Все идеологические оковы были сброшены, и юный девятнадцатилетний император со смехом наблюдал, как сотня молодых чиновников среднего возраста, не достигшие и сорока лет, спорила до красных жил на шеях.
Семнадцать стратегий подверглись многократному обсуждению всех, начиная от канцлеров и глав шести министерств, заканчивая их помощниками и младшими чиновниками. Всевозможные последствия были рассмотрены и подвергнуты острой критике. От военной системы до торговли, налогов, трудовой повинности и народного благосостояния. После жарких дискуссий между разными фракциями Ли Цинчэн поставил окончательную точку, передал документ Су Синчжао, и тот написал обширный «Закон Чанлэ» объемом почти в двадцать тысяч иероглифов.
— Что ты на самом деле задумал? — спросил Тан Хун.
Хуан Цзинь усердно массировал плечи Ли Цинчэну, а тот томно пробормотал:
— А ты как думаешь?
Тан Хун, поправив полы халата, уселся на пороге дворца Лунъян и небрежно бросил:
— Мне кажется, что у тебя всегда есть какое-то скрытое намерение.
Ли Цинчэн со смехом произнёс:
— Само собой. Я всего лишь хочу установить правила, при которых двор сможет обходиться без императора, чтобы я мог почаще сбегать из дворца.
Тан Хун: «...»
Следующей весной новые законы были обнародованы. Реформы Ли Цинчэна заложили прочный фундамент для двухсотлетнего процветания Великой Юй. В последующие эпохи, будь то смуты, вызванные дворцовыми евнухами, или засилье клик чиновников, эта заранее отлаженная колесница неуклонно катилась вперёд, ни разу не сойдя с пути.
Независимо от того, царил ли при дворе смрад и запустение или всесильные сановники пользовались неограниченной властью, жизнь простых людей шла своим чередом. Почти никогда не случалось так, чтобы мятежники, ссылаясь на бедствование народа, поднимали восстания.
На протяжении всей истории Великой Юй все потрясения зарождались в стенах дворца, в то время как народ жил в спокойствии и процветании.
Лишь когда Фу Фэн вошёл в состав канцлеров, и четыре года подряд свирепствовали стихийные бедствия, произошло первое крупное волнение, и десятки тысяч голодающих осадили столицу.
В итоге Фу Фэн, сославшись на Закон Чанлэ, открыл государственные хранилища для помощи пострадавшим и приказал восемнадцати провинциям последовать его примеру, тем самым устранив угрозу голода.
После введения новых законов для простых людей всё осталось по-прежнему, но бюрократическая система сверху донизу претерпела потрясающие изменения. Система рекомендаций была объединена с экзаменационной, а отбор выходцев из низших сословий практически стал основным путём выдвижения чиновников в государстве Юй. Критерии оценки результатов деятельности правительства также были обновлены.
Была введена новая система земельной аренды. Императорские провинциальные инспекторы совместно с местными помещиками и деревенскими чиновниками определяли размер арендной платы, привязанной к урожаю текущего года. Плата устанавливалась как доля от осеннего урожая, а окончательные расчёты проводились после жатвы.
Вскоре кандидаты устремились стаями, как утки, на экзамены, а вся Поднебесная зажила в изобилии и достатке.
Однако первый год после принятия новых законов оказался самым тяжёлым.
В казну не поступило ни поземельного налога, ни натурального, в связи с чем она опустела почти до дна, а ведь предстояло продержаться целый год до следующего осеннего сбора урожая.
Ли Цинчэн весело объявил:
— Раз уж денег нет, мы последуем принципу отказа от излишеств и пока отложим свадьбу.
Сунь Янь: «...»
Ли Цинчэн добродушно продолжил:
— Министр Сунь, может, ваша семья возьмёт расходы на себя? Свадьба — это не шутки, если уж справлять, то с размахом...
У Сунь Яня совсем не осталось денег, и он вынужденно ответил:
— Тогда подождём, пока у Вашего Величества... появятся средства, и устроим торжество как положено.
Ли Цинчэн остался доволен и отпустил Сунь Яня. В это время кабинет министров принёс пачку докладов. Хуан Цзинь просматривал каждый и ставил на нём императорскую печать, а Ли Цинчэн выборочно ознакомился лишь с несколькими документами, отмеченными красным, и собственноручно снабдил их них критическими замечаниями.
