Удаленный двор был пуст и разрушен. Уже два года как здесь не делали ремонт, повсюду висела паутина, а в орлином вольере валялись сгнившие балки. Он давно был заброшен.
Сорняки во дворе выросли по пояс. Сюй Линъюнь толкнул дверь и вошел. Внутри на стене углем было начертано несколько строк:
«Шеф, мы ушли. Орлиный отряд распался, и теперь все мы разбросаны по свету, но по-прежнему остаемся друзьями до гроба и братьями навеки. Мы слышали, что Его Величество объявил всеобщую амнистию, так что, думая о том, что твоей жизни ничего не угрожает, все мы вздохнули с облегчением.
Когда нас распустили, императрица послала гонца, который передал, что Его Величество не даст тебе долго томиться в заточении. Когда ты выйдешь, если не найдёшь способа зарабатывать на жизнь, приезжай в Сычуань и разыщи нас.
Сяо Лю поручили захоронить тело божественного орла на горе Фэн.»
Сюй Линъюнь немного осмотрел комнату. В ней было темно и так же запустело, как и во дворе. Он на мгновение присел на кровать, затем достал из шкафа небольшой кинжал, вышел во двор, зачерпнул ведро воды из колодца и, сидя у сруба, подровнял виски.
Он снова смочил нож, тщательно выбрил бороду, окатился той же ледяной водой, и кожа покраснела от холода.
Закончив приводить себя в порядок, Сюй Линъюнь достал из шкафа свою чёрно-красную военную форму. Головной убор стражника у него уже конфисковали. Надев халат, он внимательно посмотрел в зеркало, покрытое пятнами зеленого налета, и в отражении вновь предстал словно совсем другой человек.
Сюй Линъюнь, собрав в уединенном дворе дорожную котомку, вышел. В преддверии Нового года во дворце царила суматоха, и никто не обращал на него внимания. Евнухи и служанки сновали в разные стороны, и весь дворец был охвачен праздничным настроением.
В этот вечер Ли Сяо устроил в зале Цинхэ рокошный банкет для сановников. Зажигались фонари и разливались вина. Сюй Линъюнь прошёл в императорский сад через калитку, как вдруг группа патрульных стражников преградила ему путь.
— Господин Сюй? — нахмурился стражник. — Разве Орлиный отряд не распущен?
— Распущен, — с улыбкой подтвердил Сюй Линъюнь. — Штат расформировали, и у меня конфисковали головной убор. Теперь Линъюнь простолюдин и до наступления ночи должен покинуть столицу.
Стражник знал Сюй Линъюня как порядочного человека, ведь в прошлом, когда он был только назначен на должность, Орлиный отряд присматривал за ним. Он кивнул:
— Счастливого пути, господин Сюй.
Сюй Линъюнь небрежно бросил:
— У меня все еще осталось неисполненное желание. Я хотел бы явиться к Его Величеству, чтобы выразить ему благодарность и попрощаться.
Другой стражник поспешно возразил:
— Сегодня вечером Его Величество устраивает пир для сановников. Боюсь, у него не найдётся времени принять вас. Может, лучше...
Сюй Линъюнь задумался, как вдруг увидел проходившую мимо дворцовую служанку. Она показалась ему знакомой, поэтому он тут же спросил:
— Как тебя зовут?
Прислужница оторопела. Это была личная служанка Линь Вань. Она от неожиданности вздрогнула и нахмурилась:
— А! Вы же Сюй Линъюнь!
Сюй Линъюнь махнул рукой, отпустив двух стражников, подошёл к служанке и сказал:
— Не могла бы ты передать Его Величеству пару слов?
Стражники удалились, и служанка ответила:
— Господин Сюй, подождите, пожалуйста.
Сюй Линъюнь остался ждать у входа в императорский сад. Служанка отправилась передать сообщение и вскоре вернулась, неся в руках небольшой ящичек. Она ласково произнесла:
— Это велела передать вам императрица, господин Сюй.
Сюй Линъюнь взял ящичек:
— А? Императрица знает, что я ухожу?
Служанка ответила:
— Господин Сюй, императрица попросила вас немного подождать. Её Величество сейчас прихорашивается и скоро пожалует сюда. Она хочет сказать вам пару слов.
