Ван Эрху и вправду настрадался.
Эта проклятая собачья нора оказалась вовсе не норой, а тёмным, бесконечным чревом земли, которое жадно проглотило его худое тельце. Его острые рёбра, едва обтянутые кожей, цеплялись за влажные стенки. Каждый дюйм пути давался ценой огромных усилий: он судорожно упирался локтями, царапал землю ладонями, пинался ногами, лишь бы продвинуться ещё на чуть-чуть.
Тьма душила, а затхлый запах старой сырости и чего-то гнилого выворачивал желудок. Несколько раз Эрху казалось, что он теряет сознание, и тогда он, едва дыша, ложился на спину, чтобы перевести дух. Но тесное пространство не давало даже вздохнуть свободно. Приходилось снова переворачиваться и продолжать ползти.
Сколько раз он мысленно сдавался — уже не сосчитать. Но он был честным ребёнком, без хитростей и лжи. Как он смог бы вернуться и сказать друзьям, что остановился на полпути? Давэй в гневе разнёс бы его в клочья своими тяжёлыми кулаками — от одного воспоминания о них Эрху передёргивало.
Он полз, стиснув зубы.
И это походило уже не на собачью нору, а на странный подземный ход с изгибами и поворотами. «Какая же собака сумеет вырыть такое?» — мелькнула отчаянная мысль. Но от этого становилось лишь страшнее.
С каждой минутой его охватывала всё более липкая паника. Казалось, этот туннель бесконечен. Что, если выхода нет? Что, если, даже развернувшись, он никогда больше не найдёт дорогу назад?
Обычно Ван Эрху не боялся ничего: тараканы, мыши, даже страшные сказки о горных демонах не вызывали у него дрожи. Но сейчас страх жил в нём самом. Он был зажат между землёй и небом, лишён воздуха, света и надежды.
В отчаянии он заплакал, шмыгая носом и ругая предков Давэя всеми словами, что знал. Он полз вперёд, полз куда-то в темноту, пока не почувствовал, что силы покидают его.
И вдруг — впереди что-то мелькнуло.
Сначала он подумал, что это обман зрения. Его глаза, привыкшие к кромешной тьме, болезненно сузились. Но нет — там действительно был свет. Настоящий, тёплый, живой.
Сердце Эрху подпрыгнуло. Он, забыв усталость, изо всех сил рванулся вперёд, царапая землю, лишь бы быстрее добраться до этого долгожданного сияния.
Первый глоток свежего воздуха обжёг его лёгкие сладкой прохладой. Ван Эрху всхлипнул и вдруг разрыдался, поражённый тем, каким прекрасным может быть мир за пределами душной тьмы.
Он вспомнил суровые слова Давэя и, затаив дыхание, осторожно высунул голову наружу.
— Ого… — прошептал он. — Так вот он какой, особняк генерала…
Перед ним раскинулся сад — необъятный, словно море, в котором вместо волн колыхались цветы. Никогда прежде он не видел ничего подобного: лепестки переливались яркими красками, настолько чистыми и насыщенными, что глаза слепило от их сияния. Запах был густым, пьянящим, будто сами небеса рассыпали ароматы.
Он огляделся внимательнее и нахмурился: никакого золота на карнизах, никакого серебра под ногами, никаких жемчужин величиной с кулак — всего лишь каменные дорожки и тёплая земля. Сердце его чуть сжалось от разочарования. И всё же восторг быстро взял верх: ведь он оказался там, где никто из его деревни и мечтать не смел оказаться.
Позабыв осторожность, Эрху выбрался дальше и пополз по траве, в поисках хоть какой-нибудь вещицы, которая могла бы стать доказательством: камешек, цветок, сломанный кусочек ветки. С этим трофеем он смог бы возвратиться героем.
Но едва он начал пробираться обратно, сад вдруг потемнел. Перед ним легла тень.
Он поднял глаза — и сердце ухнуло в пятки.