Жизнь текла размеренно и беззаботно. Весной, в третьем месяце Хань Цанхай должен был прибыть в столицу с докладом, но вместо него явился грандиозный обоз, состоящий из двадцати телег с дарами. В списке подарков значилась лишь одна фраза:
«Знак признательности к предстоящей свадьбе».
В столицу доставили четыреста тысяч лянов серебра, что составляло почти половину накоплений Цзянчжоу за последние десять лет.
Хань Цанхай, обладавший особыми привилегиями, дарованными покойным императором, имел право содержать в Цзянчжоу пятидесятитысячное войско Чёрных Доспехов. Теперь же он сократил его до пяти тысяч, распустив всех резервистов по домам, и сказал прибывшему гонцу:
— При просвещённом императоре на троне Центральная равнина сто лет не увидит военных смут, поэтому Чёрные Доспехи могут быть расформированы.
— Я не собираюсь жениться, — заявил Ли Цинчэн. — Отправить всё казну, это не обсуждается.
Фан Цинъюй поднял из сундука красно-чёрный свадебный наряд и примерил на себя.
— Это платье императрицы, — холодно произнёс Чжан Му.
Фан Цинъюй усмехнулся:
— Разве не всё равно, кто его наденет?
Чжан Му сказал:
— Ваше Величество, вам следует жениться.
Ли Цинчэн ответил:
— На восточной границе ещё не усмирена семья Фан, а за Великой стеной по-прежнему угроза в лице хунну. Я. Не. Женюсь. Передай Сунь Янь, если хочет замуж, пусть ищет себе жениха сама.
Чжан Му произнёс:
— Ты станешь посмешищем для всей Поднебесной.
Ли Цинчэн сказал:
— Я никогда не боялся пересудов, хм?
Он жестом указал Чжан Му на сундук за пределами дворца.
Это было воплощением принципа «Расширять источники дохода и принимать увещевания» из Семнадцати стратегий. У внешних стен императорского города установили деревянный ящик для доставки обращений простого народа.
Жалобы могли использоваться для передачи императору обвинений, обличения чиновников или прямой критики в адрес самого Сына Неба.
Прошения направляли в Министерство наказаний, обвинения против чиновников — в кабинет министров, а письма, в которых высказывалась критика в адрес Ли Цинчэна, он приказывал зачитать Хуан Цзиню, после чего сжигал.
Чжан Му не сказал больше ни слова и ушёл.
Фан Цинъюй набросил свадебное платье императрицы на Ли Цинчэна, а сам, ухмыляясь, облачился в свадебный наряд императора:
— Давай совершим поклонение Небу и Земле.
— Убирайся отсюда! — Ли Цинчэн пнул Фан Цинъюя и вернулся в зал.
Той же ночью Ли Цинчэн сидел в императорском саду, погружённый в раздумья, пока Хуан Цзинь зачитывал обличительные письма.
— Это жалоба на генерала Фана, — с угодливой улыбкой произнёс Хуан Цзинь. — Отложим на потом.
Ли Цинчэн спросил:
— Говори, почему молчишь? Что ещё натворил Фан Цинъюй?
Хуан Цзинь замялся:
— Это...
Ли Цинчэн спокойно сказал:
— Говори прямо. Если ты предан чжэню, то тебе не о чем волноваться.
Хуан Цзинь начал:
— Личные телохранители генерала Фана в прошлый раз до смерти забили человека, и теперь его родственники подали жалобу императору... но их арестовали.
Ли Цинчэн нахмурился:
— Что за безобразие? И ещё «в прошлый раз»? Сколько раз ты покрывал Фан Цинъюя, пряча жалобы на имя императора?!
Хуан Цзинь поспешно ответил:
— Нет-нет-нет, Ваше Величество, прошу, выслушайте. Эту жалобу должны были направить в Министерство наказаний, просто произошла ошибка при распределении. Ваш слуга немедленно распорядится её доставить.
Ли Цинчэн произнёс:
— Доставить в Министерство наказаний? То есть, туда подавали не одну жалобу? Сколько уже тянется это дело? Почему оно до сих пор не расследовано? И они продолжают убивать людей одного за другим? Немедленно вызвать министра наказаний!
Хуан Цзинь поспешил исполнить приказ. Ошибочно отобранное обвинительное письмо стало отправной точкой в раскрытии громкого дела, потрясшего весь двор.
Сперва министр наказаний, вызванный глубокой ночью во дворец, заявил, что никаких жалоб не получал.
