Е Юэшэнь питал глубокое недоверие к своему второму брату. Учитывая прошлое Е Линшэня, который уже был однажды разжалован за проступки и всё же осмелился украсть имперскую дань по возвращении в столицу, Е Юэшэнь подозревал, что «хорошее место», о котором тот упомянул, скорее всего, окажется борделем.
— Я не пойду, — сказал Е Юэшэнь, переворачиваясь на другой бок и поднимая руку, чтобы смахнуть пот, выступивший на лбу при пробуждении.
Прошлая ночь была первой с момента его переселения, когда он спал лежа, касаясь кроватью ягодиц, что вылилось в ночь хаотичных сновидений. Ему казалось, что он либо падает, либо переживает сокрушительные подземные толчки; всю ночь он беспокоился, что провалится в расщелину. Лишь перед самым пробуждением ему приснилось, будто он собирает мандарины, но его бесцеремонно вырвал из сна Е Линшэнь.
— Еще как пойдешь, — отрезал Е Линшэнь, не давая шанса отказаться и насильно усаживая его в постели.
Настроение Е Юэшэня испортилось из-за такой беспардонности:
— Не мог бы ты быть немного потише? Мне больно.
— О, точно, — хмыкнул Е Линшэнь. — Я и забыл, что тебя выпороли. Живо вставай; это отличная возможность выйти, подышать свежим воздухом и развеять неудачу.
Измотанный накануне, Е Юэшэнь заснул, не сняв верхнее платье, под которым всё еще была та старая нижняя рубаха, на которую он обменялся. Гунь Шэнъинь был выше и гораздо крепче него. Свободный мягкий шелк окутывал его тело, делая его похожим на чарующего духа цветов, только что принявшего человеческий облик и окутанного легким газом.
Воротник съехал набок, обнажая полоску его кремовой кожи. Е Линшэнь молча поправил ему ворот, затем схватил за запястье и спросил:
— Чью одежду ты носишь?
Е Юэшэнь заметил потрепанный край рукава и смутно припомнил вчерашние события.
— Это одежда Гуня, Пятого принца, — Е Юэшэнь просто снял одеяние. — Его вещи были совсем рваными; мне стало его жалко, поэтому я отдал ему свои.
Е Линшэнь схватил его за плечи, взгляд его стал серьезным и пугающим:
— И это действительно всё?
Под его ладонями ощущалось тепло, только что принесенное из-под одеяла, что заставило Е Линшэня подумать, что дело куда серьезнее.
— Конечно, это всё, — сказал Е Юэшэнь, не в силах вырваться и уныло глядя на него. — А что, по-твоему, это еще может быть?
— Третий брат, — обратился к нему Е Линшэнь. — Обычно нет ничего такого в том, что мужчины обмениваются верхней одеждой, но ты — другое дело, понимаешь?
В глазах Е Юэшэня вспыхнул гнев:
— Не понимаю.
— Хорошо, тогда твой второй брат тебе объяснит, — Е Линшэнь ущипнул его за лицо. — Обмен нижним бельем — это уловка между продажными юношами и их покровителями. Возможно, кто-то в академии и обменивается одеждой ради шутки, но ты слишком хорош собой; твой второй брат не зря предупреждал тебя не шутить с вонючими мужиками. Почему ты не учишься?
Е Юэшэнь только что снял рубаху, и ранний утренний холод заставил его вздрогнуть. Он на мгновение задумался:
— Я понял, что был неправ; такого больше не повторится.
Е Линшэнь отступил, небрежно подхватил чистую одежду с низкого столика и бросил на кровать, наблюдая, как младший брат тянется к ней, разворачивает и медленно одевается. Он подозревал, что отец выбил из его и без того не самого блестящего (хотя и мнившего себя мудрым) младшего брата последние остатки ума, превратив его в дурачка. Раньше Е Юэшэнь терпеть не мог нотаций. У него был свой набор принципов «правильного и неправильного», в которые он свято верил и не позволял никому оспаривать. Такое покорное извинение было столь же редким явлением, как солнце, встающее на севере; он никогда не мог себе такого представить.
После завтрака они сели в экипаж. С собой никого не взяли, Е Линшэнь сам правил повозкой. Он скатал полог, чтобы в любой момент иметь возможность обернуться и заговорить с Е Юэшэнем.
Е Юэшэню оставалось лишь плотно обхватить себя руками, сопротивляясь ветру, который врывался внутрь на скорости. Его раны не слишком беспокоили при ходьбе или лежа, но терпеть тряску экипажа было выше его сил. Вскоре Е Юэшэню стало так больно, что он не мог усидеть на месте.
Тем не менее, Е Линшэнь продолжал болтать, совершенно не смущенный тем, что его кража дани была раскрыта. Его приподнятое настроение лишь усиливало дурной настрой Е Юэшэня. Вчера он, прихрамывая, сопровождал Цзюньчжу в Императорский дворец, и она явно была там из-за дел Е Линшэня.
