Глубокой ночью родовой храм в усадьбе Даньтай рухнул.
Все проснулись и повыскакивали наружу, чтобы разузнать, в чем дело.
Чжан Цюэ, узнав о происшествии с храмом от Владыки дворца Юймин, сжимая в руке шестопер, стремглав бросился туда.
«Неужто ведомству Усмирения Бедствий так везет? Неужели накануне расформирования им действительно подвернулось Великое Бедствие?»
Впрочем, как выяснилось, Чжан Цюэ зря беспокоился. Юй Цинцзянь и Цзо Цзи, полные боевого задора, уже мчались к храму усадьбы Даньтай, готовясь к масштабной схватке. Но едва они прибыли, как увидели, что храм уже превратился в груду развалин. Поскольку храм был построен у самого озера, обломки съехали в глубокие воды, и виден был лишь кончик крыши.
Воды озера сообщались со множеством протоков и напрямую соединялись с городским рвом. Если этот злобный дух был связан с водой и устремится по течению, то в мгновение ока он сможет покинуть город.
Юй Цинцзянь: «…»
«Проклятье».
Чжан Цюэ нахмурился.
— Еще раньше мне казалось, что в усадьбе Даньтай как-то уж слишком много воды. Как видно, тут и вправду кроется какая-то хитрость. Ты с Цзо Цзи иди к Даньтай Цуну, — быстро сказал он. — А я проверю, правда ли у Юань шао-чжу убывают гундэ.
Юй Цинцзянь бросил на него взгляд и подмигнул Цзо Цзи. Та кивнула и ушла, волоча за собой огромный меч.
У Чжан Цюэ дернулось веко.
— И ты спокоен, отпуская ее одну к Даньтай Цуну?
— Я не спокоен, отпуская тебя одного к Юань Дуаню, — ответил Юй Цинцзянь.
Чжан Цюэ на миг застыл, и в нем едва не воскресло было их зыбкое чувство товарищества по службе.
— Юй Цзи…
— По Юань Дуаню с первого взгляда видно, что он не робкого десятка, — безжалостно продолжил Юй Цинцзянь. — Говорят, он питает отвращение к столице Ю. А наш Чжан-чжансы косноязычен. Боюсь, тебя даже на порог не пустят, а сразу заткнут, что называется, в двух шагах от входа.
Чжан Цюэ: «…»
«К черту это товарищество по службе».
— Почему тогда не ты идешь к Юань Дуаню, а я с Цзо Цзи — к Даньтай Цуну? — спросил он.
Юй Цинцзянь нахмурился, считая вопрос праздным.
— Я, естественно, боюсь получить по шее. Разве ты видел, чтобы я когда-нибудь в одиночку ходил дразнить и оскорблять людей в Совет Девяти Ведомств или выпрашивать деньги у Лоу Цзиньюя?
Чжан Цюэ: «…»
Ну что ж, отлично. Все ведомство Усмирения Бедствий состоит из мастеров, знающих, когда проявить стойкость, а когда — гибкость.
Достигнув соглашения по принципу «один насмехается, другой атакует», они отправились на поиски Юань шао-чжу. Как и предсказывал Юй Цинцзянь, как только они приблизились, даос, охранявший вход, тут же обнажил меч и холодно стал их прогонять:
— Люди из столицы Ю, немедленно удалитесь.
Чжан Цюэ лучше всех умел сначала проявить вежливость, а потом применить силу. Он учтиво сказал:
— Чжансы ведомства Наказаний. Мне необходимо обсудить с Юань шао-чжу дело, касающееся родового храма усадьбы Даньтай. Прошу доложить.
Юй Цинцзянь, стоя сзади со скрещенными на груди руками, так выразительно закатил глаза на своей привлекательной физиономии, будто выругался вслух.
Даос окинул их взглядом.
— Какой еще храм? Впервые слышу. Шао-чжу не желает видеть людей из столицы Ю. Если не уйдете сию же минуту, не пеняйте на мою неучтивость.
Юй Цинцзянь сказал:
— Ой-ой-ой.
Услышав эту интонацию и это «ой-ой-ой», Чжан Цюэ понял, что сейчас Юй Цинцзянь приступит к оскорблениям, и молча отступил в сторону.
— У Юань шао-чжу ныне всего лишь ступень формирования Золотого Ядра, верно? Я умер слишком давно и забыл, какова продолжительность жизни на этой ступени… — Юй Цинцзянь с наигранной почтительностью обратился к главе Чжану и, получив ответ, усмехнулся. — Шестьсот лет? А я-то думал, Юань шао-чжу сравнится с черепахой и проживет шесть тысяч лет! Но если уж он вот-вот наполовину скроется в желтой земле и через несколько лет все равно отправится в столицу Ю на перерождение, то к чему ему так брезговать ею?
Даос холодно возразил:
— Ты смеешь насылать проклятья на нашего шао-чжу?