Тогда Ли Цинчэн немедленно отправил людей для тщательного расследования в Министерство наказаний и выявил, что помощник министра вступил в сговор с Фан Цинъюем.
Шесть обвинительных писем были разложены на императорском столе слева направо.
В первом месяце слуги из резиденции Фан Цинъюя сначала изнасиловали девушку из столичной семьи, после чего та повесилась. Когда её родственники пришли в усадьбу в поисках злоумышленников, сам Фан Цинъюй приказал выгнать их, избив палками.
Несчастный отец девушки, которому было почти шестьдесят лет, после побоев скончался той же ночью, едва вернувшись домой.
Возлюбленный погибшей девушки, торговавший в столице вонтонами на вынос, узнав о страшной вести, был убит горем. В тот же день он подал жалобу в столичный ямэнь*, затем отнёс заявление в Министерство наказаний и, наконец, опустил письмо в ящик у императорского дворца.
* Ямэнь (衙门) — присутственное место, располагающееся в каждом уездном городе.
Однако, несмотря на все обращения, ответа не последовало. Спустя несколько дней слуги из резиденции Фан Цинъюя разыскали торговца вонтонами на Восточной улице и учинили ему жестокую расправу.
Перед смертью мужчина написал кровью письмо, поручив соседям направить жалобу на имя императора.
Справа лежало наиболее жуткое письмо, написанное кровью.
— Правитель канцелярии по судебным делам Министерства наказаний Сунь Чэнси, — спокойно произнёс Ли Цинчэн. — Тебе поистине не занимать смелости. Что тебе пообещал Фан Цинъюй?
Сунь Чэнси задрожал всем телом от ужаса и тут же во всём сознался.
Ли Цинчэн думал, что речь идёт лишь о взятке, но Сунь Чэнси раскрыл куда более громкое преступление.
— То есть, — с недоверием произнёс Ли Цинчэн, — Фан Цинъюй получил от тебя восемь тысяч лянов серебра и продал тебе должность?
Сунь Чэнси ответил:
— Д-да...
Ли Цинчэн был малость озадачен. Обернувшись, он приказал:
— Проверьте, сколько должностей он продал.
От результатов расследования Ли Цинчэна едва не вырвало кровью. Оказалось, что с прошлого года, после прибытия в столицу, Фан Цинъюй под видом «рекомендаций» тайно продал пять должностей в Министерстве наказаний и Министерстве финансов, все не выше четвёртого ранга.
Более того, во время государственных экзаменов он из корыстных побуждений злоупотребил своими полномочиями, продав столичным кандидатам экзаменационные вопросы.
— Фан Цинъюй! — в ярости закричал Ли Цинчэн, швырнув пачку документов ему в лицо.
— Обвинений против тебя достаточно, чтобы сложить до потолка, — гневно произнёс он. — Ты своевольно и высокомерно ведёшь себя, притесняешь сановников, грубишь, и я всё это покрывал. Но как ты посмел торговать должностями?!
Фан Цинъюй со смехом произнёс:
— Я же для тебя деньги зарабатывал. Гляди, в списке чёрным по белому написано, что из денег за должности я взял всего двести лянов, а остальное пошло на ремонт зала Яньхэ для твоей свадьбы.
Гневу Ли Цинчэна не было предела. Он ледяным тоном спросил:
— А убийства? Как ты объяснишь три отнятые жизни в семье Чжэн Мэйэр?!
— Ты ещё и угрожал правителю канцелярии по судебным делам Министерства наказаний Сунь Чэнси, что разоблачишь торговлю должностями, если он не будет тебя покрывать?! — Ли Цинчэн, вне себя от ярости, горько рассмеялся.
Фан Цинъюй с добродушным видом ответил:
— Ваш слуга неизменно предан Вашему Величеству и ни на мгновение не смеет забывать о долге.
В глазах Хуан Цзиня мелькнул проблеск самодовольства. Со льстивой улыбкой он произнёс:
— Господин Фан, вы доставили Его Величеству немалых хлопот. Теперь ему и наказать вас неудобно, и оставить безнаказанным...
Ли Цинчэн тут же развернулся и отвесил Хуан Цзиню пощёчину, повалив того на пол.
— Ваш слуга заслуживает смерти, ваш слуга заслуживает смерти... — Хуан Цзинь стоял на коленях и кланялся с кислым видом.