Когда он был сиротой, его это мало заботило, но в тот день, когда Е Юэшэнь впервые переселился, он вкусил плод семейной привязанности и не мог не чувствовать ревности. Ему стало стыдно и грустно из-за собственной мелочности, и в конце концов он не выдержал и выкрикнул:
— Я хочу выйти из повозки!
— Приехали, приехали, — отозвался Е Линшэнь, спрыгивая на землю и привязывая лошадь к большой иве. Он обернулся, протянул руку Е Юэшэню и удивленно спросил: — Ты почему плачешь?
— Я умираю от боли, — ответил Е Юэшэнь, глядя на него с обидой.
Мягкими словами Е Линшэнь выманил из экипажа младшего брата, который от тряски впал в состояние крайнего раздражения.
Место, куда они прибыли, оказалось поместьем в горном пригороде. Открытое пространство у подножия горы было заставлено деревянными стеллажами для сушки фруктов, которые сейчас были заполнены бататом, оставшимся с зимы. За стеллажами виднелось около десятка комнат, где жили работники, присматривавшие за поместьем.
Обида Е Юэшэня немного утихла, и он побрел по шелестящей траве. Ему хотелось осмотреть дома впереди, а также заглянуть на стеллажи с заготовками позади. Звук текущей воды неподалеку тоже манил его; любой признак жизни притягивал его внимание.
Е Линшэнь отвел его посмотреть дома и набрал немного подсушенного батата, чтобы тот перекусил. Управляющий поместьем вывел их двоих к самой воде. Е Линшэнь велел управляющему заниматься своими делами и не ходить за ними.
Подсушенный батат был мягким, тягучим и сладким. Е Юэшэнь стоял рядом, медленно его разжевывая и наблюдая, как Е Линшэнь закидывает в воду две удочки. Они уселись на маленькие скамеечки, причем сиденье Е Юэшэня было обито кроличьим мехом.
Е Линшэнь с удобством вытянул свои длинные ноги. Е Юэшэня рыбалка не интересовала; он просто застыл в прострации, глядя на водную гладь, а его мысли блуждали далеко. Он гадал, существует ли множество версий его самого, распределенных по разным эпохам или мирам. Если так, мог бы он снова «переключиться»? Казалось, его семья в этом месте любит его недостаточно сильно. Хотя он впервые почувствовал заботу и любовь, ему этого было мало. Ему не хватало глубоких эмоций и близких связей, и крупиц было недостаточно, чтобы заполнить пустоту в сердце. Ему было очень больно, и требовалось море любви, чтобы исцелиться.
Е Линшэнь спросил:
— О чем ты думаешь?
— Я гадаю, куда делся прежний Е Юэшэнь, — сказал он с легким чувством вины, боясь, что тот «Е Юэшэнь» просто исчез, как мыльный пузырь.
Е Линшэнь решил, что брат всё еще не может смириться с тем, что отец его побил, и рассмеялся:
— В нашей семье только ленивый не получает тумаков, ты постепенно привыкнешь.
«Привыкнуть к побоям», — Е Юэшэнь нахмурился, заподозрив, что место, куда он попал, вовсе не та новелла, которую он читал.
Е Линшэнь раз за разом вытягивал леску, с удовлетворением поглядывая на ведро:
— Я наловил целое ведро рыбы; может, на твоей удочке просто нет крючка, Старик Е?
Сам Е Юэшэнь уже сидел с трудом. Он мельком взглянул на Е Линшэня, не поворачивая головы, опустил веки, скользнул взглядом по ведру, а затем снова посмотрел на брата:
— Там даже половины ведра нет.
В его холодном тоне Е Линшэнь уловил тень презрения и расхохотался, уперев руки в бока. Он обернулся, чтобы снять очередную рыбу с крючка и отправить её в ведро. Рыба, не желая мириться с тем, что простор реки внезапно сузился до границ ведра, плеснула хвостом, разбрызгивая воду повсюду. Е Юэшэнь поспешно вскочил, утирая мокрые щеки рукой.
Е Линшэнь сказал:
— Вот почему оно никак не наполнится, видишь?
Е Юэшэнь не считал, что причина в этом, но не нашелся, что возразить.
— Идиот, — Е Линшэнь вскинул бровь.
В наступившей тишине Е Юэшэнь поджал губы, привычно терпя. По сравнению с теми гадостями, что он слышал за последние десять лет, «идиот» звучал практически как комплимент.
Е Юэшэнь медленно сделал шаг вперед, его глаза оставались чистыми, как лесное озеро, когда он посмотрел на брата.
— Ты что делаешь? — спросил Е Линшэнь.
Раздался всплеск — Е Линшэнь инстинктивно поднял руки, защищаясь от брызг. Ведро закачалось на воде и стало медленно дрейфовать по течению. Рыбы и не мечтали о таком повороте судьбы, уплывая прочь в этом «чуде жизни».
