Глава 42
— На колени? — Чжао-гэр отступил на несколько шагов, и на его губах заиграла едва заметная горькая усмешка. — И что, если ты упадешь в ноги, я сразу должен согласиться? Когда я сам стоял на коленях перед твоими родителями, когда разбивал лоб в кровь, умоляя их о пощаде — они хоть раз ответили мне согласием? А теперь ты хочешь встать на колени передо мной... Ма Вэнь, тебе не кажется это злой иронией?
Ма Вэнь, до этого прятавший взгляд, резко вскинул голову и уставился на него:
— Я...
— Ты и слова тогда не замолвил в мою защиту, — беспощадно перебил его Чжао-гэр.
— Прости... мне жаль, — спина Ма Вэня, еще мгновение назад прямая, под тяжестью этих обвинений ссутулилась еще сильнее.
Он тяжело перевел дыхание, словно собираясь с силами для последнего вопроса:
— Но что... что ты в нем нашел? Чем я хуже него?
Фан Цзычэнь, не считая смазливого лица, был гол как сокол: ни гроша за душой, ни клочка собственной земли в деревне, да и крышу над головой ему милостиво предоставил староста деревни. В деревне многие вовсю чесали языками, причитая, что бедняга Чжао-гэр лишь сменил одну огненную яму на другую, и судьба его — сплошная горечь.
Чжао-гэр крепко сжал кулаки. Гнев, холодный и колючий, отразился на его лице:
— Ты во всем хуже. Когда меня обижают или притесняют, он не стоит в стороне, безучастно наблюдая, как это делал ты. Он заступается за меня. Он не смотрит на меня свысока и не считает, что я ему чем-то обязан, а потому не позволяет себе помыкать мною. Он совсем не такой, как ты.
Ма Вэнь долго молчал, и лицо его становилось всё мрачнее. Наконец он глухо произнес:
— Тогда не вини меня.
***
— Ой-ой, а Ма Вэнь-то, оказывается, тот еще страдалец, — вполголоса прошептал Хэ Эргоу, наблюдая из-за кустов. — По мне, так у него с головой не всё ладно. Чжао-гэр, конечно, хорош собой, но он уже столько времени живет с Фан Цзычэнем... Ясно же, что они там не просто в бирюльки играли. Будь я на его месте, в жизнь бы такую не взял. С его-то деньгами можно найти девицу — нежную, ароматную. Чем не лучше гэра? А он тут на колени падает... Тьфу, позорище, достоинство растерял.
Лю-паршивец, у которого до сих пор всё ныло при одном упоминании Фан Цзычэня, энтузиазма товарища не разделял:
— Заткнулся бы ты. Если Фан Цзычэнь прознает — костей в лечебнице не соберешь. Не говори потом, что я тебя не...
Слово «предупреждал» застряло у него в горле, когда Хэ Эргоу издал испуганный вскрик.
— Вот же ж... — пальцы Эргоу мелко задрожали.
Лю-паршивец проследил за его взглядом. Ма Вэнь стоял, прижимая руку к окровавленному предплечью; лицо его было белее полотна, а между пальцев на землю густо капала алая кровь.
Чжао-гэр застыл напротив с ледяным взором, сжимая в руках серп, лезвие которого было запачкано красным. Лю-паршивец пропустил само начало стычки, но Хэ Эргоу видел всё:
— Этот идиот Ма Вэнь... он попытался затащить Чжао-гэра в заросли, ну тот его и полоснул.
Ударил мгновенно, ни секунды не колеблясь.
Обычно мужчины любят риск и азарт, бросая вызов невозможному. Раньше Хэ Эргоу казалось, что Чжао-гэр с его огромными глазами выглядит чертовски задорно, когда злится. Стоило гэру метнуть в него гневный взгляд, как в груди у Эргоу становилось жарко. Сейчас же жар куда-то испарился, зато ноги стали ватными.
Он вспомнил, как когда-то, завидев возвращавшегося с поля Чжао-гэра, преградил ему путь, пытаясь приударить. Тот тогда до белизны в костяшках сжимал рукоять мотыги. Тогда Эргоу подумал, что парень просто напуган и ищет в инструменте опору. Теперь же, воочию узрев эту кровавую сцену, он понял: если бы он тогда перешел от слов к делу, эта мотыга наверняка размозжила бы ему череп.
«Батюшки светы...»