Прямо перед ним стояли маленькие туфельки, изящные, расшитые золотыми нитями. Чуть выше — чёрный подол, украшенный узорами облаков. А ещё выше… лицо. Лицо ребёнка, но такого прекрасного, что Эрху в первый миг решил: перед ним фея, сошедшая с небес.
Фея, правда, была вовсе не доброй. Она стояла, уперев руки в бока, и глядела на него с холодной серьёзностью. В её маленьких ладонях поблёскивала тяжёлая чёрная палка.
— Кто ты такой? — спросила она, и в её голосе было больше власти, чем у любого взрослого, с кем когда-либо сталкивался Эрху.
Ван Эрху был ошеломлён до оцепенения. В голове звенела пустота, и он даже не успел вскрикнуть, когда изящная «фея» подняла свою палочку и со всей силы опустила ему на голову. Острая боль вспыхнула в висках, и мир провалился во мрак.
Очнулся он оттого, что на него вылили целое ведро ледяной воды. Тело свело от дрожи, зубы стучали сами собой. Он попытался пошевелиться, но в ужасе понял: его уже вытащили из норы и связали — ноги туго привязаны к тяжёлому камню, руки скручены и стянуты так, что он не мог даже пальцем шевельнуть.
С трудом повернув голову, он увидел её — ту самую маленькую фею. Она сидела на гладком камне, небрежно держа в руках ту самую чёрную палку, которой только что отправила его в беспамятство.
— Ма-ма! Ава… Авалокитешвара, спаси меня! — завизжал Ван Эрху, и голос его сорвался от ужаса.
— Заткнись! — завопила маленькая фея, ударив его палкой по голове. Её тонкий голосок звенел, как колокольчик. Грозно сощурившись, она добавила: — Ещё пискнешь — скормлю тебя моему большому волку!
Ван Эрху тут же захлопнул рот, задыхаясь от слёз. Он осторожно поднял глаза и с дрожью посмотрел на неё. Маленькая фея, с серьёзностью взрослого в лице, всё так же сидела, уперев руки в бока, и держала палку словно скипетр.
— Садь ровно! — приказала она.
Он послушно выпрямился, дрожа всем телом. Страх сжимал его не только перед её палкой, но и перед осознанием: он действительно оказался в особняке генерала.
— Я спрашиваю в последний раз, — её взгляд впился в него, — кто ты, откуда и зачем пробрался в мой дом?
— Я-я-я… Ван Эрху, из деревни Ванцзя… — его голос дрожал. — Я живу в седьмом доме с севера, третьем с востока… у нас на двери висит большая жёлтая тряпка…
— Хватит нести чушь! — перебила его фея, стукнув палкой о землю.
Ван Эрху был так напуган, что застыл на месте и не мог вымолвить ни слова. Мать заставляла его бесчисленное количество раз повторять эту «формулу» — адрес, дорогу, приметы дома — на случай, если он когда-нибудь потеряется, то какой-нибудь добрый человек поможет ему вернуться.
Маленькая фея нахмурила тонкие бровки, и её голос прозвенел неожиданно сурово:
— Говори правду! Зачем ты пробрался в мой дом? Кто тебя послал? Ты хотел украсть что-нибудь?
— А?.. Украсть?.. — Ван Эрху замотал головой так, что с его мокрых волос посыпались капли. — Нет-нет, я не виноват! Я… я не специально. Они сами позвали меня… Я не хотел! Но если бы я отказался, они больше никогда бы со мной не стали играть!
Фея возмущённо топнула ножкой и ударила палкой по земле:
— Ты можешь нормально объяснить?! — сердито бросила она. — Бесполезный!
Эрху сжал губы, лицо у него сморщилось, как у побитого щенка. Он жалобно пробормотал:
— Только, прошу… не отдавай меня твоему большому волку. Я невкусный…
Фея прищурилась, губы её тронула крошечная насмешливая улыбка.
— Ладно, — сказала она снисходительно, не отдам. Но только если ты будешь отвечать ясно и по-честному.
Эрху энергично закивал.
— Тогда говори. Кто тебя послал? Зачем ты здесь?
Мальчик сглотнул, собрался с духом и выдавил из себя:
— Я… я и правда из деревни Ванцзя, она недалеко отсюда. Давэй сказал, что нашёл что-то интересное… и мы пошли. А потом он заставил меня пролезть в дыру. Я долго полз… а когда вылез, оказался прямо здесь.
Глаза феи расширились и заблестели — чистые, как лепестки персика, коснувшиеся росы.
— Ты сказал… пришёл снаружи? — шёпотом переспросила она. — Эта дыра ведёт наружу?
— Да, — устало выдохнул Эрху, плечи его опали. — Я полз целую вечность. Чуть там не умер…
Маленькая фея на мгновение уставилась на дыру, а затем снова повернулась к нему:
— Ван Эрху, ты клянешься, что не хотел ничего украсть?
— Да что ты! — мальчик выпучил глаза, затараторил, сбиваясь. — Мама всегда говорила: «Не делай того, из-за чего люди будут смотреть на тебя свысока». Я… я и не знал, что могу войти. Я просто… хотел посмотреть, что там внутри. Просто дверь им открыл. И всё. Честное слово!.. Ну… вообще-то нет! — добавил он странно торжественно и заморгал своими мокрыми, сияющими глазами.
Маленькая фея обошла его кругом, с ног до головы разглядывая, будто редкий экспонат. Носик её сморщился.
— Фу, да ты весь грязный. И воняешь. Я же уже два ведра воды на тебя вылил…
Эрху принюхался к своему рукаву и с растерянным видом пробормотал:
— Ничем не пахнет… Я мылся позавчера. Одежда грязная только потому, что я пролез через дыру…
Он выглядел искренне обиженным. Но, если быть честным, зрелище было жалкое: волосы в клочьях травы и земли, лицо измазано так, что едва угадывались черты, а рубаха пропиталась мутной жижей из воды и грязи. Казалось, его только что вытащили из болота.
Фея скривила губки и смерила его взглядом, полным отвращения.
— Сначала тебе нужно принять ванну.
Эрху заморгал, ошарашенный.
— А… как мне помыться?
Не отвечая, маленькая фея ловко достала из маленького сапожка тонкий ножик. Лезвие блеснуло, и за одно мгновение верёвки, стягивавшие руки и ноги, Эрху, разлетелись.
Мальчик тут же вскочил и отпрянул, юркнув за ближайший камень. Оттуда он настороженно следил за «феей», готовый в любую секунду броситься наутёк.
— Иди сюда! — резко приказала она, прищурившись. — Я скажу, что делать. А если ослушаешься… — её голос стал ещё холоднее. — Я попрошу отца отрубить тебе голову и превратить тебя в мясной фарш.
Эрху побледнел, его губы задрожали, а на глазах выступили крупные слёзы. Он не понимал, как ребёнок, такой же, как он, может говорить такие ужасы. Даже когда Давэй злился, он лишь угрожал избить его, но никогда не говорил о таких изощрённых наказаниях, как скармливание волкам или превращение в фарш.
Поджав губы, он послушно сделал несколько шагов вперёд, но оставался настороже, будто готовый вздрогнуть от любого движения.
Внезапно фея вскрикнула и резко отскочила, сморщив носик.
— Не подходи ко мне так близко! Ты мерзкий. Стой там. Ещё дальше! — она указала тонким пальчиком. — Вот так.
Затем, наклонив голову, добавила грозно, но чуть тише:
— Теперь иди за мной. Но помни: не смей издавать ни звука. Двигайся, только когда я скажу. Прячься, когда я скажу. Если ослушаешься, и нас кто-нибудь найдёт… — она провела ребром ладони по горлу.
Эрху дёрнулся и затрясся всем телом, но отчаянно закивал.
Маленькая фея уверенно вела его узкими и извилистыми дорожками, словно знала каждый куст и камень в этом саду. Ни одного человека им не встретилось, и от этого у Ван Эрху сердце билось всё быстрее — будто они шли по запретному месту, о котором обычным детям и мечтать не приходилось.
Наконец они остановились перед огромным домом. Ван Эрху, раскрыв рот, уставился на высокие крыши, витиеватые резные балки и цветущие деревья, что тянулись к самому небу. Всё вокруг было таким величественным и в то же время чужим, что мальчику казалось — он попал в другой мир.
А рядом с ним шёл этот странный ребёнок. Пусть его тон был суровым, а палка в руках внушала страх, всё же он казался ему сказочным. Его лицо, нежное и светлое, словно нарисованное кистью мастера, поразило его до глубины души. Эрху, краснея, опускал взгляд, но всё равно украдкой любовался им, как человек, который впервые увидел божество.
Войдя внутрь, он получил короткий приказ:
— Встань в угол и не двигайся.
Он поспешно подчинился, но через миг фея нахмурилась и ткнула палкой в сторону:
— Не стой там, сядь на корточки!
Эрху неловко присел, спрятавшись за большим столом, и из-за этого стал казаться ещё меньше и жалобнее.
Фея позвала служанок, и вскоре в комнату вошли горничные, неся с собой большую круглую деревянную ванну. Та была широкой, но невысокой — явно для ребёнка. Девушки поставили её на середину комнаты. Одна из них, замявшись, спросила:
— Может, нам всё-таки позвать Хун Юань? Пусть она поможет вам помыться?
Фея нетерпеливо дёрнула подбородком.
— Нет! Я сказал «нет». Сделай, как я велел, и уходи.
Служанки смутились, но, не посмев спорить, торопливо вышли, притворив за собой дверь.
Фея обернулась к Эрху, кивнула на ванну и велела:
— Быстро! Вымойся как следует.
Глаза Ван Эрху засияли. Он никогда в жизни не видел подобной ванны. У них дома мылись во дворе: мать окатывала его водой из ковша, пока он дрожал на холодном ветру. А тут — целая бочка, полная чистой тёплой воды! У него дух захватило от восторга.
Услышав приказ, он радостно выскочил из-за стола и уже хотел сорвать с себя одежду, но внезапно замер. Его руки сжали ворот рубахи, и он робко взглянул на фею. Щёки его пылали, а сердце колотилось так, что казалось, его услышит весь дом.
Маленькая фея смерила его взглядом, полным презрения, и отмахнулась:
— Кому какое дело?! — резко фыркнув, она демонстративно отвернулась.
Ван Эрху колебался, но любопытство оказалось сильнее. Собрав всю храбрость, он неуверенно выдавил:
— Эм… ты… мальчик или девочка?
Фея медленно повернула голову. Её глаза вспыхнули гневом.
— Что? Ты ослеп?! — голос прозвенел, как хлёсткая пощёчина. — Как ты мог принять меня за девочку? В глаза песка насыпало или ты с рождения такой безмозглый? Как твоя мать вообще осмелилась отпустить тебя в люди, если ты способен принять свинью за собственного отца?!
Его гневные слова обрушились на Ван Эрху, словно град. Он растерялся, не в силах возразить ни слова, и только беспомощно краснел.
Фей ткнул пальцем в сторону ванны:
— Быстро залезай туда! Неужели даже этого ты не понимаешь?
Сбитый с толку, но не решаясь перечить, Ван Эрху поспешно разделся и запрыгнул в воду. Он чувствовал себя обиженным, но в то же время успокоенным. Горячие волны мягко обняли его тело, приглушая обиду и неловкость.
Вода была удивительно ласковой — ровно такой, чтобы согреть до самой косточки. На поверхности плавали нежные лепестки, источая едва уловимый цветочный аромат. Огромная ванна легко вместила его, позволив растянуться и утонуть в этом блаженстве. Тревоги рассеялись, словно дым, уступив место умиротворению.
Снаружи кто-то наблюдал за ним с немым изумлением, не понимая, как простая ванна может приносить столько счастья.
Ван Эрху расслабился всем телом, а вместе с тем и его разум обрёл покой. Он лениво поднял голову иначал болтать с удивительным мальчиком, сидящим на краю ванны.
— Как тебя зовут?
Маленький фей закатил глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот закрутятся по кругу. Помедлив, он нехотя пробурчал:
— Юэ Симин*.
Прим.* Юэ Симин переводится как «подобен вершине, подобен горам».
— О! — глаза Ван Эрху засветились, как у ребёнка, впервые увидевшего фейерверк. — Какое красивое имя! Кто тебе его дал?
— Отец, — сухо ответил Симин.
— Твой отец… генерал Юэ?! — Эрху почти подпрыгнул в воде.
Симин лениво кивнул.
— Генерал Юэ!.. — Эрху ахнул так, что брызги разлетелись по сторонам. — Да это же потрясающе!
— Потрясающе… — фей усмехнулся, глядя на него так, словно видел перед собой не человека, а особенно наивного гуся. — Ты серьёзно? Думаешь, я сам себе это выбирал?
Эрху неловко захихикал и почесал затылок:
— Ну, если бы я мог, я бы тоже выбрал жить в таком огромном доме и купаться каждый день в ванне. Вот это жизнь! А ты… разве сам не принимаешь ванну?
Симин метнул в него презрительный взгляд, острый как иголка:
— Деревенский увалень! Что в этом особенного? Вода, в которой ты плескался, — и та убьёт цветы. Ты что, решил меня извести ядом?
Эрху от неожиданности захлебнулся воздухом, но быстро отмахнулся — кожа у него была потолще, чем у буйвола. Его простая натура не позволила обиде задержаться надолго. С шумным вздохом он откинулся назад, погрузившись в воду по уши.
— Ох… — протянул он мечтательно. — Какая прелесть… лучше, чем плавать в большой реке.
Симину от его довольной физиономии стало так неловко, словно он сам окунулся в это деревенское счастье. Он резко хлопнул ладонью по бортику ванны и гаркнул:
— А ну живее! Я привёл тебя сюда, чтобы ты отмылся, а не валялся, как карась в пруду! Мыло в руки — и чтоб блестел, понял?!
Эрху подскочил, как нашкодивший ученик, и послушно схватил мочалку с мылом. Булькая и фыркая, он принялся яростно тереть себя, а фей сидел на краю ванны и наблюдал с видом строгого экзаменатора, готового в любой момент снизить оценку.
Юэ Симин принёс ему свою собственную одежду. Они с Ван Эрху были почти одного возраста и телосложения, так что наряд пришёлся впору. Ван Эрху, впервые оказавшись в столь добротных одеяниях, не удержался: потрогал ткань, разглядел себя и даже почувствовал, что стал красивее.
Перед тем как впустить его в спальню, Симин трижды оглядел гостя с головы до ног, будто проверял, не пронес ли тот с собой хоть крупицу грязи. Лишь убедившись, что всё в порядке, он отступил в сторону. Сам фей уселся на кровать, скрестив ноги, а Эрху остался стоять, переминаясь с ноги на ногу, словно простак, случайно попавший в царские покои.
Глаза его бегали по комнате, цепляясь за каждый блестящий или необычный предмет. Для него всё вокруг было в новинку — словно он попал в иной мир.
— Куда пялишься, грязнуля? — раздражённо бросил Симин. — Ты что, мир никогда не видел?* Повернись ко мне лицом!
Прим.* Фраза «ты действительно никогда не видел мира» используется для описания наивного человека, которого легко впечатлить вещами, обычными для других.
Эрху послушно повернулся и расплылся в широкой улыбке:
— Молодой господин Юэ, у вас такой красивый дом!
— Красивый? — Симин скривился, будто попробовал кислый лимон. — Я каждый день вынужден это видеть. Мне это уже поперёк горла. Всё вокруг одинаковое, всё раздражает.
— А что тебя беспокоит? — простодушно поинтересовался Эрху.
Симин сердито посмотрел на него:
— Я же говорил: ты не поймёшь. Лучше скажи, чем ты занимаешься у себя дома?
Эрху почесал затылок, вспоминая:
— Ну… мы часто играем. Я люблю залезать на деревья и искать птичьи гнёзда, бегаю к реке ловить рыбу. Иногда поднимаемся в горы, собираем кукурузу, жарим батат, катаемся на лошадях, дерёмся. А зимой… зимой мы играем в снежки!
Симин слушал его, и в глазах его, привыкших к скуке и однообразию, зажёгся живой огонёк. Но тут же на его лице снова пролегла тень — мысль потушила интерес.
— Если у вас там столько забав, зачем ты пришёл сюда? — спросил он холодно. — Здесь душно и скучно. Ничего весёлого.
Эрху искренне удивился. В его взгляде сквозила жалость, будто он жалел богатого мальчика, который сам не понимает, какой рай у него под носом.
— Как же так? — сказал он наивно. — Тут огромный красивый дом, большая ванна, еда наверняка каждый день вкусная… Разве это не счастье?
Симин нахмурился и откинулся назад.
— Счастье? Каждый день я обязан выпивать три порции горького лекарства. Тебе бы это понравилось?
Ван Эрху онемел от услышанного. Одно лишь воспоминание о горьком лекарстве, которое мама когда-то влила ему во время болезни, заставило его поёжиться, словно по спине пробежал холодок. Он резко замотал головой:
— Нет! Это ужасно! Даже если бы я захотел добавить сахару, мама бы не разрешила… брр! Но зачем его пить каждый день?
Юэ Симин надул губы:
— Потому что если я не выпью, я умру.
Эрху распахнул глаза так широко, что они едва не выкатились. Смерть для него была чем-то далёким и туманным: люди просто исчезали, и больше их не видели. Но Симин-то был его ровесником! Как он мог вот так просто взять и умереть?
— Почему? — выдохнул он, и голос его дрогнул.
Симин нахмурился и раздражённо вспыхнул:
— Называть тебя свиньёй — значит хвалить! Я болен, ясно? Болезнь убивает. И если ты этого не понимаешь, то, наверное, и сам однажды умрёшь — но не от болезни, а от своей глупости!
Эти слова ударили по Эрху больнее, чем кнут. Обычно он принимал обидные прозвища равнодушно, словно корова, к которой пристал комар, но сейчас в груди защемило. Он опустил голову, плечи ссутулились.
— Можно я присяду? — жалобно попросил он, глядя на Сымина снизу вверх. — Ноги затекли…
Симин смерил его колючим взглядом:
— Садись. На землю.
Эрху тут же опустился прямо на пол. Для него это было пустяком — он с детства сидел на земле, в траве, в пыли, где угодно. Главное, чтобы под пятой точкой не оказалось колючего кустика или камня.
Симин заложил руки за спину, словно старший экзаменатор перед нерадивым учеником:
— Сколько тебе лет?
Эрху гордо выставил пять коротких пальцев.
— Пять! — объявил он. Потом замялся, добавил ещё один. — Пять с половиной…
Он попытался показать «половинку», но, не найдя «полупальца», растерянно нахмурился и спрятал руку.
Симин был потрясён. Никогда ещё он не видел никого настолько наивного и нелепого. Его самого взрослые называли вундеркиндом, и теперь он понял почему. Среди сверстников ему не встречалось никого, кто хоть немного походил бы на него — умного, начитанного, тонкого.
Он с разочарованием посмотрел на Эрху: грязный, простодушный, глуповатый мальчишка. Чем можно заниматься вместе с таким?
http://bllate.org/book/15637/1397959