— Ничего подобного, я его просто оскорбляю. Да и рождение, старость, болезнь и смерть — какое же это проклятье? Ни разу не видел, чтобы человека убивали, а он потом винил столицу Ю за то, что она забрала его душу и не дала жить. Глупец, путающий причину и следствие, у тебя зад и голова местами поменялись? — Юй Цинцзянь снова протянул: — Ой-ой-ой… Мы из столицы Ю пришли из добрых побуждений спасти жизнь Юань шао-чжу, а тут такой недалекий тип, как ты, гонит нас прочь? Что ж, ладно. Когда с вашим шао-чжу что-то случится, вся ответственность ляжет на тебя одного.
Даоса приперли к стенке, и его лицо мгновенно потемнело.
Чжан Цюэ тоже умел вполне сносно говорить «ой-ой-ой», но обычно, не выдержав и пары таких «ой-ой-ой», он уже рвался в драку. Наблюдая за тем, как Юй Цинцзянь трех слов не скажет, а уже так прижмет человека так, что тот глаза закатывает, глава Чжан был потрясен.
Даос уставился на них, а затем нехотя произнес:
— Обождите немного.
Юй Цинцзянь взглянул на непроглядную ночную черноту и щелкнул пальцами. На его ладони возникла формация призванного духа, и золотая точка привязки завращалась вокруг его кончиков пальцев. По мере того как золотые нити поднимались в воздух, стало отчетливо видно, как бесчисленные черные нити, извиваясь, взмывают ввысь и, словно рыболовные лески, уходят в воды озера со всех сторон.
Юй Цинцзянь нахмурился.
Как он и предполагал, гундэ Юань Дуаня непрерывно поглощалось Великим Бедствием, скрывающимся в воде. Даже если у предков из башни Уюйлоу и был изначально огромный запас гундэ, такие потери ему не выдержать.
Пока он так размышлял, даос вернулся:
— Шао-чжу уже отправился на покой. Прошу вас, дажэни, прийти на рассвете.
Юй Цинцзянь: «…»
Чжан Цюэ чуть не рассмеялся от возмущения. Что же, чтобы спасать людей, теперь нужно еще и на коленях умолять?
Чжан Цюэ ругаться не хотел и ждал, когда же Юй Цинцзянь снова скажет свое «ой-ой-ой».
Но на этот раз Юй Цинцзянь ничего не сказал. Он лишь мельком взглянул на даоса и очень сухо ответил:
— Ладно.
Добрым словом глухого к мольбам дьявола не проймешь.
Хотя Юй Цинцзянь был болтлив и язвителен, он обычно не тратил время на бесполезные споры с бесперспективными людьми или по бесперспективным делам. Сказав свое «ладно», он развернулся и ушел.
Чжан Цюэ побежал вслед за ним.
— Его гундэ действительно вытягивают, — быстро заговорил Юй Цинцзянь. — Но в усадьбе Даньтай… во всем городе Наньюань слишком много воды. Если этот злобный дух порожден утопленником, то он в мгновение ока может умчаться по воде на тысячи ли, и мы вообще не найдем истока. Видеться с ним бесполезно. Нужно начинать с Даньтай Цуна.
Чжан Цюэ нахмурился.
— А если он умрет?
Юй Цинцзянь холодно усмехнулся, его широкие рукава развевались на ветру, а он сам излучал полное безразличие.
— Умрет — значит, переродится. О чем тут думать?
Спустя некоторое время они добрались до покоев Даньтай Цуна.
Но едва Юй Цинцзянь переступил порог, как у него перед глазами потемнело.
В спальных покоях усадьбы Даньтай, Даньтай Цун лежал, вытянувшись на ложе. Глаза его были широко раскрыты, а дыхание отсутствовало. Цзо Цзи в панике пыталась удержать вырвавшуюся на свободу и беспорядочно мечущуюся душу, запихивая ее обратно в рот городскому главе в тщетной попытке воскресить его.
Чжан Цюэ: «…»
У Юй Цинцзяня тут же заболела голова.
— Ты его убила что ли?
Цзо Цзи, наступив ногой на грудь Даньтай Цуна, удерживала его душу.
— Нет. Он умер от испуга, как только я появилась.
Юй Цинцзянь удивился. Неужели он такой трус?
Цзо Цзи с трудом вогнала душу обратно в тело Даньтай Цуна. Длинный меч, казавшийся в ее руках невесомым, с грохотом упал на землю, раздробив каменную плиту в пыль.
Глава города Даньтай судорожно вдохнул полной грудью, и чуть не отправился в мир иной по-настоящему.
Юй Цинцзянь не стал тратить время на предисловия и сразу перешел к сути.
— Даньтай-чэнчжу, что именно хранилось в родовом храме вашей усадьбы? И почему тот источник способен поглощать гундэ человека?
Даньтай Цун был в шоке и, казалось, еще не пришел в себя. С испуганным видом он смотрел на Юй Цинцзяня:
— Ч-что?
— Родовой храм. Вода.
Даньтай Цун замер и пробормотал:
— Это была первая дождевая вода, собранная мной во время великой засухи в Наньюане. Какое поглощение гундэ? Я… я не знаю.
Юй Цинцзянь пристально смотрел ему в глаза.