Чем больше он об этом думал, тем сильнее становился страх. Теперь ему было уже не до зрелищ.
— Уходим... скорее!
Когда то, что ты жаждешь получить, слишком долго остается недоступным, желание превращается в болезненную одержимость. В душе Ма Вэня что-то надломилось. Если мольбы не действуют — остается только сила. То, что он не может получить, должно быть разрушено. Эта злоба накатила внезапно, и совладать с ней было невозможно.
Взгляд Чжао-гэра оставался ледяным:
— Твои родители, твои дядья... вся семья Ма — одного поля ягоды. Раньше говорили: «каков корень, таков и плод», я не верил, но теперь вижу — ты и впрямь их достойное порождение.
***
Чжао-гэр вернулся домой с полной корзиной побегов. Немного передохнув, он встретил Чжоу-гэра, который привел Гуай-цзая.
— Зачем же так много набрал? — удивился Чжоу-гэр. — Неужели дома овощи кончились?
— Нет, просто мой муж очень их любит. — Заметив в руках друга корзинку с чесночными стрелками и капустой, юноша спросил: — Ты только что с поля?
— Ага! Только к дому подошли, как Гуай-цзай запросился обратно. Решил вот по пути тебе гостинцев занести. — Чжоу-гэр замялся, не зная, как подступиться к важному разговору, и хозяин дома сам пришел ему на помощь: — Что-то случилось?
Всё же они дружили много лет. Гость решился:
— Гуай-цзай обмолвился... твой ханьцзы учит вас грамоте?
Чжао-гэр улыбнулся, сразу всё поняв:
— Угу. Пусть Лю-лю приходит, когда будет время. Послушный малыш делает успехи, они каждый день занимаются по часу, так что Лю-лю может учиться вместе с ним.
Лицо Чжоу-гэра так и просияло. Он не ждал, что сын станет ученым мужем вроде Фан Цзычэня, но если тот выучит хоть несколько иероглифов, то не повторит их судьбу — не будет всю жизнь гнуть спину в поле, оставаясь при этом голодным.
Гуай-цзаю не сиделось на месте, и он решил накопать червей. Утром куры в семье Чжоу наелись от пуза, а здешние несушки наверняка были голодны. Мальчик не стал убегать далеко: вооружившись палочкой, он устроился на меже прямо напротив ворот.
Рядом стояла маленькая бамбуковая трубка, заботливо приготовленная для него отцом. Спустя некоторое время старательного копания трубка заполнилась почти наполовину: почва здесь была жирная и рыхлая, а черви попадались просто огромные.
Фан Цзычэнь еще издали завидел сына, который, задрав зад, усердно копался в земле, словно дворовый пес, роющий нору. Одна особенно жирная особь показала голову и уже собиралась нырнуть обратно, но Гуай-цзай ловко перехватил её.
Мужчина подошел ближе:
— Гуай-цзай!
— Отец! — Малыш, словно выпущенная ракета, бросился к нему. Фан Цзычэнь присел, подхватывая сына: — Чем это ты занят?
— Копаю червячков, покормить курочек, — гордо ответил Послушный малыш, всё еще сжимая в кулачке того самого жирного червяка.
— Что-что?
Малыш приподнял руку, демонстрируя добычу.
Отец улыбнулся было, но, присмотревшись, вмиг застыл. Улыбка сползла с его лица, а в животе всё сжалось — он едва не лишился чувств от ужаса.
Червяк в воздухе извивался, то растягиваясь, то сжимаясь; влажный, скользкий и липкий, он слепо тыкался в разные стороны. У Фан Цзычэня волосы на затылке встали дыбом, а в голове на миг помутилось.
Он попятился, дрожащим голосом выдавливая:
— Выброси... немедленно выброси это! Скорее!
Гуай-цзай захлопал глазками: то посмотрит на отца, то на червяка. После нескольких таких кругов он, кажется, что-то сообразил.
На его лице расплылась лукавая улыбка:
— Червячный воин, трансформация! Червячный Ультрамен идет сражаться с монстром!
Чжао-гэр сидел во дворе, чистя побеги, когда мимо него пронесся черный вихрь, а затем дверь дома с грохотом захлопнулась. Он оторопел. В ту же секунду к дверям подбежал Гуай-цзай, размахивая своей добычей.
— Червячный Ультрамен здесь! Монстр, тебе не скрыться!