Ли Цинчэн глубоко вздохнул и спросил:
— Какое наказание предусмотрено законами нашей династии?
Министр наказаний, стоя на коленях, почтительно доложил:
— Фан Цинъюй попустительствовал изнасилованию слугами простолюдинки, затем лично приказал забить насмерть родственников Чжэн Мэйэр, продавал чиновнические должности и получил взяток на сумму свыше десяти тысяч лянов серебра. За эти три преступления по законам правящей династии полагается обезглавливание.
Ли Цинчэн пристально смотрел на Фан Цинъюя.
Министр наказаний продолжал:
— Это положение вытекает из «Закона Чанлэ», разработанного на основе Семнадцати стратегий. Если Ваше Величество желает внести изменения, потребуется повторно пересмотреть закон. По мнению вашего слуги, чтобы сохранить жизнь генералу Фану, следует пока замять это дело, не допуская огласки при дворе...
— Это невозможно замять. Каким образом? Пусть болтают, — холодно оборвал Ли Цинчэн. — Заключить Фан Цинъюя в темницу и судить по законам правящей династии.
Фан Цинъюй усмехнулся, но ничего не сказал.
На следующее утро он отсутствовал на дворцовом приёме. Чиновники перешёптывались, но Ли Цинчэн не стал поднимать этот вопрос, разобрал государственные дела и удалился.
Вновь наступила пора весенней вспашки. Донесения о положении дел в деревнях со всех концов страны, словно снежинки, летели во дворец, скапливаясь горкой на золотом столе. Государственная канцелярия тщательно проверяла их одно за другим, после чего передавала в императорский кабинет.
Первые результаты нового закона оказались весьма обнадёживающими, однако брови Ли Цинчэна по-прежнему были сведены.
Тан Хун произнёс:
— Ты ведь не собираешься всерьёз его казнить.
Ли Цинчэн ответил:
— А ты как думаешь?
Тан Хун внимательно посмотрел на него и затем сказал:
— Думаю, нет.
Ли Цинчэн спросил:
— Он и тебя успел оскорбить?
Тан Хун усмехнулся:
— В прошлом месяце я было собрался пожаловаться, но всё это мелочи. Пусть будет по-твоему.
Ли Цинчэн переспросил:
— Вот этот доклад? Я обнаружил его только позавчера, уже пробежался по нему глазами.
За последний год между конной стражей под командованием Фан Цинъюя и императорской гвардией Тана Хуна постоянно возникали стычки. Солдаты нередко дрались за городскими стенами.
Как и всегда, Хуан Цзинь припрятывал все жалобы, пока терпение чиновников не иссякло окончательно, и «ошибочно» отобранное тогда обвинительное письмо стало последней каплей.
Ли Цинчэн поднял голову:
— Скоро снова будет война. Восточные ветры принесли с собой слабый запах крови. Разве ты его не ощущаешь?
Тан Хун растерянно покачал головой. Ли Цинчэн слабо улыбнулся и отложил этот разговор.
Спустя полмесяца Фан Цинъюю вынесли смертный приговор. Никто не вступился за него, за год он успел навлечь против себя гнев и Неба, и людей. Даже Тан Хун его недолюбливал.
Однако все понимали, что, скорее всего, Фан Цинъюй останется в живых.
Но Ли Цинчэн словно забыл о нём, не упоминая вовсе, пока Министерство наказаний не представило на утверждение приговор. Лишь тогда он обвёл документ тёмно-красным кружком и написал: «Казнить».
Затем он отбросил приговор в сторону и более не удостоил его вниманием.
Той ночью Ли Цинчэн лёг спать. В залах по-прежнему было пустынно. Лепесток персикового цветка, сорвавшись с ветки в саду, влетел в покои, кружась на ветру, и опустился на край одеяла.
— Вы навещали Фан Цинъюя? — вдруг спросил Ли Цинчэн.
— Навещали, — ответил дежуривший орлиный страж.
Ли Цинчэн спросил:
— Что он сказал?
Орлиный страж доложил:
— Генерал Фан сказал, что в этой жизни ему всё равно не на что надеяться, поэтому он уйдёт первым и будет ждать Ваше Величество.
Ли Цинчэн взял лепесток, повертел в пальцах, затем произнёс:
— Приведите ко мне Фан Цинъюя.
На следующий день около полдня Фан Цинъюя должны были казнить.
Как только императорский указ был объявлен, осуждённого, уже готового к казни, доставили к залу Лунъян.
