Глава 1. Возрождение
— Ло Дунлу, тварь ты эдакая! Даже не думай, что будешь жить припеваючи, а сына мне спихнёшь! Это твой выродок, понял?! Он мне не нужен!
Визгливый, режущий слух голос Хань Пинпин впился в дощатые стены дома, просочился в смежную комнату и выдернул из лихорадочной дрёмы того, о ком шла речь.
Жар отступил, но тело ломило так, словно его переехал гусеничный трактор. Ло Сяо медленно разлепил веки. Первая мысль — оглушающая, невозможная. Он узнал свою прежнюю комнату. Низкий потолок с облупившейся побелкой, старый деревянный шкаф, пахнущий нафталином, и занавеска в блеклый цветочек на единственном окне. Он узнал всё, включая пронзительные крики за стеной — звуки, знакомые и чужие одновременно.
Вслед за женским визгом громыхнул мужской бас, заставив задрожать тонкую перегородку.
— Заткнись, Хань Пинпин! Какого чёрта ты мне тут устраиваешь? Да, он мой сын, а ты его что, не из своей утробы вытолкнула? С какой стати он тебе не нужен?! — Ло Дунлу не уступал. Отдай он сына бывшей жене, и можно было бы вздохнуть спокойно. Забери он его к себе — и нынешняя супруга съест его с потрохами.
Хань Пинпин, впрочем, оказалась в зеркальной ситуации: притащи она сына в свой новый дом, и о спокойной жизни можно забыть. В этот миг бывшие супруги, ненавидящие друг друга до скрежета зубов, ощутили редкое единодушие — как жаль, что старик Ло, который мог бы взять мальчишку на себя, так не вовремя помер.
И ведь как глупо помер! Поскользнулся, упал и всё. Вот если бы его машина сбила, тогда можно было бы отсудить кругленькую сумму. А так — никакой компенсации. Остался от старика только этот дом. Звучит красиво — «дом в пригороде», а на деле — обычный деревенский двор с черепичной крышей, развалюха.
— Меня не волнует! — взревела Хань Пинпин. — Мы давно в разводе! У него фамилия Ло, как и у тебя, а не Хань, как у меня! Не смей вешать этот хомут мне на шею!
Её душила обида. Она уже успела снова выйти замуж, переехала в соседний уезд, бывший муженёк тоже пристроился где-то в другом городе. И вот, стоило свёкру отдать богу душу, как этот ублюдок тут же вспомнил о ней. Ребёнок, видите ли, стал обузой, и теперь он угрозами затащил её сюда, чтобы решить, кому эту обузу спихнуть. Не знала бы она, насколько Ло Дунлу приставуч и мстителен, ни за что бы не вернулась. Едва избавилась от него, а он теперь пытается всучить ей сына? Не выйдет! Не то что дверь, даже форточку для такого варианта не откроет!
Они продолжали собачиться, не в силах прийти к согласию, а в соседней комнате по лицу Ло Сяо беззвучно текли слёзы.
Он вернулся. Вернулся в то время, когда ещё не стал одноглазым калекой. Но уже в то время, когда деда засыпали сырой землёй.
Прошлая жизнь навалилась разом, погребая под собой. После похорон деда его свалила горячка. Он лежал пластом, ничего не соображая, безучастный ко всему на свете. Организм чудом выкарабкался сам, без всякой помощи. А за стеной двое — его родной отец и родная мать — делили его, словно ненужную вещь, пинали, как футбольный мяч. Им было плевать, в жару он или при смерти. Их волновало лишь одно: кому достанется этот мяч.
Если бы… если бы он вернулся хоть немного раньше… может, дедушка был бы жив?
Острая, как игла, мысль пронзила сердце. Слёзы хлынули из глаз, обжигая щёки.
За стеной перепалка внезапно стихла.
Ло Сяо понял — они приняли решение. И теперь настал его черёд.
Он сел на кровати, превозмогая тупую боль во всём теле. Каждый мускул протестовал. Первым делом, с трудом спустив ноги на холодный пол, он пошатываясь подошёл к шкафу и выдвинул скрипучий ящик.
Повезло. Среди всякого хлама нашлась пачка таблеток от простуды.
Не ища воды, Ло Сяо выдавил несколько штук и закинул в рот. Таблетки прилипли к пересохшему горлу, и едкая, всепроникающая горечь расползлась по языку, вызывая рвотный позыв. Он с усилием сглотнул, проталкивая лекарство внутрь. Горечь осталась, но вместе с ней пришло странное облегчение. Может, самовнушение, а может, таблетки и впрямь начали действовать, но ему показалось, что туман в голове начал рассеиваться.
Не переодеваясь, в той же липкой от пота, мятой одежде, он открыл дверь и вышел.
Тихий скрип петель заставил бывших супругов, сверливших друг друга взглядами, разом обернуться.
— Я всё слышал, — голос Ло Сяо был хриплым и надтреснутым. — Мне уже пятнадцать. Года два-три, и исполнится восемнадцать. Мне не нужен опекун. Я прописан здесь, с дедушкой. Теперь, когда его нет, я — хозяин дома. У вас обоих новые семьи. Я всё понимаю и не буду вам мешать.
Он ни разу не назвал их «папой» или «мамой», но ни Ло Дунлу, ни Хань Пинпин этого даже не заметили. Их сознание зацепилось за главную, спасительную мысль: он не пойдёт ни к одному из них.
— Сяо Сяо, ты… ты правда так думаешь? — осторожно уточнил Ло Дунлу.
— Да. Я справлюсь один. Я знаю, что в ваших новых семьях я буду чужим. Не хочу никому навязываться и быть помехой. У меня ничего не осталось. Дедушки больше нет. Только этот старый дом, который он оставил… это всё, что у меня есть. Это мой дом. Живите своей жизнью. Если вы будете счастливы и не будете ссориться из-за меня, это будет лучше всего.
Ло Сяо вложил в свой голос всю ту детскую тоску и показную зрелость, на какую был способен. Он смотрел на них с затаённой надеждой, словно ребёнок, жаждущий похвалы за своё самопожертвование. Взгляд его говорил: «Со мной всё будет в порядке, лишь бы у вас всё было хорошо».
И это сработало. В чёрствых душах бывших супругов на краткий, ничтожный миг шевельнулось нечто, похожее на родительскую любовь — тонкое, как паутинка, и такое же непрочное.
Поэтому, когда всё было кончено, Ло Сяо стоял с документом на дом, переписанным на его имя, и сжимал в руке две тысячи юаней, которые сунула ему мать. Он молча смотрел, как они уходят.
Они уходили поспешно, не оглядываясь, словно боялись, что он передумает и окликнет их. Небо ещё даже не начало темнеть, а двор уже опустел.
Ло Сяо прислонился к грубому косяку ворот, и кривая, холодная усмешка тронула его губы. Их удаляющиеся спины расплывались в вечерних сумерках.
В прошлой жизни он, одурманенный болезнью, так и не встал с кровати. Он не участвовал в их споре. Они просто разошлись, бросив ему на тумбочку по несколько сотен юаней — подачку на выживание. Дом, разумеется, остался за отцом, как за единственным наследником. А когда через несколько лет здесь началась застройка и снос, его просто вышвырнули на улицу.
Теперь всё иначе. Он вернулся. И одна хорошо разыгранная сцена изменила всё.
Ло Дунлу, чтобы не платить алименты, с радостью ухватился за идею отдать дом. Он даже пафосно заявил, что раз уж Ло Сяо теперь глава их ветви семьи Ло, то и дом по праву его. А затем, прикрываясь этим «щедрым» жестом, надавил на Хань Пинпин, заставив её раскошелиться. В итоге — свидетельство о собственности в кармане Ло Сяо, а в придачу к нему денег больше, чем они оба дали ему в прошлой жизни.
Он знал, что эти две тысячи — последнее, что он от них получит. Но принял их без малейших угрызений совести. Они дали ему жизнь, а значит, были обязаны его содержать.
Когда силуэты родителей окончательно растворились вдали, Ло Сяо вернулся во двор и наглухо запер ворота изнутри. Он вошёл в дом. В главной комнате, на почётном месте, стояла фотография деда в чёрной рамке. Нос защипало.
Единственный снимок, что остался. И на нём этот суровый старикан был таким же, как в жизни — серьёзный, со сжатыми губами.
Ло Сяо больше не сдерживался. Он позволил себе рухнуть. Схватив фотографию, он прижал её к груди, и из горла вырвался первый судорожный всхлип, за которым последовал отчаянный, душераздирающий плач. Он рыдал, захлёбываясь слезами и болью, выкрикивая в пустоту всё, что накопилось за две жизни.
Снаружи, пройди кто мимо, услышал бы эти звуки — в них было столько горя, что сердце сжалось бы от жалости.
Но дом стоял на отшибе, на приличном расстоянии от остальной деревни. Вокруг — ни души. Плач Ло Сяо тонул в тишине осиротевшего дома, и никто не мог его услышать. Родственников у них не было, а соседи не спешили заглядывать — в дом, где недавно был покойник, старались без нужды не ходить. Людей похоронили, все дела сделали, а что там дальше — это уже забота семьи.
Никто не пришёл. Никто не нарушил его одиночества.
http://bllate.org/book/15175/1342977