— Известно ли Даньтай-чэнчжу, что когда триста лет назад Чун-цзюнь пал, он оставил ведомству Усмирения Бедствий одного призванного духа? Гундэ Юань Дуаня похищают, и рано или поздно ведомство Усмирения Бедствий сможет усмирить Великое Бедствие. Но если Юань Дуань умрет и башня Уюйлоу придет в ярость, как вы думаете, останется ли у вас путь к спасению?
Даньтай Цун растерянно смотрел на него, словно не понимая, о чем тот говорит. Юй Цинцзянь уже хотел подлить масла в огонь, но Даньтай Цун вдруг, словно испытав невыносимую боль, судорожно схватился за голову, на мгновение забился в конвульсиях, а затем беззвучно рухнул.
В обмороке.
Юй Цинцзянь, привыкший выбивать признания словами и действиями, тут же протянул руку, чтобы хлестнуть и разбудить его, но Чжан Цюэ схватил его за запястье.
— У тебя нет ни доказательств, ни оснований. Самовольно применяя пытки к чэнчжу Наньюаня, ты не боишься ли, что твой срок увеличат?
Юй Цинцзянь цыкнул и с сожалением убрал руку.
Весь вечер суетились, а в итоге результата ноль.
Юй Цинцзянь нахмурил брови. Их глава отправился в храм, нашел такую важную зацепку, чуть не отдал полжизни, захлебнувшись водой, и до сих пор без сознания. А он возвращается с пустыми руками.
Как же стыдно перед главой!
***
Глубокой ночью троица продолжила искать злобного духа, словно иголку в стоге сена, а Ли Чаншэн, чуть не отдавший полжизни, спал себе преспокойно.
Казалось, он привык к обслуживанию «поднеси-подай»: если еда хоть немного не соответствовала его вкусам, он к ней не притрагивался; если ложе было хоть чем-то неудобно, он тут же просыпался и предпочитал сидеть скрестив ноги всю ночь, но не ложиться.
Ложе в покоях главы города Даньтай оказалось на редкость комфортным. Ли Чаншэн, лежа на боку, проспал до самого полудня, когда солнце уже стояло высоко.
Кажется, ему что-то снилось.
Ли Чаншэн приподнялся, опершись на руку, склонил голову и несколько мгновений пытался вспомнить, но в памяти остались лишь бескрайние персиковые цветы, усыпавшие сон. Все остальное словно стерла невидимая рука, не оставив и следа.
Стоп. Разве он был не в храме?
А это где он сейчас?
Он огляделся. А, понятно. Гостевая комната в усадьбе Даньтай.
Ли Чаншэн с недоумением потрогал одеяло. Разве Даньтай Цун не был настолько беден, что даже на взятки собирал по крохам? Как же тогда он может позволить себе столь дорогие одеяла из небесного пуха для гостей?
Пока он размышлял об этом, снаружи донесся голос Фэн Хуэя.
— Приснилось что-то?
Ли Чаншэн откинул полог. Фэн Хуэй стоял у оконной рамы, вполоборота к нему. Его профиль был прекрасен, как картина, а позади, как показалось Ли Чаншэну, кружились и летали лепестки персиковых цветов, смутно напоминая сцену из сна.
Но, приглядевшись, он увидел, что снаружи кружились мелкие кусочки погребальных денег.
В усадьбе Даньтай шло великое жертвоприношение, проводили обряд.
Ли Чаншэн словно очнулся ото сна и потряс головой.
— Забыл. Я говорил во сне?
— Угу.
Ли Чаншэн кашлянул.
— Я ничего… такого не сказал?
Фэн Хуэй повернул к нему голову. В его взгляде, казалось, мелькнула едва уловимая усмешка, но в следующее мгновение она исчезла, сменившись привычным язвительным и колючим выражением.
— Все сказал. И то, что нужно, и то, что не нужно.
Ли Чаншэн: «…»
— Когда я вытащил тебя из Хуанцюань в прошлый раз, ты тоже говорил во сне, — с легким равнодушием в голосе спросил Фэн Хуэй. — Помнишь, что снилось?
Память у Ли Чаншэна была не ахти, откуда ж ему помнить? Он лишь покачал головой.
Фэн Хуэй бросил на него взгляд, и, кажется, его настроение немного улучшилось. Он протянул руку и на кровать лег комплект черной одежды, а Фэн Хуэй кратко изложив вчерашние события.
— Прошлой ночью рухнул храм в усадьбе чэнчжу города. Юань Дуань не сотрудничает с ведомством Наказаний в расследовании, а Даньтай Цун упорно молчит о том источнике. Через четверть часа начнется великое жертвоприношение. Будет проведено Вопрошание.
Ли Чаншэн промычал «ага», взял одежду, осмотрел ее и слегка нахмурился.
— Что такое? — Фэн Хуэй не отрывал от него взгляда. — В одежде попалась имбирная соломка? Не по вкусу чжансы?
Ли Чаншэн: «…»
Ли Чаншэн опешил от этой язвительности. Он помолчал какое-то время, потом мрачно произнес:
— А, нет. Просто показалось, что этот наряд чем-то похож на одеяние Фэн-дяньчжу.
Фэн Хуэю словно хвост прищемило. Он холодно бросил:
— Тебе показалось.