— Ты пил вино? — лениво поинтересовался Ли Цинчэн.
Фан Цинъюй улыбнулся:
— Знал, что позовёшь меня, поэтому не пил.
Ли Цинчэн спросил:
— Ты сыт? Прикажу дворцовым поварам что-нибудь приготовить.
— Сыт. Перед казнью хорошо кормят.
— Мылся?
— Мылся.
Ли Цинчэн сказал:
— Входи.
Фан Цинъюй вошёл в зал Лунъян, освещённый лунным светом. Лунные блики скользили по его красивому профилю. Давно не бритая щетина тенью ложилась на бледные скулы, а волосы были собраны простой шпилькой.
Тюремная форма состояла из короткой кофты и серых штанов до колен. Его кожа казалась светлой, а обнажённая грудь — крепкой.
Это был самый красивый заключённый, которого Ли Цинчэну доводилось видеть.
Когда Фан Цинъюй шёл, позвякивали кандалы на ногах.
Ли Цинчэн спросил:
— Что скажешь?
Фан Цинъюй ответил,
— Ничего, а ты?
Ли Цинчэн ответил:
— И мне нечего сказать. Просто хотелось посмотреть на тебя.
Фан Цинъюй вдруг с серьёзным видом спросил:
— Хочешь переспать? На мне чистая одежда.
Ли Цинчэн ответил:
— Забудь. Я не в настроении.
Фан Цинъюй произнёс:
— Я завтра умру, и желать будет уже нечего.
Ли Цинчэн лениво бросил:
— Разве у нас не будет ещё следующей жизни?
Фан Цинъюй, сохраняя строгий вид, продолжил:
— Чтобы оставить после себя сотню сыновей, тысячу внуков, и род продолжался вечно, тебе нужно прожить до глубокой старости. Если я перерожусь раньше, а ты позже, то к твоему приходу я уже состарюсь.
За пологом было тихо. Спустя долгое время Ли Цинчэн усмехнулся:
— Катись отсюда.
Орлиные стражи подхватили Фан Цинъюя под руки и поволокли обратно в темницу.
На следующий день в полдень.
Тюремная повозка с Фан Цинъюем покачивалась, двигаясь по городским улицам. Накопившееся в народе возмущение наконец вырвалось наружу.
Толпы горожан бежали за повозкой, осыпая заключённого проклятиями. Зрелище было поистине грандиозным. С обочин в него летели тухлые овощи и яйца. Смерть Ляо Юаня три года назад и гибель почти всего гарнизона, посланного для усмирения границы, пробудили в людях лютую ненависть.
Высоко в небе светило весеннее солнце, тюремная повозка наконец достигла места казни.
Фан Цинъюя освободили от пут и пригнули к плахе. Деревянную табличку с именем сорвали и швырнули на землю.
— Остановите казнь! — Тан Хун с императорским указом в руке, верхом на Ляоюань Хо ворвался на место казни.
Министр наказаний громко произнёс:
— Его Величество лично утвердил новый закон. Семнадцать стратегий гласят, что после вынесения смертного приговора никто, даже сам император, не вправе его отменить! Генерал Тан! Неужели ты подделываешь императорские указы?!
— Семья Фан на восточной границе подняла мятеж! — крикнул Тан Хун. — Императорский двор переходит на военное положение! Все решения принимаются по обстоятельствам! Государству требуется, чтобы Фан Цинъюй возглавил войска! Казнь откладывается!
Министр наказаний остолбенел.
В тронном зале на лице Ли Цинчэна играл лёгкий румянец, а взгляд был полон любви.
На императорском столе лежало донесение с восточной границы, три дня скрываемое от придворных.
Казна пустовала, в Поднебесной царило изобилие, и вот семья Фан наконец подняла мятеж.
— Хуан Цзинь, — лениво позвал Ли Цинчэн.
— Ах, Ваше Величество мудры, — поспешил учтиво ответить стоявший за его спиной Хуан Цзинь.
Ли Цинчэн со смехом произнёс:
— Всю жизнь я ломаю голову над тем, как, будучи шлюхой, воздвигнуть себе мемориальную арку*.
* «Вести жизнь шлюхи и ожидать памятника целомудрию» (既当婊子，又想立牌坊) — обр. совершать дурные поступки, стремясь сохранить хорошую репутацию.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://bllate.org/book/15658/1400755