Сюй Линъюнь кивнул, прошёл в беседку и сел. Служанка уже было повернулась, чтобы уйти, но он остановил её:
— Постой. Я хочу попросить кое о чем у императрицы.
Служанка сказала:
— Господин Сюй, прошу, говорите.
Сюй Линъюнь, помедлив, спросил:
— В конце коридора зала Минхуан, в седьмой плитке слева встроен механизм. Если на неё нажать, то откроется третья плитка. Внутри лежат флакон и две чашки. Этими вещицами уже никто не пользуется, могу ли я попросить императрицу пожаловать их мне?
— Это... — служанка немного заколебалась.
Сюй Линъюнь улыбнулся:
— Внутри флакона ничего важного, но на нём стоит печать Фан Цинъюя. Если это слишком затруднительно, то не стоит.
Служанка ответила:
— Я спрошу об этом. Господин Сюй, прошу вас подождать здесь.
Сюй Линъюнь кивнул. Когда служанка ушла обратно в зал Яньхэ, он сел в павильоне, открыл ящичек и осмотрел его содержимое.
Внутри лежала пачка банкнот и бамбуковый свисток — тот самый, которым Сюй Линъюнь подзывал орла. Много лет назад Чжан Му вырезал его из редкого бамбука, росшего в сливовом саду семьи Сунь в Сычуани. Этот сорт назывался «обожженный хвост». Стебель, зеленый с оттенком слоновой кости, удивительным образом не сгнил за двести лет и по прошествии времени становился все более гладким. Покрытый слоем маслянистого блеска, он был похож на нефрит.
Банкнот было на две тысячи лянов. Этого более чем достаточно, чтобы Сюй Линъюнь мог обзавестись на них хозяйством.
На дне шкатулки лежала золотая деревянная шпилька, которую Ли Сяо надевал в день свадьбы, а рядом сверкал футляр для румян из холодного нефрита.
Сюй Линъюнь понимал, что не мог утаить от Линь Вань свои чувства к Ли Сяо. Но ведь и Линь Вань изначально никогда не любила Ли Сяо, так что они оба скорбели о беде друг друга. И вот теперь, когда Сюй Линъюнь слагал с себя полномочия и уходил, Линь Вань взяла деревянную шпильку Ли Сяо и на память подарила ему.
Коробочка для румян из холодного нефрита была выражением благодарности за то, что Сюй Линъюнь помог ей скрыть связь с Тин Хайшэном и в ночь начала брачной жизни каплей своей крови окрасил белый шёлк, обманув вдовствующую императрицу.
«Она все поняла», — подумал Сюй Линъюнь.
Возможно, все так, как и говорил Тин Хайшэн. Человек всегда против чего-то бессилен. И неважно, сколько ты знаешь, насколько силен или умел, от судьбы все равно не убежишь.
Сюй Линъюнь достал из-за пазухи косточку черной сливы, положил её в шкатулку из холодного нефрита, подошёл к краю озера Тайе, пробил лунку в тонком льду и опустил шкатулку с румянами и золотую шпильку на самое дно.
На противоположном берегу в сопровождении служанок и евнухов в императорский сад вошла Линь Вань.
Сюй Линъюнь выпрямился и с лёгкой улыбкой произнёс:
— Императрица.
Линь Вань, став матерью, утратила былую безмятежность и нежность. Теперь в ней уже проступало нечто от величия матери империи, однако по отношению к Сюй Линъюню она не выказывала и тени высокомерия, лишь стояла поодаль и долго смотрела на него.
Линь Вань вздохнула:
— Господин Сюй.
Сюй Линъюнь склонился в глубоком поклоне и произнес:
— Императрица соблаговолила лично проводить меня. Линъюнь потрясён столь высокой честью.
Линь Вань оглянулась, что-то тихо приказала, и свита осталась ждать на месте. Сама же императрица, в сияющем, великолепном красном одеянии феникса, подошла, неся на руках мальчика в золотистом халатике. Малышу было чуть больше года, он уже ходил, но почти не говорил. Его черные блестящие глаза не отрываясь смотрели на Сюй Линъюня.
— Это принц? — улыбнулся Сюй Линъюнь. — Ну надо же, а я не приготовил подарка.
Линь Вань улыбнулась:
— Не нужно. Для чего? Вы скоро уйдете, вот я и подумала принести его, чтобы показать вам.
С этими словами она поставила сына на землю. Сюй Линъюнь склонился, затем опустился на колени, взял малыша за ручку и легонько помахал ей.
Сюй Линъюнь спросил:
— Как его зовут?
Линь Вань ответила:
— Ли Чэнцин.
Сюй Линъюнь улыбнулся:
— Хорошее имя. Кто его выбрал?
Линь Вань ответила с обворожительной улыбкой:
— Господин Фу Фэн.
Сюй Линъюнь кивнул, но не ответил. Чэнцин уставился на него, всем видом показывая недовольство. Сюй Линъюнь усмехнулся и осторожно, пальцем, разгладил складочку меж его бровей. Эти острые, словно сломанный меч, брови были точь-в-точь как у Ли Сяо.
— Чэнцин, ты спас меня, — тихо сказал Сюй Линъюнь.
— Нет, — так же тихо ответила Линь Вань. — Это вы спасли жизни мне и моему сыну.
С этими словами она достала из рукава маленькую парчовую шкатулку. Сюй Линъюнь, понимая намёк, принял её. Шкатулка оказалась увесистой, это был тот самый нефритовый флакон из зала Минхуан.
— Куда вы направляетесь? — спросила Линь Вань.
Сюй Линъюнь поднял взгляд:
— Я могу не говорить?
Линь Вань улыбнулась:
— Если не скажете, а Его Величеству вздумается завтра об этом спросить, как мне ему ответить?
Сюй Линъюнь произнес:
— Я уезжаю в Цзянчжоу. Там дом моих родителей.
— Но ведь ваша семья... — начала Линь Вань.
Сюй Линъюнь улыбнулся:
— Хоть имущество моей семьи и конфисковали, но в этом месте я вырос. Я знаю местные условия и нравы, и к тому же могу составить компанию господину Фу Фэну.
Линь Вань кивнула:
— У господина Фу Фэна нет своих детей. Пожалуйста, присмотрите за ним.
Сюй Линъюнь произнес:
— Чэнцин же станет в будущем наследником престола, разве не так?
Линь Вань с лёгкой улыбкой ответила:
— Благодарю за столь добрые слова.
Сюй Линъюнь медленно кивнул, поднялся и, улыбнувшись, сказал:
— Пусть его правление длится вечно и будет столь же незыблемым, как железные горы. Ну, я пошел.
Линь Вань подняла Чэнцина на руки и пошла рядом со Сюй Линъюнем, провожая его до дворцовых ворот.
— Не хотите что-нибудь передать Его Величеству? — спросила она.
Сюй Линъюнь покачал головой:
— Нет необходимости. Подарите ему от меня эту книгу.
Он достал книгу и вручил её Линь Вань, затем развернулся и вышел за ворота дворца, скрывшись в отблесках сумерек.
Поверх синеватых каменных плит город заливали золотые лучи заката. По дворцу прокатился удар колокола, и все восемь ворот Внутреннего города медленно захлопнулись. Сюй Линъюнь, одинокая тень, той же ночью покинул столицу и отправился на юг, в Цзянчжоу.
Три месяца спустя, конец весны.
Вторая великая битва на границе завершилась блестящей победой генералов, стоящих на страже рубежей. К северу от заставы Юйбигуань, все земли хунну, простирающиеся на семьсот ли до горы Лан и реки Хэйхэ, были полностью захвачены. Пограничный генерал Хулюй Кэ уничтожил тридцать тысяч вражеских воинов и взял в плен более десяти тысяч человек.
Хунну, впервые собравшие войско, были почти наголову разбиты. Царь восточных хунну был обезглавлен, и тысяча племен, обитавших у горы Лан, была охвачена страхом. Они вновь собрали стотысячную конницу и выстроились на северном берегу реки Хэйхэ, готовясь встретить грядущую кровавую битву, в которой армия государства Юй намеревалась истребить их без остатка.
Резня, учинённая Ли Цинчэном двести лет назад, все еще живо стояла перед их глазами. Она превратила реку Хэйхэ в реку крови, и ее воды три года оставались красными. Эпидемия, разразившаяся пять лет спустя на этих пурпурно-чёрных берегах, вошла в исторические хроники.
Хунну первыми развязали войну, и теперь пришло время платить по счетам.
Однако племя Икэло с горы Лан предприняло последнюю попытку — несколько вождей отправили гонцов в столицу для аудиенции у императора государства Юй, Ли Сяо, с предложением заключить мир.
На придворном совете сановники яростно спорили, и всё из-за этого предложения о мире. Послы хунну всё ещё ждали ответа за стенами столицы, а во дворце Тайхэ уже стоял шум, словно на базаре.
Всё случилось внезапно, и Ли Сяо даже не успел просмотреть донесения. Послы хунну с самого рассвета ждали у городских ворот, и Линь И с министрами шести министерств уже начали спорить.
Ли Сяо только что проснулся и ещё не вполне пришёл в себя. По сравнению с его прежней порывистостью пару лет назад, теперь, после того, как он стал отцом, в нём появилась сдержанность. Во всех делах он не спешил с выводами, а сперва выслушивал.
— Ваше Величество, — обратился Линь И. — Господа сановники, прошу тишины. Этот слуга желает высказаться.
Перешёптывавшиеся сановники смолкли.
Ли Сяо промолвил:
— Престарелый царедворец, прошу, говорите.
Линь И произнес:
— Нынешняя обстановка уже не та, что была два года назад, когда Великая Юй отправила войска из Юйбигуань.
Ли Сяо спросил:
— Чем обусловлено ваше суждение?
Линь И ответил:
— За эти два года слава Вашего Величества, Сына Неба, потрясла весь свет. Наши войска одерживали победу за победой, а хунну, едва вступив в бой, отступали без остановки. Сначала они были вытеснены с восточных отрогов горы Фэн в долину Луе, затем в лес Чандун, а после — к реке Хэйхэ. Что же до наших действий, на южном берегу Хэйхэ мы положили более десяти тысяч воинов хунну.
Линь И обобщил военные сводки за последний с лишним год и продолжил:
— Хунну, терпя поражение за поражением, были вынуждены отступить за северный берег реки Хэйхэ. В последней великой битве царь восточных хунну был взят в плен и казнён на месте, что обусловило нашу победу. Теперь отступать им больше некуда.
Ли Сяо хмыкнул.
Линь И добавил:
— Сейчас они стоят спиной к родной земле. Река Хэйхэ у подножия горы Лан — та самая колыбель хунну, откуда они вышли более тысячи лет назад. За их спинами — деревни всех племён хунну, тянущиеся на тысячу ли от востока до запада. Осмелюсь спросить господ, ратующих за войну. Неужели вы полагаете, что стотысячное войско хунну вновь обратится в бегство, как некогда армия их царя?
Ли Сяо медленно проговорил:
— Борьба загнанного зверя.
Линь И глухим голосом продолжил:
— Отступать им некуда, значит, они будут бороться как загнанные звери. Численность наших оставшихся войск — шестьдесят тысяч. Если мы прорвемся через реку, последние остатки конницы хунну непременно будут насмерть держать оборону у горы Лан, сражаясь до последнего воина, ибо им попросту некуда отступать. Только представьте, битва с десятью тысячами врагов, которым некуда бежать. Последний бой будет отнюдь не лёгким.
— Ваше Величество! Ваш слуга желает высказаться! — военный министр Ци Вэй выступил вперёд из толпы сановников.
Ли Сяо прервал его:
— Не спешите. Престарелый царедворец Линь, у вас есть что добавить?
Линь И ответил:
— С того самого дня, как стотысячная конница Великой Юй выступила из заставы Юйбигуань, содержание Северного командования потребовало колоссальных затрат. Только за прошедший год провинции Сычуань, Цзянчжоу, Дунхай и другие поставили один миллион двести тысяч возов зерна, девять миллионов лянов серебра и миллион двести тысяч цзиней железа. И это — расходы лишь за один год с небольшим.
— Хунну сильны на равнинах, а в горах ведут партизанскую войну, — продолжил Линь И. — Если мы пересечем реку, сражение вряд ли завершится быстрым исходом. Судя по текущей обстановке, кампания затянется по меньшей мере на год. Продолжать войну нецелесообразно.
Ли Сяо спросил:
— Каковы условия послов?
Тин Хайшэн вышел вперёд:
— Докладываю Вашему Величеству. Хунну уступают восемьсот ли земли к югу от реки Хэйхэ и обязуются никогда не переступать её. К северу от заставы Фэнгуань и к югу от реки Сяогу — вся горная система Фэнлин полностью отходит к Великой Юй.
Сановники изменились в лице. Если условия мира будут приняты, Ли Сяо расширит северные владения более чем вдвое. За всю историю ныне правящей династии Великий Юй, со времён её основателя Ли Моу и доныне, заслуги Ли Сяо едва ли уступят деяниям самого Чэнцзу.
Однако выражение лица Ли Сяо оставалось невозмутимым:
— Что желает сказать министр Ци?
Ци Вэй ответил:
— Ваше Величество, согласно военным донесениям, основные силы кавалерии хунну уже практически уничтожены. Содержать армию — это не просто посадить людей на коней с луками и мечами.
Ли Сяо прервал его:
— Я знаю. Говорите по существу.
Ци Вэй не отступал ни на шаг:
— Ваше Величество, овладеть военным искусством — стратегией, построением, партизанской тактикой — не дело одного дня. Конница хунну уже основательно истреблена, и теперь тысяча племен с горы Лан собрали лишь народное ополчение. А какую роль играет ополчение в полевом сражении — пусть лучше генерал Тан сам скажет.
Ли Сяо прищурился. Он знал, что слова Ци Вэя были адресованы не ему, а всем гражданским сановникам при дворе, неискушённым в военном деле.
Тан Сы вышел вперёд:
— Слова министра Ци справедливы.
Тан Сы оглядел сановников, затем его взгляд переключился на Ли Сяо. Он бросил:
— Говори.
Тан Сы сказал:
— Ополченцы не обучены, и большинство из них никогда не убивали людей. Хотя большинство хунну — прирожденные охотники, но кого они убивали? Зверей, а не людей. Пусть их и десятки тысяч, но стоит нашим войскам переступить реку, противник проиграет и в силе, и в боевом духе. Им недостает ни дисциплины, ни строевой подготовки. Они не умеют ни распределять силы для ударов, ни координировать атаки. Они знают лишь, как обходить с флангов, да как вести партизанскую войну.
— Более того, можно предвидеть, что после начала боя вражеские силы непременно разделятся на группы. А если выделить часть войск для вылазки на гору Лан и удара по их племенам, то дух этого ополчения неминуемо пошатнётся.
— Тарелка рыхлого песка, сброд, — кивнул Ци Вэй. — Если не добить их сейчас, то когда же ещё?
Ли Сяо молчал.
Линь И обратился к нему:
— Ваше Величество, причина, по которой началась эта война, вам, полагаю, хорошо известна.
Тан Сы прищурился, но Линь И уже повернулся к сановникам:
— А вам, господа сановники, ведомо, из-за чего началась война?
Пока Ли Сяо хранил молчание, Линь И продолжил:
— После того как двести лет назад генерал Фан Цинъюй пал у реки Хэйхэ, а Чэн-цзу, мстя за него, вывел войска за Великую стену и вырезал на горе Лан почти двести тысяч безоружных мирных хунну, между моей Великой Юй и хунну зародилась кровная вражда.
— Эта кровная вражда не иссякает вот уже два столетия и до сих пор не разрешена. Хунну не забывают ни на миг те двести тысяч жизней, что были отняты в те годы. И уже более десяти лет, с самого восшествия Вашего Величества на престол, наблюдается одно явление.
— Неведомо с каких пор пограничные гарнизоны ежемесячно совершали карательные вылазки в степь, охотясь и истребляя хунну. Сей чудовищный обычай называется «облавой на зверя», причем он применяется не только в отношении восточных хунну, но и тех, кто живет на приграничных территориях у заставы Фэнгуань. И советник по делам управления северными рубежами молчаливо поощряет эти деяния.
Ли Сяо произнес:
— Этот обычай восходит ещё к годам правления Чэнцзу. Помню, в исторических хрониках указывалось, что Чэнцзу приказал генералу Тан Хуну вывести войска за границу для учений, отсчитывая военные заслуги по головам хунну.
Линь И в ответ спросил:
— Ваше Величество, находите ли вы данный обычай приемлемым и сейчас?
Ли Сяо не ответил.
Линь И спросил снова, более настойчиво:
— А вы, господа сановники? Считаете ли допустимым резать беззащитных поселян, разменивая их головы на награды?!
Никто не ответил.
Линь И произнес:
— Этот обычай продержался сотню лет, пока наконец не был отменён одним милостивым императором Великой Юй. Хотя в последующие сто лет головы уже не приносили наград, но традиция жила. Коли солдатам не давали наград, зачем им было резать мирных хунну? Ради потехи!
— И вот на протяжении сотни лет, — продолжил Линь И, — любой солдат Великой Юй мог безнаказанно бесчинствовать. Грабить селения хунну за Великой стеной, отнимать у них последние средства к жизни, разбивать младенцев о землю, насиловать их женщин, жечь их дома. А в последнее десятилетие этот обычай и вовсе распространился среди подданных Великой Юй. Достаточно быть крепким парнем с пограничных земель, даже не солдатом, чтобы, прихватив охотничий нож и оседлав коня, позвать приятелей, выйти за Великую стену и учинять в деревнях хунну убийства ради потехи!
— Но были и те, — с горечью произнес Линь И, — кто не только убивал всех до единого, но и нарочно оставлял в селении нескольких человек, давал им бежать, а потом загонял их конями, застреливал из лука или затаптывал насмерть. Натешившись, они возвращались за Великую стену, а когда вновь овладевало желание, отправлялись убивать снова.
В тронном зале воцарилась гробовая тишина.
Линь И невозмутимо закончил:
— Потому хунну и двинули войска на Юйбигуань. Их довели до крайности, отняв возможность к существованию, и это в природе вещей. Ваше Величество —мудрый государь. Испокон веков говорили: «Мстить за оскорбительный взгляд — удел простых смертных, а обладать безмерной широтой души — удел святых».
— Если бы Ваше Величество не имели сил сражаться с хунну, принятие мира было бы вынужденной мерой. Если бы Ваше Величество обладали силой истребить хунну с корнем, то послали бы войска добить их и были бы добродетельным правителем, радеющим о благе Великой Юй. Сейчас у Вашего Величества есть возможность одним движением руки стереть хунну с лица земли , однако, если вы всё же даруете им жизнь, именно это и будет поступком истинно святого императора.
— Ты хочешь сказать, что хунну тоже люди… — начал было Ли Сяо.
— Хунну — не люди, — перебил его Тин Хайшэн.
Ли Сяо и Линь И остолбенели.
Придворные были потрясены. Никто не ожидал, что против Линь И дерзнет выступить его же любимый ученик.
Тин Хайшэн сказал:
— Ваше Величество, и вашему слуге есть что сказать.
Ли Сяо произнес:
— Говори.
Тин Хайшэн продолжил:
— Скажу лишь одно: хунну — не люди. Тот, кто не моего рода — не моего сердца. Если сегодня не истребить их под корень, то, когда они вернутся с войной, мы станем рыбой на разделочной доске.
Придворные снова зашумели.
Тан Сы сказал:
— Господин Тин, очень смело с вашей стороны.
Тин Хайшэн поклонился:
— Эти слова двести лет назад произнес лично Чэнцзу.
Линь И холодным тоном ответил:
— Чэнцзу казнил двести тысяч человек, и вся эта кровь в итоге обрушилась на него самого. Чрезмерные убийства противны воле Неба. Умоляю Ваше Величество трижды подумать.
Придворные возмутились. Линь И прямо посмел судить о заслугах и ошибках предков династии Юй. Будь на его месте другой, виновного выволокли бы за Полуденные ворота и подвергли бы ударами батогами, но Линь И занимал высокий пост, достиг возраста, когда уже нет сомнений*, и был родным отцом императрицы.
* «Возраст, когда уже нет сомнений» (不惑之年) — сорокалетний возраст.
С момента восшествия на престол Ли Сяо никогда не привлекал Линь И к ответственности.
Он устремил взор на глаза Линь И. Тот же, не выказав ни капли страха, громко произнёс:
— Ваш слуга заслуживает десяти тысяч смертей. Прошу Ваше Величество наказать вашего слугу.
Ли Сяо прищурился, сдерживая гнев, и холодным тоном сказал:
— Передайте приказ войскам на Восточной границе, пусть остаются на местах. Впустите послов хунну в столицу. Через месяц, после того, как я встречусь с послами, возобновим обсуждение. Собрание окончено.
В тот же день Ли Сяо вернулся во внутренние покои и сменил парадные одежды, но всё ещё хмурился. Ли Чэнцин, агукая и протягивая ручки, потянулся к нему.
Ли Сяо рассмеялся, поднял сына и, усадив на колени, начал покачивать его.
Линь Вань плавно вышла из-за ширмы:
— Ваша покорная жена слышала, что Ваше Величество гневались сегодня на аудиенции.
Ли Сяо мрачно ответил:
— Нет.
Подняв Ли Чэнцина, Линь Вань передала его кормилице. Ли Сяо встал, сел за стол и устремил взгляд в сад, где в третьем месяце буйствовало море цветов. Весна была в полном разгаре.
— На северной границе сменилась обстановка. Твой отец хочет заключить мир, — произнёс Ли Сяо.
Линь Вань ответила:
— Ваша покорная жена слышала это утром от матушки-императрицы. Зная характер Вашего Величества, вы непременно желаете войны.
Ли Сяо сказал:
— На самом деле, его слова не лишены оснований.
Линь Вань бесстрастно произнесла:
— О том, должна ли быть война или должен быть мир, ваша покорная жена не смеет судить. Какое бы решение ни принял Ваше Величество, оно будет во имя того, чтобы царствование династии Юй продолжалось тысячу поколений.
Ли Сяо кивнул, и в зал впорхнули две бабочки-парусника. Большая опустилась у чернильного камня, а поменьше приземлилась на подставку для кистей. Одна повыше, а другая пониже, в отдалении друг от друга, они замерли и лишь слабо трепетали крыльями.
Линь Вань промолвила:
— В прошлом году папа сказал, что так его внук сможет накопить больше добродетелей. Думаю, сегодня в тронном зале он говорил от всего сердца, и у него не было иного умысла.
Ли Сяо ответил:
— Знаю. Я не сомневаюсь в нём.
С этими словами он поднял руку, чтобы коснуться крыла бабочки-парусника, и те, кружась, улетели в сад.
Ли Сяо неведомо почему вдруг вспомнил о Сюй Линъюне.
— Куда направляется Ваше Величество? — нежно спросила Линь Вань.
Ли Сяо ответил:
— В темницу. Инну всё ещё там.
Линь Вань произнесла:
— Сюй Линъюнь уже ушел.
Ли Сяо воскликнул:
— Ушел?! Что это значит?
Линь Вань ответила:
— В конце прошлого года губернатор Цзянчжоу прибыл в столицу с докладом, и господин Фу Фэн последовал за ним. Он попросил матушку-императрицу проявить милосердие, и на следующий день Сюй Линъюнь был помилован.
Ли Сяо: «...»
Ли Сяо стоял у дворца, опустошённый, затем произнёс:
— Почему она не сказала об этом мне?
Линь Вань ответила:
— Матушка-императрица сказала, что Ваше Величество… не стоит утруждать такими мелочами.
Ли Сяо сделал несколько шагов и вновь замер.
— Куда он отправился? — спросил он. — Его же казнили тайно?
Линь Вань ответила:
— Он вернулся в Цзянчжоу ухаживать за господином Фу Фэном. У наставника нет ни детей, ни родственников, а его здоровье в последние годы пошатнулось... Ваша покорная жена лично проводила Сюй Линъюня до дворцовых ворот, и он даже немного подержал на руках Цин-эра.
В мгновение новые и старые обиды вспыхнули вновь. Ли Сяо почувствовал, будто многое позабыл, но, усердно покопавшись в уме, обнаружил, что воспоминания двухлетней давности были такими ясными и в то же время такими далекими, словно все это произошло в прошлой жизни.
Ли Сяо произнёс:
— Жаль, я хотел еще послушать его рассказов об истории.
Линь Вань поднялась, взяла с книжной полки предмет и положила на стол. Это были «Исторические хроники Юй» с личными пометками Сюй Линъюня.
Ли Сяо сказал:
— Тогда почитаю сам.
Линь Вань кивнула и вышла из зала. Поздней весной в танце кружились лепестки цветов. В бездонных глазах Ли Сяо отражался прелестный пейзаж с цветущими сочными травами и парящими воздушными змеями. Он тихонько открыл книгу, просматривая страницу за страницей, пока не дошел до места, где Сюй Линъюнь сложил лист.
Как гласит история, в ту ночь Ли Цинчэн забрался в повозку Хэ Цзиня, Чжан Му последовал за ним, и так они вернулись в столицу Цзянчжоу.
Автору есть что сказать:
После вставки о прошлой жизни они встретятся снова.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://bllate.org/book/15658/1400741
