Осенняя охота Ли Сяо, как и ожидалось, пошла крахом.
На следующий день Ли Сяо покинул утреннее собрание раньше обычного. С бесстрастным видом он взялся за кисть и начал что-то писать. Линь Вань, укутавшись в золотисто-синий парчовый халат, прижималась к его плечу и что-то тихо говорила, явно утешая Ли Сяо мягкими словами и взвешивая все за и против.
Ли Сяо слушал невнимательно, не имея сил спорить. Спустя мгновение он неохотно улыбнулся, наклонил голову и слегка поцеловал Линь Вань в щеку, давая понять, что больше говорить не нужно.
За пределами зала Сюй Линъюнь только поднялся. Осенний ветер подхватил заполнившие сад лепестки гибискуса. Внутри император с императрицей были прекрасны подобно нефриту, Сюй Линъюнь спрыгнул на землю.
— Господин Сюй. — К нему подошел пожилой евнух, держа в руках поднос. — Это вам знак признательности от вдовствующей императрицы. Являться, чтобы выразить ей благодарность, сегодня не нужно.
Сюй Линъюнь приподнял красную ткань. На подносе лежал маленький шелковый сверток, внутри которого были персиковые лепестки из Цзянчжоу*.
* Персиковые лепестки (桃片) — вид сладостей. Персиков в составе нет, это просто пластинки из кунжутной муки с вкраплениями разных орехов.
Никакая награда не могла сравниться с этим угощением. Глаза Сюй Линъюня загорелись. Он взял персиковый лепесток, встал, чтобы выразить благодарность, и между делом спросил:
— Когда отправляемся на осеннюю охоту?
Пожилой евнух с сожалением покачал головой:
— Говорят, вчера Его Величество сильно разгневался на утреннем собрании, а сегодня высокопоставленные сановники снова подали доклады. Боюсь, в этом году осенняя охота не состоится.
Услышав это, Сюй Линъюнь поник и нехотя произнёс:
— О.
Когда пожилой евнух ушел, Сюй Линъюнь вернулся в комнату и взял книгу, думая, что, если рассказать Ли Сяо историю, возможно, настроение императора улучшится. Он осторожно заглянул в дверную щель и увидел, как Линь Вань что-то тихо говорит, а Ли Сяо снова смеётся про себя. Видимо, его гнев уже прошел.
Ли Сяо поднял взгляд и случайно заметил, как Сюй Линъюнь повернулся к саду, сломал ветку гибискуса, прикрепил её к воротнику и безучастно уставился на пруд Тайе.
Сюй Линъюнь достал маленький свёрток, отломил кусочек персикового лепестка и положил в рот. За его спиной раздался голос Ли Сяо:
— Что ешь? Дай и мне попробовать.
Сюй Линъюнь поспешно встал, чтобы его поприветствовать. Ли Сяо сел на каменную скамью у беседки, принял от него угощение и сказал:
— В этом году осенняя охота не состоится.
Сюй Линъюнь со смехом произнёс:
— Ваше Величество, не принимайте близко к сердцу. Всё равно поедем в следующем году.
Хотя он так говорил, в его голосе сквозила лёгкая разочарованность.
Ли Сяо вздохнул и рассеянно произнёс:
— Мне как-то не по себе. Присаживайся.
Сюй Линъюнь, подобрав полы халата, уселся верхом на перила беседки и с улыбкой сказал:
— Эти медовые персиковые лепестки — местное лакомство Цзянчжоу. Вашему Величеству может показаться, что в них нет ничего особенного, но ваш слуга ест их с детства.
Ли Сяо медленно кивнул, не ощутив ничего необычного во вкусе, и спросил:
— Книгу принес?
Сюй Линъюнь воспрянул духом, достал из рукава книгу и с улыбкой ответил:
— Принес.
Ли Сяо сказал:
— В ту ночь ты заснул первым. Я читал о том, как Чэнцзу переехал в резиденцию в городе Тин. Не знаю почему, но мне кажется, будто я сам бывал там, потому что могу смутно представить некоторые события.
Пока они говорили, Сюй Линъюнь внимательно смотрел в глаза Ли Сяо, и, когда их взгляды встретились, Сюй Линъюнь открыл книгу, спокойно произнеся:
— В ту ночь Чжан Му отправил письмо, созвав людей Цзянху...