Он подбежал к порогу и затарабанил по двери кулачком:
— Монстр, открывай скорее!
Фан Цзычэнь, словно несправедливо осужденный, вцепился в оконную решетку и взмолился:
— Выброси его, прошу!
Гуай-цзай устроился под окном:
— Отец, открывай.
— И не подумаю! — Фан Цзычэнь сверкнул глазами, едва не скрежеща зубами от досады. — Живо выброси эту гадость!
Гуай-цзай надул губки:
— Но Червячный Ультрамен еще не победил монстра.
— Нет никакого Червячного Ультрамена! Есть только Дига и Зеро!
Малыш легонько сжал червяка:
— Он только что превратился. Теперь он — Червячный Ультрамен. И он должен победить монстра!
Чжао-гэр наконец понял, в чем дело, и прыснул со смеху. Фан Цзычэнь обиженно зыркнул на него:
— Тебе весело? Гляди, сын мне на голову сел!
Его супруг лишь продолжал смеяться, и в его глазах не было ни капли сочувствия. Поделом ему! Обычно глава семьи сам любил прикидываться монстром, завывая на весь двор, или изображал зомби: кривил шею, подворачивал руки и с дикими воплями гонялся за сыном. Теперь малыш взял реванш, и делал это с упоением!
Фан Цзычэнь попытался схитрить:
— Сегодня монстров нет. Есть только нечисть, и в твоих руках — Червячный Оборотень!
— Ой! — Гуай-цзай склонил голову набок. — И что же делать?
Ультрамены ведь сражаются с монстрами, а против оборотней они бессильны. Фан Цзычэнь, боясь даже взглянуть на сына, поспешно перевел взор на Чжао-гэра и подсказал:
— Иди к Небесной Курице! Червячные оборотни больше всего боятся Небесных Куриц.
Гуай-цзай еще колебался, но папа легонько шлепнул его:
— Иди-иди, хватит озорничать. Поможешь мне потом развести огонь, а я поджарю тебе мяса.
Против мяса аргументов не нашлось. Малыш кивнул:
— Хорошо!
Мужчина с облегчением выдохнул. Его супруг и представить не мог, что этот сильный человек до смерти боится подобных тварей.
— Можешь выходить.
Фан Цзычэнь, опираясь о стену, выбрался наружу и обессиленно опустился на ступеньку:
— Матушка родная, у меня аж ноги подкашиваются.
— Неужели так страшно? — Чжао-гэр присел рядом и принялся разминать ему ноги. — Он же не кусается.
Гэр всю жизнь работал на земле, и для него в этом не было ничего особенного. Почувствовав приятное тепло в мышцах, Фан Цзычэнь немного пришел в себя:
— Пусть не кусается, но я просто не выношу эту дрянь. Вид этих скользких тварей вызывает у меня тошноту.
Услышав шум на заднем дворе, он добавил:
— Больше не корми кур этой гадостью, а то я потом и яиц в рот не возьму.
Чжао-гэр усмехнулся:
— Но в прошлый раз ты ел и нахваливал, говорил, как вкусно.
С тех пор как староста деревни подарил им эту курицу, Послушный малыш исправно снабжал её червями, и птица заметно округлилась.
— ...
Неужели он так быстро попался на слове? Пытаясь сохранить лицо, он пробормотал:
— Когда это я такое говорил? Ты наверняка что-то путаешь.
— И не надейся отвертеться, — поддразнил его муж. — Ты ведь у нас Фан Цзычэнь, а не Фан-паршивец.
— ...
Что за день такой? Сначала сын, теперь супруг — все так и норовят на нем потоптаться. Где же уважение к главе семьи?
Побеги еще не были очищены, к тому же их нельзя было есть сразу — нужно было сначала отварить и вымочить в воде, чтобы ушла горечь. Фан Цзычэнь, который мог есть это блюдо днями напролет, немного расстроился:
— И что же у нас тогда на ужин?
— Чжоу-гэр принес овощей, — ответил Чжао-гэр.
Жизнь в деревне имела свои сложности: в летний зной продукты портились мгновенно. Вчера Фан Цзычэнь принес из города цзинь свиной грудинки; Чжао-гэр половину сразу пустил в дело, а остальное обжарил до полуготовности и залил жиром в горшке — так мясо могло храниться долго.
http://bllate.org/book/15357/1427531
Готово:
