Между ними оставалось совсем мало расстояния. Сяо Чие пристально наблюдал за Шэнь Цзэчуанем, его взгляд скользнул от его бровей к губам, пока он хрипло произносил:
— Я так сильно тебя люблю.
По телу Шэнь Цзэчуаня пробежала дрожь — это была дрожь поражения. Он был подобен пойманной ночной тьме в тусклом свете, всепроникающей тьме, что всё равно опутает Сяо Чие. Хватка была слишком тесной, настолько, что всё, что таилось в его глазах, было полностью обнажено перед Сяо Чие.
Сяо Чие вплотную подошёл к нему — едва не коснувшись губами. В этом почти-поцелуе он зло и с жестокостью прошептал:
— Я так тебя люблю.
Шэнь Цзэчуаню казалось, что его вот-вот уничтожат слова Сяо Чие; эта фраза раз за разом добивала его. Он не мог сохранить и толики притворства, и то, что осталось от «Шэнь Цзэчуаня», лежало полностью обнажённым перед Сяо Чие. Это была та его сторона, на которую он сам не мог заставить себя взглянуть. Всё, что было связано с лицемерием, обманом и враждебностью, смывалось приливными волнами желания.
Шэнь Цзэчуань тяжело дышал.
Слово «любовь» означало полную самоотдачу.
Прикосновения Сяо Чие доводили Шэнь Цзэчуаня до влажного блеска в глазах. Чувство наполненности захлёстывало тело Шэнь Цзэчуаня, прижатого к краю стола, заставляя его тихо вскрикивать, в то время как он безоглядно цеплялся за тепло Сяо Чие.
Сяо Чие удерживал оба запястья Шэнь Цзэчуаня. Линия от изгиба его талии напоминала полумесяц. Он использовал преимущество своего роста, чтобы прижаться к этому сияющему изяществу, входя и выходя с подавляющей силой. Словно он хотел вбить слова «я так тебя люблю» в тело Шэнь Цзэчуаня, а затем выжечь их глубоко в костях.
Нефритовая серёжка была отполирована до водянистого блеска.
Снаружи у военной палатки ещё были слышны звуки патрульного отряда, чей-то разговор неподалёку и завывания ветра. Но всё это принадлежало другому миру; ничто из этого не принадлежало Шэнь Цзэчуаню. Он слышал только, как стол сдвинулся с места, кульминацию их соития и сердцебиение Сяо Чие.
С каждым движением вбивая в него слова «я так тебя люблю».
Это было больше, чем Шэнь Цзэчуань мог вынести — он больше не сдерживал себя, вот-вот готов был излиться, неважно, голосом или чем-то иным. Его била дрожь; он едва держался на ногах. В предельной, сорванной тишине он протянул палец, и, оставаясь скованным, осторожно зацепил край одежды Сяо Чие.
Этот жест — один-единственный крючок — сделал сердце Сяо Чие неожиданно мягким.
Сяо Чие поцеловал Шэнь Цзэчуаня в заднюю часть шеи — словно бережно удерживая его губами. Он был таким яростным и в то же время неожиданно нежным. Шэнь Цзэчуань откинулся назад, опираясь на Сяо Чие; они прижались друг к другу так тесно, что от груди и дальше — всё между ними оказалось соединено.
В изгибе талии проступила красивая линия — словно натянутая струна.
Сяо Чие ослабил хватку, но Шэнь Цзэчуань отказался от попыток ухватиться за край стола. Ни на что в этом мире нельзя было положиться, кроме Сяо Чие. Сяо Чие что-то прошептал на ухо Шэнь Цзэчуаню; словно подстрекая его и одновременно осыпая похвалами.
Шэнь Цзэчуань был тем самым нефритом.
Сяо Чие целовал его.
Капельки влаги скатывались из уголков глаз Шэнь Цзэчуаня; он закрыл глаза, влажные от слёз, и, собрав всё своё самообладание, позвал тихим, дрожащим голосом:
— А-Е.
Сяо Чие уткнулся лицом в шею Шэнь Цзэчуаня; он был опьянён, целый день дразнимый этим злодеем, который называл его этим именем, когда хотел, и каждое его слово было приглашением. Он медлил, будто пробуждаясь от дремоты, и естественно отозвался:
— Мм?
— Цэань, — Шэнь Цзэчуань повернул голову к Сяо Чие, их дыхание смешалось. Почти по-детски невинно произнёс он, словно младенец, учащийся говорить: — как же... я... тебя... люблю.
Сяо Чие выпустил талию Шэнь Цзэчуаня из рук. Во рту пересохло, пока он с трудом высвобождался. Он быстро подхватил своего Ланьчжоу и, сделав несколько шагов, донёс его до края походной кровати, где перевернул.
Сяо Чие поднял руки Шэнь Цзэчуаня и глубоко поцеловал его. Им нужно было делать это лицом к лицу, чтобы впитать в себя глазами самые неприглядные и самые красивые черты друг друга. Сяо Чие отодвинул влажные волосы Шэнь Цзэчуаня. Даже их несовершенства соответствовали друг другу. Всё отвратительное, эксцентричное и даже жестокое в них не могло создать пропасть между ними.
Они тайно предавались нежности, отдаваясь своим желаниям вволю.
Под завывания ветра на поле боя их тела были покрыты потом.
◈ ◈ ◈
В начале четверти часа Мао* Сяо Чие понёс Шэнь Цзэчуаня на спине, направляясь к покрытым инеем степям.
П.п.: 卯时 [mǎo shí] — древнекитайская единица времени, соответствующая периоду с 5:00 до 7:00 утра.
— Как давно это было, — Шэнь Цзэчуань подобрал меховой воротник и уткнулся в спину Сяо Чие и приглушённо сказал: — Беги.
— Хочешь меня до смерти загнать? — Сяо Чие слегка встряхнул его.
Шэнь Цзэчуань пальцами ухватил маленькую косичку, скрытую под воротником Сяо Чие, и сказал:
— Я устал.
Было ещё рано, восточные горные хребты закрывали часть обзора. Оба мужчины укрылись под одним плащом, спасаясь от сильного ветра. Ещё до рассвета они уже покинули лагерь Шайи. К северу находилась маленькая дозорная вышка, давно заброшенная, именно туда и направлялся Сяо Чие.
Они, прижавшись друг к другу под накидкой, сидели на старой вышке, обратившись лицом к востоку, и ждали восхода солнца.
— Я думал, ты пришёл свататься, — Сяо Чие переместил голову Шэнь Цзэчуаня, склонившуюся набок, на своё плечо. — Я уже состарился, пока жду.
Шэнь Цзэчуань был чувствителен к холоду, а ветер дул сильно. Он высунул полпальца, приподнял ткань и юркнул внутрь, желая целиком зарыться в объятия Сяо Чие, чтобы укрыться от ветра.
— Я приду снова, когда тебе будет восемьдесят, — сказал Шэнь Цзэчуань. — К тому времени твой отец уже не сможет меня убить.
Сяо Чие упёрся подбородком в макушку Шэнь Цзэчуаня, отделённую от него лишь накидкой.
— По крайней мере, ты Глава Префектуры, так что у тебя должна быть смелость для побега. — Он подумал и продолжил: — Старик тебя очень ценит.
Шэнь Цзэчуань хотел создать лёгкую кавалерию убийц - но действительно ли он собирался держать его лишь вдоль реки Чаши? Такому отряду требовалась нечеловеческая самодисциплина, потому что использовать их было слишком удобно. Сколько времени понадобилось бы Шэнь Цзэчуаню, чтобы подготовить такой отряд? Если бы он приложил все усилия и преуспел, проблема возвращала бы их к началу — мог ли этот отряд продолжать оставаться вдоль реки Чаши? И правда ли Шэнь Цзэчуань хотел использовать их только там? Это было лезвие, убивающее без разбора. В нём была тьма, отражавшая другую сторону Шэнь Цзэчуаня.
Если бы у него не было Сяо Чие.
Сяо Чие немного оттянул накидку, приоткрыв Шэнь Цзэчуаня, и сказал:
— Вот и оно.
Шэнь Цзэчуань, выглядывая одними глазами, посмотрел на восток. Сяо Чие взял его за подбородок.
На горизонте клубились густые тучи, ветер свирепствовал над мрачной землёй и небом. Затем из промежутков в облаках прорвались золотые лучи, подобные нескольким световым стрелам, пронизывающим их слои. Солнце, казавшееся несущим огромную тяжесть, вырвалось из волн облаков, разбивая парящие облака в пену, величественно поднимаясь во всей своей красе. Безграничные степи мгновенно озарились, воспламеняя тонкий иней, так что он заискрился, устилая землю. Засохшая трава блеснула, подобно последнему отблеску света, а до ушей отчётливо донёсся перекатистый, приглушённый шум, как дальний прибой.
— Сяо Цэань, — Шэнь Цзэчуань необъяснимо позвал.
Сяо Чие ткнул его в щёку.
Шэнь Цзэчуань ухватил его палец, обнажая красноту на запястьях. Казалось, он о чём-то размышлял.
Золотые волны сияющих лучей разлились по небу, и вскоре синева распространилась, словно тушь на рисовой* бумаге, закрашивая весь небосвод над их головами. Величественные заснеженные пики гор Хунъянь высились над вершинами облаков, где парили с криками кречеты. Золотистый оттенок омывал Шэнь Цзэчуаня и Сяо Чие на ветру.
Поток ветра был так стремителен, что у Шэнь Цзэчуаня возникла иллюзия, будто его вот-вот унесёт.
Но Сяо Чие был подобен устойчивой скале, прикрывая его со спины, и он постепенно двинулся, чтобы в ответ схватить его руки.
— Можешь поступать, как велит тебе сердце, — Сяо Чие прошептал ему на ухо. — Пока я здесь, ты никогда не падёшь.
П.п.: 宣纸 [xuānzhǐ] — традиционная китайская бумага, появившаяся в Древнем Китае и применявшаяся для письма и живописи. Отличается мягкостью и тонкой текстурой, что делает её особенно подходящей для передачи выразительности каллиграфии и китайской живописи.
http://bllate.org/book/15257/1352239