Е Юэшэнь развернулся и пошел прочь, оставив ошеломленного Е Линшэня позади. Спустя долгое время тот тихо хмыкнул.
Главными чертами Е Юэшэня были доброта и справедливость. То, что его баловали с детства, давало ему смелость отстаивать правду. Кроме того, он был прилежным учеником, следовавшим наставлениям учителей. Как всякий книжник, читавший труды мудрецов, он был мягок, вежлив и почтителен к старшим, хотя Е Линшэнь вечно его дразнил и раздражал. Но он всегда лишь серьезно пытался вразумить Е Линшэня, а когда понимал, что доводы не действуют, уходил под любым предлогом, стоило ему почуять, что брат снова намерен над ним подшутить.
Его младший брат сегодня был каким-то странным. Е Линшэнь быстро прошел несколько шагов, чтобы вернуть ведро, и принялся рыбачить на две удочки сразу.
За сушильными стеллажами возвышались горы. Е Юэшэнь заприметил узкий проход, прихватил еще пару штук батата и направился туда. За проходом открылись горные цепи, переходящие в невысокие холмы. Е Юэшэнь шел вверх и вниз по склонам, вдыхая свежий весенний воздух и созерцая пейзаж.
Склон постепенно становился круче, а в лесу всё чаще попадались лианы, колючки которых царапали кожу на руках. Несколько раз Е Юэшэнь едва не споткнулся. Он выровнялся, тяжело дыша, и прислонился к большому дереву, медленно вытягивая мелкие шипы, впившиеся в кожу. На месте каждого оставалась капля крови; собираясь вместе, они стекали по пальцам.
Закончив с этим, Е Юэшэнь облегченно вздохнул и решил возвращаться тем же путем. Едва он поднял голову, как услышал короткий, резкий свист чего-то, рассекающего воздух.
Острое чувство тревоги сковало его на мгновение, прежде чем он понял, что не может пошевелиться. Что-то зацепило его волосы. Первой мыслью было, что это какое-то живое существо: может, змея, свернувшаяся на ветке, вцепилась зубами в его волосы, а может, медведь забавляется, трогая его острой лапой.
Е Юэшэнь задрожал, напуганный собственной фантазией. Он услышал шаги впереди — тяжелые, как у крупного копытного животного: коровы, лошади или оленя. Густые лианы и ветви, скрывавшие обзор, раздвинулись, и перед ним предстал Гунь Сюньу верхом на коне. Держа лук в одной руке и поводья в другой, он взирал на него сверху вниз, источая пугающую ауру.
В тот момент, когда Е Юэшэнь узнал его, он вспомнил наказ Е Юаньшэня: «старайся максимально избегать Ци Вана и не оставайся с ним наедине». И еще слова Е Линшэня этим утром: «но ты — другое дело».
Гунь Сюньу молчал, долго и пристально глядя на него, и в его глазах постепенно проступало не поддающееся описанию выражение. В затянувшейся тишине по спине юноши пробежал холодок. Е Юэшэнь знал это чувство — признак крайнего напряжения и страха. Он чувствовал, как стягивается кожа.
Гунь Сюньу крепче перехватил поводья, стремя с одной стороны качнулось — знак того, что он собирается спешиться. Из зарослей неподалеку послышался шорох. Гунь Сюньу взглянул в ту сторону, и стремя замерло.
— Проклятье, Третий брат! Какой ублюдок тебя подстрелил... — заорал Е Линшэнь, подбегая к неподвижному брату. Но стоило ему миновать последнее пышное дерево, закрывавшее обзор, как его ругань оборвалась на полуслове.
Е Линшэнь замедлил шаг, молча подошел, выдернул стрелу, глубоко ушедшую в дерево, и подхватил ослабевшего от напряжения Е Юэшэня в свои объятия. Взгляд Е Юэшэня был пустым, заколка для волос съехала, пряди рассыпались в беспорядке — он выглядел растрепанным и жалким.
Он был по-настоящему напуган; он почти поверил, что Гунь Сюньу явился убить его. Мотив «принести в жертву небесам „белый лунный цвет“ принца, чтобы позволить тому отринуть чувства и взойти на трон», уже не казался ему невозможным.
Гунь Сюньу бросил тушку кролика с седла на землю и пояснил:
— Я никого не видел. Мои извинения.
Он слегка склонил голову в знак извинения, натянул поводья, намереваясь уехать.
Е Юэшэнь дрожал от пережитого страха, его голос звучал тихо и надломленно:
— Грубиян...
— Что ты сказал?
Конь, уже развернувшийся наполовину, замер под натяжением поводьев и повернул обратно. Гунь Сюньу снова посмотрел на Е Юэшэня.
http://bllate.org/book/15632/1427595