— Как же? — Ли Чаншэн сделал вид, что удивлен. — Я с первого взгляда почувствовал в Фэн-дяньчжу родственную душу. Когда он «ласкал» мне шею, пользуясь случаем, он был так близко, что узоры на его одежде я разглядел отлично.
Фэн Хуэй: «…»
Похоже, хорошее настроение Фэн Хуэя вот-вот будет рассеяно несколькими фразами Ли Чаншэна. Он шагнул вперед, схватил новый наряд и безразличным тоном сказал:
— Раз уж Ли-чжансы не нравится…
Ли Чаншэн поспешно протянул руку, прикрыл ладонью тыльную сторону руки Фэн Хуэя, приподнял бровь и ухмыльнулся.
— Нравится! Кто сказал, что не нравится? Имбирной соломки-то на ней нет.
Фэн Хуэй, неожиданно ощутив прикосновение, весь застыл. Теплые подушечки пальцев Ли Чаншэна, казалось, намеренно или нет, провели по его руке круг. Он на миг остолбенел, а затем дернулся и резко убрал руку.
Ли Чаншэн спросил:
— Что случилось, Мин-дажэнь?
Тонкие губы Фэн Хуэя дрогнули, но он не проронил ни слова. С темным выражением лица он быстрыми шагами вышел из комнаты.
Бровь Ли Чаншэна дернулась.
И что это было? Рассердился от стыда? Не выдерживает поддразнивания?
Приведя себя в порядок, Ли Чаншэн вышел из внутренних покоев.
Юй Цинцзянь, неизвестно, стыдился ли он показываться ему на глаза или нет, все еще сновал где-то снаружи. Ли Чаншэна мутило от голода, но он привык терпеть боль всякого рода и с невозмутимым видом собрался на великое жертвоприношение.
Фэн Хуэй спросил:
— Куда?
— Посмотреть на Вопрошание, — только успел ответить Ли Чаншэн, еще не оборачиваясь, как нос уловил аромат. Озадаченно, он посмотрел в ту сторону.
Фэн Хуэй сидел на стуле в общей комнате для гостей, рассеянно просматривая списки душ, а рядом с его рукой стояла миска с дымящейся кашей.
Бровь Ли Чаншэна дернулась. Только что пережитый спазм в желудке вновь напомнил о себе.
Проголодался.
Глава Ли кашлянул, развернулся и неспешно прошагал назад.
— Я тоже хочу посмотреть, не перерождение ли Чун-цзюня тот ребенок. Золотой узор на левом глазу, должно быть, уникален… М-м, а это что такое?
Фэн Хуэй продолжал смотреть на список душ. У этих трех списков, видимо, была какая-то магическая сила, раз просматривать их можно было бесконечно. Он скупо ответил:
— Каша.
— Ага, — Ли Чаншэн сел рядом с Фэн Хуэем и с достоинством произнес. — Я не особо люблю кашу… М-м, но если бы ее сварили на зеленом рисе, добавили бы абрикосов и леденцового сахара, сварили бы не слишком разваренной, но и не слишком твердой, то я, пожалуй, мог бы сделать глоток.
Фэн Хуэй: «…»
Фэн Хуэй не поддался на приманку и продолжил изучать послания.
Ли Чаншэн: «?»
Ли Чаншэну пришлось сменить тактику. Опершись рукой о стол, он завел разговор, а его лапа будто невзначай принялась водить ложкой по миске с кашей, позвякивая.
— Говорят, Фэн-дяньчжу ненавидит Ду Шанхэна и часто приказывает подчиненным крушить его статуи. Неужели вражда настолько сильна?
Фэн Хуэй не проявил особого интереса к теме и равнодушно бросил:
— Хм.
Ли Чаншэн взял ложку.
— Я еще не видел Вопрошания. Говорят, оно может призвать отпечаток души, точь-в-точь как у Чун-цзюня? Значит, можно будет увидеть самого Чун-цзюня?
— Хм.
Ли Чаншэн сказал:
— Если тот ребенок и вправду перерождение Чун-цзюня, отпечаток души среагирует на него?
Фэн Хуэй, похоже, не желал слушать его пустопорожнюю болтовню и, не поднимая головы, произнес:
— Хочешь есть — ешь. Хватит тянуть резину и искать темы для разговора.
Ли Чаншэн: «…»
Ли Чаншэн швырнул ложку и с возмущением произнес:
— Как может Мин-дажэнь так думать обо мне?!
Фэн Хуэй бросил взгляд в его сторону. Миска с кашей из зеленого риса уже наполовину опустела, а чжансы Ли, даже не утерев уголки губ, уже принялся валить с больной головы на здоровую.
— Да, Ли-чжансы разумеется не хотел, — холодно отозвался Фэн Хуэй. — Это я угрозами, посулами и силой заставил. Ли-чжансы лишь для спасения собственной жизни нехотя сделал два глотка и опустошил полмиски каши из зеленого риса.
Ли Чаншэн сохранял каменное выражение лица.
— Именно так. Я всего лишь беспрекословно повинуюсь Мин-дажэню.
Фэн Хуэй: «…»
В глазах Фэн Хуэя вспыхнула насмешка, и он уже собрался придраться к этому «беспрекословному повиновению», но Ли Чаншэн оказался проворнее. С серьезным видом он продолжил:
— У Юань Дуаня похищают гундэ, Даньтай Цун не сотрудничает, весь Наньюань на волоске от гибели, Мин-дажэнь! Дела прежде всего.
Произнеся эту наглую фразу, глава Ли резко поднялся, не давая Фэн Хуэю возможности парировать, и с видом парящего бессмертного удалился.
Фэн Хуэй смотрел вслед его победно удаляющейся спине, затем опустил взгляд на список душ в руке.
«Утопление».
***
Великое жертвоприношение в усадьбе Даньтай совпало с седьмым днем поминовения Чун-цзюня, четырнадцатым числом седьмого месяца, когда проводят Вопрошание о перерождении. На длинных улицах шли ритуальные танцы нуо, в воздухе кружились желтые бумажки, привлекая блуждающих духов, жадно вдыхающих дым благовоний.
Даже спустя триста лет имя Ду Шанхэна по-прежнему было у всех на устах.
Патриарх секты Сюэюй прибыл лично провести Вопрошание. Возможность того, что ребенок с золотым узором на левом глазу — перерождение Ду Шанхэна, была крайне высока. Из всех Трех миров явилось множество представителей различных школ и сект. В Наньюане царила непривычная оживленность.
Сюй Гуаньшэн плавно сошел с корабля Фучунь и устремил ледяной взгляд на желтые бумажки, кружащиеся в воздухе во время великого жертвоприношения. Триста лет назад, в день возвращения душ после того, как пал Ду Шанхэн, в столице Сюэюй тоже проводили такое великое жертвоприношение… но ничего не смогли призвать. Ду Шанхэн исчез, растворившись между небом и землей. Не нашли даже обрывка его души.
Сюй Гуаньшэн протянул руку, поймал кусочек погребальной бумаги и опустил глаза, думая о чем-то своем.
Внезапно ухо уловило шорох ветра. Сюй Гуаньшэн повернул голову, и его лицо мгновенно омрачилось. Подошедший Юань Дуань с улыбкой поклонился Сюй Гуаньшэну.
— Почтительно приветствую Сюй-чжанцзяо. С тех пор, как вы возглавили столицу Сюэюй, повидаться с вами стало труднее, чем достичь небес.
Сюй Гуаньшэн не испытывал особого желания с ним общаться, развернулся и уже собрался уйти.
— Столько лет не виделись, так разве Сюй-чжанцзяо не хочет как следует пообщаться со старым другом? — окликнул его Юань Дуань.
Сюй Гуаньшэн усмехнулся.
— Мы с тобой разве старые друзья?
— А, конечно же нет, — ухмыльнулся Юань Дуань. — Я имею в виду того злобного духа из дворца Юймин. Каждый раз, когда появляются слухи о перерождении Чун-цзюня, он непременно является лично. И на этот раз он наверняка не пропустит.
Сюй Гуаньшэн неожиданно рассмеялся.
— Что, прошли уже сотни лет, а Юань шао-чжу до сих пор не забыл обиду, когда Минцзи утащил тебя отмокать в Хуанцюань столицы Ю на три года? Твои потуги посеять рознь выглядят слишком уж неуклюже.
Юань Дуань не рассердился.
— Как же это посеять рознь? Я всего лишь плыву по течению. Разве Сюй-чжанцзяо тоже не ненавидит того злобного духа? Если бы он тогда не сбежал с поля боя, Шанхэн бы не…
Сюй Гуаньшэн, не моргнув глазом, метнул сгусток духовной силы.
Юань Дуань мгновенно отскочил назад.
Хоть он и был всего лишь на ступени формирования Золотого Ядра, у него было слишком много артефактов-сокровищ для спасения жизни. Любой из них позволял легко уклониться от атаки уровня Превращения Духа. Но на этот раз, неизвестно почему, защитный артефакт, который он активировал, словно заело, и сработал он с запозданием на мгновение. Юань Дуаня отбросило на несколько шагов, в груди забурлила кровь, и он слегка нахмурился.
Сюй Гуаньшэн усмехнулся.
— Известно ли Юань шао-чжу, что удача связана с гундэ?
Юань Дуань, кажется, что-то уловил, но выглядел безучастным и продолжал улыбаться:
— Что отдашь, то и получишь. Если хочешь растоптать столицу Сюэюй, придется чем-то пожертвовать.
Сюй Гуаньшэн рассмеялся, услышав эти оскорбительные слова.
— Когда-нибудь я собственноручно убью тебя.
Юань Дуань уже собрался съязвить в ответ, как вдруг его лицо исказилось. Чистый аромат дыма благовоний, смешанный с уникальным запахом Хуанцюань, ударил ему в нос.
Юань Дуань: «…»
Уголок его рта дернулся.
Это вонь, присущая духам из столицы Ю!
Улыбка Юань Дуаня едва не сошла с его лица. Он уже не думал о том, чтобы язвить в адрес Сюй Гуаньшэна, и с каменным лицом, отмахнувшись рукавом, удалился.
По крытой галерее усадьбы Даньтай, выходившей к озеру, две фигуры шли одна за другой. Тот, что был впереди, уже дошел до поворота, где его скрывали цветочные кусты. Можно было лишь услышать доносящийся оттуда смеющийся голос.
— … Мин-дажэнь — слуга-дух, так почему же за эти дни он не изъял ни одной души? Может, халтурит?
Сюй Гуаньшэн слегка нахмурился и оглянулся.
Ли Чаншэн продолжал тараторить, а Фэн Хуэй выглядел нетерпеливым, но так и не перебил его, шагая и прислушиваясь.
— Злобные духи мастерски скрываются, даже Цзо Цзи не почуяла присутствия Великого Бедствия… М-м?
Фэн Хуэй, казалось, что-то почувствовал. Он резко развернулся и прижал Ли Чаншэна к ажурному окну галереи.
Образ злобного духа был ужасен, а в человеческом облике он был так высок и строен, что почти целиком заслонил собой фигуру Ли Чаншэна.
— Не двигайся.
Ли Чаншэн вздрогнул.
— Мин-дажэнь, я хоть и знаю, что в столице Ю царит разврат, но мы-то сейчас в мире живых. Предаваться тайной любовной связи средь бела дня здесь… это уж слишком вызывающе. Может, вернемся в столицу Ю и тогда поговорим?
Фэн Хуэй: «…»
Уши у культиваторов остры. Услышав эти слова, Сюй Гуаньшэн сильно нахмурился, окончательно отбросив свои сомнения.
Всего лишь бесстыдные любовники.
Он, должно быть, сошел с ума, раз принял того за своего шисюна.
Фэн Хуэй двинул рукой, и из воздуха возникла маска нуо, которую он быстро одел на лицо Ли Чаншэну.
Ли Чаншэн не понял. Маска была слишком велика и явно не подходила по размеру, полностью закрывая обзор Ли Чаншэну. Он потянулся лапой, пытаясь поправить ее, но Фэн Хуэй уже схватил его за левую руку и большими шагами повел вперед.
— Погоди, м-м, помедленнее, мед… медленнее.
Ли Чаншэн, лишенный обзора, мог лишь пошатываясь следовать за Фэн Хуэем, державшим его за руку. Незнание, плоская ли перед ним земля или бездна, заставляло его сердце бешено колотиться, и он инстинктивно слегка нахмурился:
— Слушайся меня.
После этих двух слов Фэн Хуэй на мгновение замер.
Ли Чаншэн просто брякнул это сгоряча, но Фэн Хуэй, похоже, и вправду замедлил шаг, ведя его шаг за шагом по извилистой галерее.
Ли Чаншэн: «…»
«Неужели и вправду он на такое ведется?»
Вскоре они достигли конца длинной галереи. Маска, закрывавшая обзор, слегка сдвинулась, наконец-то совместив прорези для глаз с глазами.
Вдали, в месте проведения обряда в усадьбе Даньтай, повсюду толпились даосы в ритуальных одеяниях. Вокруг алтаря были расставлены знамена призыва душ и колокольчики зазывания духов. Пламя свечей и дым благовоний создавали молочно-белый туман, окутывавший все вокруг.
Фэн Хуэй отпустил его руку и тихо произнес:
— Сегодня не приближайся к воде и… к Сюй Гуаньшэну.
Ли Чаншэн:
— М-м?
Фэн Хуэй не стал объяснять больше.
Ли Чаншэн вспомнил, что Фэн Хуэй все время смотрел в списки душ, и у него дернулось веко. Неужели душа, которую намерен изъять на этот раз Владыка Фэн, — его собственная?
— …Ну, что вы тут, понежничали?
Ли Чаншэн обернулся на голос.
Юй Цинцзянь стоял неподалеку, прикрывая глаза Цзо Цзи, и смотрел на Ли Чаншэна с укоризной, всем своим видом выражая мысль: «На людях нельзя ли поскромнее?»
Чжан Цюэ тоже был рядом. Услышав фразу про «понежничали», он побледнел от ужаса, не смея и взглянуть на выражение лица Владыки дворца. Он опустил голову и пнул Юй Цинцзяня в ногу. Хрупкий Юй-дажэнь едва не слетел от этого пинка в озеро и недовольно нахмурился на него.
«Ну подшутил немного, что тут такого?»
Ли Чаншэн тоже не придал значения этой шутке и перешел к делу:
— Что выяснили?
Троица опешила, и на их лицах явственно читались слова: «ноль ре-зуль-та-тов».
Юй Цинцзянь вышел вперед и с достоинством достал из рукава лепешку:
— Чжансы еще не завтракал? Я видел, что смертные по утрам жуют вот это. Стоит три монетки, ешьте, пока горячее.
Ли Чаншэн: «…»
Рано или поздно Ли Чаншэн умрет от «заботы» Юй Цинцзяня.
— Спасибо, я не грызу кирпичи. А Даньтай Цун? Разве не доставили его для допроса в ведомство Наказаний Четырех городов?
Чжан Цюэ покачал головой:
— Мы ведь не нашли того Великого Бедствия, а без доказательств задержать его мы не можем.
Юй Цинцзянь был куда прямолинейней:
— Цзо Цзи уже его схватила, но Сюй-чжанцзяо из столицы Сюэюй и тот Юань шао-чжу надавили своей властью, настояв на проведении Вопрошания ровно в полдень.
В этот момент с площадки для обрядов неподалеку донесся вздох изумления.
Ли Чаншэн посмотрел туда.
Даньтай Цун, держа за руку ребенка с золотым узором на левом глазу, медленно подвел его к центру площадки. Сюй Гуаньшэн стоял в стороне. Вдруг его взгляд упал на лицо ребенка, и глаза внезапно сузились.
Всего за день внешность ребенка, казалось, изменилась.
Раньше, кроме глаз, остальные черты выглядели как будто наспех слепленными, а теперь все его лицо больше напоминало того, кого он знал.
Даньтай Цун, переживший вчера потрясение, да еще и на время лишившийся души, сейчас был белым как полотно. Он стоял там болезненный и еле живой. С трудом выдавив улыбку, он склонился перед Сюй Гуаньшэном в почтительном поклоне.
— Сюй-чжанцзяо.
Сюй Гуаньшэн даже не взглянул на него. Сложив два пальца, он бегло коснулся ими точки между бровей ребенка.
Проверив душу в течение нескольких мгновений, он не обнаружил в ребенке ничего необычного.
Обычное тело смертного.
Ребенок поднял голову и смотрел на Сюй Гуаньшэна. Даже ледяное выражение лица Сюй-чжанцзяо его не пугало, и он даже потянулся рукой, чтобы коснуться его.
Сюй Гуаньшэн резко отдернул руку и холодно произнес:
— Проводите Вопрошание.
Ребенок уныло опустил голову, а Даньтай Цун погладил его по голове и кивнул даосу, проводящему обряд.
Даос в ритуальном одеянии, держа в руке колокольчик зазывания духов, склонился в поклоне Небесам, провозглашая пророчество из восьми символов, дарованное Небесным Путем.
— Ниспосланный столицей Сюэюй, он справедливостью своей несчастья преодолевает.
Формация Вопрошания возникла из ничего. Золотые узоры формулы превратились в извивающиеся золотые нити, уходящие в землю. Вращаясь вместе с формацией, они медленно сгустились в иллюзорную оболочку.
Ли Чаншэн с любопытством оперся на перила, вытянувшись вперед, желая тоже увидеть облик Чун-цзюня. Но формация вращалась все быстрее, почти ослепляя. Ли Чаншэн, только что радостно наблюдавший, вдруг почувствовал, как перед глазами потемнело, словно его душу вырывают наружу.
В ушах зазвенело.
Очнувшись, он почувствовал, как чья-то сильная рука обхватила его за талию и оттащила назад, а ледяные пальцы Фэн Хуэя впились в его правую кисть. Вокруг раздавались приглушенные возгласы изумления и перешептывания.
— Это отпечаток души Чун-цзюня? И вправду величав, только почему лица не видно?
— Когда Чун-цзюнь в свое время поступил в Вэньдао сюэгун, число сторонников любви к своему полу в академии превысило общее количество за несколько сотен лет. Со временем Чун-цзюнь перестал показывать свое истинное лицо.
— Если смогли призвать отпечаток души, то этот ребенок на девять из десяти как-то связан с Чун-цзюнем.
Отпечаток души рождается из небесной и земной духовной энергии. Если некто существовал в этом мире, с помощью формации можно сгустить иллюзорную оболочку. Но это всего лишь пустая скорлупа, призрак, который рассеется через полчаса.
За триста лет было множество самозванцев, выдававших себя за перерождение Чун-цзюня, но ни один не смог призвать отпечаток души Ду Шанхэна во время Вопрошания.
Ли Чаншэн поднял взгляд.
В самом центре площадки для обрядов, внутри формации, стоял человек. Бело-золотое даосское одеяние, черные волосы ниспадают до земли, золотой колокольчик зазывания духов без язычка, испещренный сложными узорами печатей, болтается на поясе. Волосы мужчины стянуты золотым украшением, со лба ниспадает дымчатая вуаль, скрывающая половину лица, и лишь смутно угадывается линия рта.
Сюй Гуаньшэн изначально думал, что это очередная бесконечная комедия, и остался лишь из-за отвращения к тому, что Юань Дуань похитил этого невинного ребенка в качестве замены.
Но когда этот отпечаток души действительно был призван…
Сердце Сюй Гуаньшэна бешено заколотилось. Его глаза покраснели, и он пристально, не отрываясь, смотрел на знакомую оболочку.
Это был Ду Шанхэн.
Тот ребенок с золотым узором на левом глазу и вправду призвал отпечаток души.
Губы Сюй Гуаньшэна предательски задрожали. С растерянным выражением лица он инстинктивно шагнул вперед, желая прикоснуться.
Цзян!
Восьмисимвольная формула в формации превратилась в защитный барьер, обвившийся вокруг отпечатка души и отрезавший его от любых прикосновений. Боль в кончиках пальцев вернула Сюй Гуаньшэна к действительности.