— Не спеши. — прервал его Ли Сяо. — Сначала ответь на один вопрос. Что ты думаешь о Чэнцзу, Чжан Му и Фан Цинъюе?
Сюй Линъюнь закрыл книгу, задумался и сказал:
— Их былые достижения и промахи оценить невозможно.
Ли Сяо встал, заложив руки за спину, и произнёс:
— Я знаю, что в душе у тебя есть собственное мнение. Говори прямо, я не накажу тебя.
Сюй Линъюнь улыбнулся:
— Дело не в том, что я боюсь наказания...
Ли Сяо резко приподнял брови:
— Тогда почему молчишь?
Сюй Линъюнь ответил:
— Я боюсь, что Ваше Величество будет смеяться надо мной.
Ли Сяо строго сказал:
— Ты сам вечно кривляешься и бездельничаешь.
Сюй Линъюнь мягко улыбнулся:
— Наставник Фу Фэн говорил, что Чэнцзу был великим императором.
Ли Сяо, глядя на осенние пейзажи пруда Тайе, медленно произнёс:
— Что нужно сделать, чтобы считаться великим императором?
Сюй Линъюнь с улыбкой ответил:
— Ваш слуга тоже не смог бы объяснить точно, но с древности говорят: «Государю служить — что тигру». И Чэнцзу, несомненно, в полной мере этому соответствовал. Он то сближался со своими слугами, то отдалялся от них. То был близок к Фан Цинъюю, то к Чжан Му, балансируя меж двумя важнейшими сановниками, которые поддерживали его во всех его начинаниях. Поистине, он действовал по принципу кнута и пряника. С чужими он был совершенно скрытен, а с Фан Цинъюем и Чжан Му — настолько прямолинеен, что те были преданны ему без остатка. Чэнцзу привык действовать в соответствии с обстоятельствами. С людьми он говорил как человек, с духами — как дух*. Он не позволял себе оскорбить семью Сунь, так что Сунь Янь охотно служил ему.
* 见人说人话，见鬼说鬼话 — обр. говорить каждому то, что он хочет услышать, подлаживаться к аудитории, лицемерить.
— До возвращения трона Чэнцзу никогда не ссорился с Сунь Янем и закрывал глаза на пренебрежение со стороны семьи Сунь. Лишь спустя несколько лет после восшествия на престол он, найдя предлог, устроил кровавую чистку рода Сунь, невзирая на дружбу Чжан Му с Сунь Янем, и конфисковал его имущество. С тех пор великий четырехсотлетний клан из Сычуани пришел в упадок.
Ли Сяо сказал:
— Об этом периоде истории я тоже слышал от наставника Фу Фэна. В те времена влиятельные кланы контролировали шестнадцать провинций, став неуправляемыми*, что вредило единству Великой Юй. Когда Чэнцзу уничтожил местные знатные роды, внешне это казалось истреблением заслуженных государственных деятелей, но на деле этим он заложил столетний фундамент нашей династии. Иначе взгляни. При предыдущей династии евнухи сеяли смуту, и государство ослабло. Если бы те кланы сохранились, сейчас уже не было бы нынешней Великой Юй. Нельзя сказать, что все это было личной враждой.
* Досл. «большим хвостом не помашешь» (尾大不掉) — обр. в знач.: неподъемный, неповоротливый, громоздкий, неуправляемый, негибкий.
Сюй Линъюнь медленно кивнул и с улыбкой сказал:
— Сложно определить, что ложь, а что правда, мы не можем разгадать чьи-либо мысли. Служить такому человеку, наверное, было нелегко.
Ли Сяо снова сел и медленно произнёс:
— Мне кажется, Фан Цинъюй был ещё более загадочен.
Сюй Линъюнь ответил:
— Наставник говорил, что Фан Цинъюй не был порядочным человеком, но был достойным человеком. Он не был верным чиновником, но всё же был достойным чиновником.
Ли Сяо не сдержал смеха. Сюй Линъюнь продолжил:
— Ваш слуга считает, что если человек желает проявить не щадящей живота преданности, ему нельзя создавать фракции и из личной выгоды вступать в союзы. Увещевать, подвергая себя смертельному риску*, подавать совместные прошения, беспокоясь о судьбе государства и народе — подобные действия совершенно недопустимы. Иначе, выступая с прошениями от имени народа, разве это не равносильно тому, чтобы сделать императора своим врагом? Все заслуги достаются высокопоставленным чиновникам, а император становится злодеем. Раз или два такое ещё можно стерпеть, но если это продолжится, какой император не разгневается?
* Имеется в виду ситуация, когда чиновник готов выступить против императора, рискуя своей жизнью, чтобы его идею поддержали.
— Естественно. — спокойно произнёс Ли Сяо. — Однако, если взвешивать обе стороны, государство важнее правителя. Все говорят, что сердце императора непостижимо, но на самом деле человеческое сердце непостижимо. А уж мысли чиновника и вовсе невозможно предугадать.
Сюй Линъюнь мягко улыбнулся:
— Всё зависит от его изначальных побуждений. Если, защищая того, кто сидит на драконьем троне, он готов принять смерть за прямоту в советах, если его слова и поступки направлены на укрепление его власти и вечной славы, разве сердце императора не поймёт этого? Люди — не деревья и камни, кто же лишён чувств? Даже если вначале не всё ясно, со временем всё станет понятно. Император узнает, что чиновник желал ему добра. Но если чиновник ради своей чистой репутации выступает от имени народа, пусть даже итог тот же, для императора это станет великим табу. Истинный преданный слуга никогда не боится прослыть названным подлецом.
Ли Сяо медленно кивнул. Он сам страдал от фракций, образовавшихся среди высокопоставленных сановников при дворе. Фракция клана Линь набрала такую силу, что начала подавлять фракцию семьи Тан. Это было мерой, вынужденно принятой ещё во времена регентства вдовствующей императрицы, опасавшейся усиления военной фракции семьи Тан. Однако после восшествия Ли Сяо на престол этот нерешённый скрытый конфликт постепенно выплыл на поверхность. Теперь у Линь И была половина власти при дворе, и, хотя ситуация ещё не дошла до стадии «невозможности взять под контроль», она всё равно причиняла Ли Сяо немалую головную боль.
Особенно то, что Линь И постоянно прикрывался именем простого люда. Каждый раз, когда Ли Сяо утверждал новые указы или доклады, заслуги в итоге присваивались Линь И. Как и в случае с осенней охотой: казна опустела, Линь И собрал чиновников-увещевателей, чтобы те яростно уговорили Ли Сяо отозвать решение прямо во дворе, и в итоге Ли Сяо не только стал «черным лицом»*, но и укрепил репутацию Линь И. Поистине, он остался ни с чем, превратившись в глазах всех в бездарного правителя.
* Черное лицо (黑脸) — грим в китайском театре, указывающий на суровый, но справедливый характер. Красный цвет указывает на героизм, преданность, честность, доблесть. Белый — на коварство, лицемерие, хитрость, властолюбие и т.д.
— Чиновник, не вступающий в фракции, — хороший чиновник. Во-первых, он не доставляет императору головной боли, во-вторых, остаётся без поддержки. Фан Цинъюй был умен. Сопровождая Чэнцзу в становлении власти, он в лицо брал взятки у Сунь Яня, а затем тут же предавал его. Он никогда не заводил друзей, оставаясь одиноким и лишённым поддержки. До возвращения в столицу единственной его опорой был лишь Чэнцзу.
Ли Сяо медленно кивнул, и Сюй Линъюнь продолжил:
— Таким образом, Чэнцзу знал, что Фан Цинъюй может полагаться только на него, и никогда не сомневался в нём. Если об этом подумать, он предал свою семью, поставив себя в такое положение, что в его жизни был лишь Чэнцзу. Какая же причина у Чэнцзу была убить его или в чем-либо упрекнуть?
— Однако после вступления в столицу, когда Чэнцзу взошел на престол, Фан Цинъюй сменил маску. Он начал безудержно отстраивать резиденции, используя власть для притеснения благонадёжных подданных, попустительствовал слугам, убивавшим простых людей, брал взятки и продавал должности. Высокомерный, жестокий и надменный, во время дворцовых собраний он преграждал путь каретам чиновников шести министерств, чтобы важно проезжать первым. Из-за одного неугодного слова мог вытащить канцлера к Полуденным воротам и избить. Репутация его стала настолько отвратительной, что...
Ли Сяо рассмеялся:
— Невыносимо слушать.
Сюй Линъюнь весело продолжил:
— Весь императорский двор и советники объединились, чтобы выдвинуть против него одного обвинения. Шесть министерств готовы были снять с него шкуру и пожрать его плоть. Даже Тан Хун, три года бывший его сослуживцем, не выдержал. Если пересмотреть все летописи тысячелетней истории, это единственный в своем роде случай.
Ли Сяо спросил:
— Почему Чэнцзу всё же защищал его?
— Потому что никто его не любил. Фан Цинъюй по-прежнему оставался одинок и мог полагаться только на Чэнцзу. Все гражданские и военные чины при дворе не были с ним в хороших отношениях, каждый мечтал, чтобы он поскорее исчез, так что, естественно, фракций он создать не мог. Если бы Чэнцзу захотел его казнить, никто не стал бы просить за него снисхождения, поэтому Чэнцзу не стал его убивать. Ваш слуга считает, что это высшее проявление искусства самосохранения.
Ли Сяо произнёс:
— Он умнее Чжан Му.
Сюй Линъюнь вздохнул:
— Чжан Му прожил самую тяжёлую жизнь.
Ли Сяо спросил:
— Как ты считаешь, каким человеком был Чжан Му?
Сюй Линъюнь слабо улыбнулся:
— Ваш слуга считает, что Чжан Му среди них был самым необычным. Или, точнее, все они были необычны, и лишь он был самым что ни на есть обычным. Мысли Чжан Му были как у ребенка. Как бы Чэнцзу ни поступал с ним, он не испытывал ни тени сомнения. К друзьям он был верен, к Чэнцзу — бесконечно предан, и, когда два этих принципа сталкивались, всё уступало перед Чэнцзу...
— Он почти потерял себя в этой жизни, — тихо произнёс Сюй Линъюнь. — Но в конце концов он не выдержал. Когда Чэнцзу налил две чаши вина, сказав, что они выпьют «Жизнь во хмелю», чтобы в следующей жизни снова быть вместе... Ваше Величество, если продолжить, скоро стемнеет.
Ли Сяо сказал:
— Рассказывай историю. После этого разговора я внезапно многое осознал.
Сюй Линъюнь открыл страницу книги. Его глаза наполнились слезами.
— И вот, говорят, в тот день Чэнцзу нашёл Чжан Му в саду...
А было так: Ли Цинчэн пришёл в сад, а Чжан Му всё ещё стоял, уставившись в стену. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, пока Ли Цинчэн внезапно не произнёс:
— Пришли твои подчинённые.
Чжан Му ответил:
— Отдавай приказы сам. Всё моё — твоё.
Ли Цинчэн возразил:
— Если они не увидят своего господина Ин, как послушают меня? Пошли, быстрее!
Ли Цинчэн толкнул его сзади, но Чжан Му не шелохнулся. Тогда Ли Цинчэн стал пихать его плечом и упираться. Наконец, Чжан Му потерял равновесие, шагнул вперёд, а Ли Цинчэн споткнулся и чуть не упал. Чжан Му быстро развернулся, схватил его за руку, и они вместе вошли в главный зал.
В тот миг, когда Чжан Му появился в комнате, все люди Цзянху оживились.
— Господин Ин! — кто-то вскочил и громко крикнул.
Ли Цинчэн, проходя мимо присутствующих, каждого почтительно поддерживал под руку:
— Встаньте. Му-гэ с детства рос со мной, мы как братья...
Чжан Му внезапно произнёс:
— Он мой господин. Слушайтесь его.
Ли Цинчэн недовольно нахмурился. В зале воцарилась мёртвая тишина. В конце концов женщина, говорившая ранее, с понимающей улыбкой подошла и сказала:
— Господин Ин, столько лет не виделись. Как вы похудели...
Люди Цзянху вновь окружили Чжан Му, взяли его за руки, дружно вздыхая и не сдерживая эмоций. Пожилая женщина, всхлипывая и опираясь на трость, подошла и дрожащим голосом произнесла:
— Как же так вышло, что ваше лицо было изувечено?
В этот момент во дворе за залом множество людей вставали на цыпочки, заглядывая внутрь и оживлённо перешёптывались. Шум стоял невообразимый.
Чжан Му молча кивнул. Старушка с болью в сердце провела рукой по его щеке и протяжно вздохнула:
— Господин Ин, это же от огня тогда?
Чжан Му взмахнул рукой, не отвечая, и старший Лян сказал:
— Господин Ин с детства немногословен. Расходитесь, послушаем, какие указания есть у господина Ли.
Только тогда лицо Ли Цинчэна посветлело. Он обратился ко всем:
— Мне нужна информация. А что касается вознаграждения... Вы все откуда?
Все пришедшие представляли собой разрозненную толпу и отвечали как попало. Старший Лян ответил за всех:
— Наши братья — все из бывшей усадьбы на горе Инъюй и получали жалованье от старого господина. Раз молодой господин всё ещё с нами, как можем мы просить награды?
Ли Цинчэн с улыбкой сказал:
— Братья, пока вы занимаетесь делами в городе Тин, на еду и питьё всё равно нужны средства. Вот немного серебра. Прошу, возьмите сначала, а потом обсудим детали... Тан Хун!
Тан Хун понял намёк, зашёл внутрь и вынес серебро. Ли Цинчэн лично взял поднос и обошел зал по кругу. Все присутствующие брали кто сколько, богатые и бедные, жадные и скупые, каждый взял то, что хотел.
Ли Цинчэн передал поднос Тан Хуну, велев раздать серебро за пределами зала, затем отряхнул полы халата, сел и с улыбкой произнёс:
— Мы с Ин-гэ знакомы с детства. Оба из семей, потерявших былую славу. И сейчас, находясь под покровительством семьи Сунь в городе Тин, мы чувствуем себя не в своей тарелке и хотим найти возможность свершить великое дело. Но мы здесь новички, не знаем ни людей, ни мест, так что надеемся в кратчайшие сроки собрать всю информацию о городе.
Ли Цинчэн сказал:
— Дело кажется простым: не нужно действовать, лишь слушать. Но сложность в том, что оно связано с семьей Сунь и властями Тинчжоу. Не знаю, смогут ли братья помочь. Если слишком трудно, то ничего страшного, останемся друзьями...
Старший Лян воскликнул:
— Что вы такое говорите! Разведать новости — дело простое. Это на нас! Милый брат, что именно вы хотите узнать?
Один из ученых поддержал его:
— У некоторых наших братьев дома в городе Тин, а другие постоянно живут в городе Цзя. В обеих частях Сычуани молва с улиц и переулков нам более чем знакома.
У Ли Цинчэна словно камень с души упал, он радостно сказал:
— Сейчас всего не припомнишь. У меня есть слуга по фамилии Фан, он ждёт во дворе. Может, пусть он расскажет?
Фан Цинъюй и Тан Хун, получив приказ, вывели всех наружу. Ли Цинчэн наконец облегчённо вздохнул. Зная, что дальнейшие дела уладит Фан Цинъюй, ему больше не нужно было беспокоиться. Он начал обдумывать, как найти этим людям применение.
Ли Цинчэн, держа в руке кисть, рассеянно выводил что-то на бумаге. Фан Цинъюй и Тан Хун были снаружи, и лишь Чжан Му один тихо стоял в зале.
После того как люди Цзянху из усадьбы на горе Инъюй ушли, Чжан Му задумчиво оглядывал Ли Цинчэна.
Ли Цинчэн знал, что Чжан Му наблюдает за ним, но не поднимал головы, продолжая чертить что-то на бумаге.
Рисуя, он внезапно остановил кисть, и Чжан Му тут же отвёл взгляд.
— Я твой господин? — нарушил тишину Ли Цинчэн. — Кто кому господин? Хоть бы не хмурился на меня, уже спасибо небу и земле.
Чжан Му произнёс:
— Я... Му-гэ хотел тебя порадовать. Боялся, что они не воспримут тебя как... Эх.
Ли Цинчэн внезапно всё понял, и у него на сердце потеплело. Спустя мгновение он сказал:
— Подойди, садись. А где кречет?
Чжан Му подошёл к столу, опустил взгляд на Ли Цинчэна и тихо сказал:
— Это вина Му-гэ.
Ли Цинчэн отложил кисть и поманил Чжан Му, чтобы он сел:
— Му-гэ, мы с тобой опора друг для друга. Хватит уже упоминать младшую сестру Сунь Яня. Давай так и будет, ладно? Ровным счетом еще ничего не сделано*, а разговоры только душу тяготят.
* Досл. «в иероглифе 八 нет ни одной черты» (八字没一撇).
Чжан Му поднял руку, но Ли Цинчэн обнял его за талию и прилёг, положив голову ему на бедро. Подняв взгляд, он увидел шрам от ожога на щеке Чжан Му. Тот слегка смутился, но Ли Цинчэн велел ему повернуться этой стороной лица и тихо произнёс:
— Я тебя не гнушаюсь, и ты меня не гнушайся. Опять забыл?
Чжан Му ответил:
— Не забыл.
Затем, зажав два пальца у губ, он свистнул. Со двора донесся шум, и кречет, хлопая крыльями, влетел в зал.
— Так здорово? — Ли Цинчэн вновь оживился. — Как ты так свистишь? Один свист, и он прилетает? Покажи ещё!
Взгляд Чжан Му смягчился. Он повернул голову, взял пальцы в рот и снова свистнул. Кречет взметнулся в воздух и сел на жердь.
— Прошло мало времени. Пока понимает только «приди» и «уйди», — пояснил Чжан Му. — Только вчера научил.
Ли Цинчэн встал и произнес:
— Подожди, как так свистеть? Научи меня тоже.
С этими словами он схватил руку Чжан Му, взял в рот его указательный и средний пальцы и попытался дунуть.
Пальцы Чжан Му оказались во рту Ли Цинчэна, и в тот же миг он покраснел вплоть до шеи, не смея пошевелиться.
Ли Цинчэн подул несколько раз, издавая бессвязные «пу-пу», осознал, что у него есть собственные пальцы, попробовал снова, но ничего не вышло.
Нахмурившись, он спросил:
— Здесь есть свои тонкости?
Чжан Му, смущённо вытащив пальцы, пристально посмотрел на Ли Цинчэна. Взяв его руку, он аккуратно согнул три пальца, поднёс указательный и средний к своим губам, зажал их и, слегка напрягшись, издал свист. Кречет снова подлетел.
Ли Цинчэн сглотнул. Подушечки его пальцев касались губ Чжан Му, мягких, тёплых и почти обжигающе горячих. В глубине его души зародилось смутное жгучее желание.
Фан Цинъюй вошёл снаружи. Ли Цинчэн тут же убрал пальцы, небрежно провёл ими по губам Чжан Му, поправил рукава и спросил:
— Всех распределили?
— Всех, — холодно ответил Фан Цинъюй, бросая на Чжан Му враждебный взгляд.
Чжан Му с радостью в глазах поднялся и отошёл в сторону, держа в руке птенца. Его ладонь была большой, и даже подросший орлёнок всё ещё уступал ей в размере.
— Я установил новый способ связи. Всякий раз, когда старший Лян будет распределять задания, пусть даже отчёты не связаны между собой, полученные сведения будут докладываться мне и Тан Хуну. Двадцать человек в резиденции разделены на четыре группы и ежедневно будут выходить на связь. Вся информация будет собрана не позднее трёх дней.
— Благодарю за труд, — лениво произнёс Ли Цинчэн. — Чем наградить тебя на этот раз?
Фан Цинъюй не ответил. Боковым взглядом скользнув по кречету в руках Чжан Му, он небрежно спросил:
— Всё ещё не приручили орла?
Чжан Му спокойно ответил:
— Орла, выращенного с детства, не нужно жестоко приручать. В самые тяжёлые времена он получил от Его Высочества пищу, благодаря чему стал ему верен. Он не предаст его всю жизнь. Осталось лишь несколько месяцев подрессировать его, и он станет настоящим орлом.
Фан Цинъюй усмехнулся, но Ли Цинчэн спросил:
— Как его нужно дрессировать?
С тех пор, когда не было никаких дел, Ли Цинчэн наблюдал, как Чжан Му дрессирует орла. Фан Цинъюй же вместе с Тан Хуном бродили по городу Тин, налаживая внутреннюю связь.
Чжан Му аккуратно завязал птенцу глаза чёрной тканью, поставил его на деревянный шест и прикрепил к концу шеста цепью, обвив ее вокруг когтей.
Ли Цинчэн, немного знакомый с методами дрессировки орлов, не удержался:
— Не будь слишком жесток. Боюсь, он возненавидит меня.
Чжан Му ответил:
— После десяти дней голода первую пищу он получил от тебя. В этой жизни он никогда тебя не возненавидит.
Ли Цинчэну внезапно пришла в голову мысль, и он с усмешкой спросил:
— А в следующей жизни?
Чжан Му взглянул на него и ответил:
— В следующей жизни... трудно сказать.
Ли Цинчэн рассмеялся, и лицо Чжан Му покраснело.
— Хорошо, когда ты так говоришь, — сказал Ли Цинчэн. — Говори чаще. Не стой всё время как деревянный столб.
Чжан Му снова замолчал.
— Говори, — сказал Ли Цинчэн.
Чжан Му покачал головой, и Ли Цинчэн недовольно нахмурился.
— Ты говори, — поспешно произнёс Чжан Му. — Пусть он чаще слышит твой голос.
Ли Цинчэн задумался. Что сказать орлу?
— Сынок, как-нибудь построю тебе золотой вольер, яшмовую кормушку... — начал он.
Чжан Му сказал:
— Ему это не нужно.
Ли Цинчэн задумался и кивнул. Кречет заурчал. Чжан Му поставил его на деревянный шест, затем резко дёрнул, и орёл кувыркнулся вниз головой.
Ли Цинчэн вздрогнул, бросился подхватить его, но птенец уже расправил крылья. Таща цепь, он взлетел, сделал круг и вернулся на шест.
Чжан Му пояснил:
— Я учу его устойчиво садиться на руку.
Ли Цинчэн кивнул, а затем спросил:
— Сынок, узнаёшь голос отца?
Чжан Му снова резко дёрнул деревянный шест, и дрожащий орлёнок удержал равновесие. После нескольких повторений, сколько бы сил Чжан Му ни прикладывал, сбросить птицу уже не удавалось.
— Хороший орёл, — сказал Чжан Му. — Теперь устойчиво стоит.
Ли Цинчэн посидел ещё немного. Чжан Му по-прежнему повторял те же движения, и Ли Цинчэн, заскучав, вышел прогуляться и вернулся в зал читать. Чжан Му не звал его. Лишь к вечеру он велел солдатам принести ведро горячей воды, чтобы искупать кречета.
Ли Цинчэн стоял у тёмной орлиной комнаты, заметив дыру в бумажном окне. Прильнув к ней, он заглянул внутрь: Чжан Му исчез, а кречет, мокрый, сидел на жёрдочке.
Где Чжан Му? Ли Цинчэн огляделся, толкнул дверь и вошёл. Подняв голову, он спросил:
— Сынок, что с тобой? Заболел?
В тот же миг возле его уха со свистом пролетел камень, ударив о жердь. Деревянный шест качнулся, и кречет вновь рухнул вниз головой.
Мокрый орел бился на земле, пока наконец не взлетел обратно на жердь.
Ли Цинчэн вышел из сада и увидел у пруда Чжан Му. Тот, поставив ногу на камень, склонился над бамбуковой трубкой, вырезая её ножом.
Ли Цинчэн спросил:
— Сегодня ещё не кормил?
Чжан Му убрал бамбуковую трубку, взял камень и щелчком отправил его в полёт. Свистнув, камень пролетел сквозь дыру в окне, ударив о шест. Кречет рухнул вниз, пошатнулся, но снова взлетел и удержался.
— С этого момента его нельзя кормить три дня, — сказал Чжан Му.
Ли Цинчэн воскликнул:
— Он умрёт с голоду!
Чжан Му покачал головой. Наклонившись, он поднял с земли небольшую чашу и плоское блюдце. На блюдце лежала смесь соли с мелким песком, а в чаше был крепкий чай.
Ли Цинчэн с любопытством взял щепотку песка с блюдца. Чжан Му смешал соль и песок с чаем, взболтал, вошёл внутрь и, схватив орлёнка за крылья, разжал ему клюв.
Ли Цинчэн произнёс:
— Осторожнее… осторожнее.
Чжан Му сказал:
— Вливай ему в горло.
Кречет яростно бился с завязанными глазами, издавая урчащие звуки, словно молил о пощаде. Ли Цинчэн не смел и слова вымолвить, думая, что после таких мучений, услышав его голос, орел наверняка навеки возненавидит его.
Чжан Му широко разжал клюв орла и торопливо сказал:
— Не бойся. Давай.
Ли Цинчэн, дрожа, прижал край чаши к клюву и влил в пасть кречета густой солёный чай с песком.
Чжан Му взглянул на него, аккуратно уложив птицу, и произнёс:
— Не боишься, что тебя ненавидят хунну, но боишься, что возненавидит орёл?
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://bllate.org/book/15658/1400718