Ду Шанхэн давно мертв, и его тело он собственноручно поместил в нефритовый гроб. А эта оболочка перед ним… всего лишь пустая скорлупа, что рассыплется от одного прикосновения.
Сюй Гуаньшэн, много лет правящий столицей Сюэюй, давно научился не показывать свои чувства. Мгновенно подавив эмоции в душе, он холодно, искоса уставился на робкого ребенка.
Отношение Сюй Гуаньшэна к «возможному перерожденному» было не совсем правильным: ни тени радушия, даже сквозь легкое раздражение и отвращение.
С каменным лицом он поманил рукой:
— Иди сюда.
Ребенок подбежал и робко посмотрел на него.
Сюй Гуаньшэн сказал:
— Войди внутрь.
Ребенок посмотрел на защитный барьер вокруг отпечатка души и нерешительно шагнул вперед.
Если он не будет отторгнут барьером Вопрошания отпечатка души, то он и есть истинное перерождение Ду Шанхэна.
Юй Цинцзянь тоже не ожидал, что отпечаток души и вправду призовут, вытянул шею и не сводил глаз с формации.
Если это и вправду перерождение Чун-цзюня…
Почти все взгляды были прикованы к этой оболочке. Лишь вертикальные зрачки Фэн Хуэя сузились, и он прямо посмотрел на Ли Чаншэна.
Ли Чаншэн, очень заинтересованный перерождением Чун-цзюня, встал на цыпочки, заглядывая внутрь, и, хоть и не видел лица, не удержался от тихого восхищения:
— Облик, достойный Бессмертного.
Фэн Хуэй: «…………»
Все обратили взоры к руке ребенка. По мере того как его пальцы приближались к защитному барьеру, Сюй Гуаньшэн делал все меньше вдохов. И вот в тот миг, когда до барьера оставалось полвершка, ребенок внезапно, без видимой причины, остановился.
Сюй Гуаньшэн нахмурился.
Ребенок повернулся и посмотрел на Сюй Гуаньшэна. Потом он внезапно прищурился, показал странную улыбку и детским голоском спросил:
— Чего ты жаждешь?
Веко Сюй Гуаньшэна дернулось.
Всюду в усадьбе Даньтай была вода, и отражения людей на ее поверхности колыхались, расходясь кругами.
БУМ!
Вслед за улыбкой ребенка земля содрогнулась. Водная гладь в усадьбе Даньтай, да и во всем Наньюане, зашлась мелкой рябью, а подземные воды, словно подхваченные чудовищным зверем, забились и устремились наверх.
Сюй Гуаньшэн отреагировал мгновенно и, не меняя выражения лица, нанес удар мечом. Клинок, острый как бритва, прочертил в земле бездонную пропасть, но, достигнув ребенка, словно рассек струящийся поток. Лезвие разрезало водяную волну и тут же исчезло.
Вода?
Отпечаток души внутри барьера тусклым взором смотрел в пустоту. По линии подбородка медленно скатилась капля воды.
Кап.
На воде расходился круг.
Ребенок, склонив голову набок, смотрел на Сюй Гуаньшэна и улыбался этим своим «уродливым» лицом.
— Желание сбылось, надо платить гундэ.
Едва слова сорвались с его губ, как с водной поверхности взметнулись тонкие, частые столбы воды, устремившиеся к небесам и в полусотне метров над поверхностью собравшиеся в одну прозрачную, сверкающую каплю. Со всех сторон усадьбы Даньтай вздымались водяные столбы, словно прутья гигантской клетки.
Лицо Юй Цинцзяня перекосилось.
Всю прошлую ночь они, словно иголку в стоге сена, искали местонахождение Великого Бедствия, постоянно чувствуя его присутствие в воде, но так и не смогли схватить.
...Оказывается, злобный дух воплотился всего в одной капле воды.
Чжан Цюэ призвал свой шестопер. Он годами имел дело с лютыми призраками, но Великое Бедствие никогда не видел, и нахмурился:
— Вода тоже может превратиться в злобного духа?
— Злобный дух почти не отличается от лютого призрака. Я изначально думал, что та вода в храме — злобный дух, порожденный утопленником... — Юй Цинцзянь, пережив краткий шок, пришел в возбуждение. — Никогда не виданное ранее воплощение Бедствия в капле воды! Чун-цзюнь, наверное, никогда такого не встречал! Богатство ищут в опасности. Усмирим его, и ведомство Усмирения Бедствий будет существовать в веках.
Чжан Цюэ: «…»
«И вправду сумасшедший».
Цзо Цзи никогда не разглагольствовала. Определив цель, она без лишних слов схватила свой длинный меч, и ее одеяние, подобное пламени, ринулось к той капле в самой вышине.
Если этот ребенок и есть Великое Бедствие, то он никак не может быть перерождением Чун-цзюня.
Отпечаток души Ду Шанхэна по-прежнему безмолвно стоял внутри формации. Под вуалью его глаза, полные божественной пустоты, смотрели по сторонам, словно он был всего лишь прохожим.
Фэн Хуэй не смотрел ни на эту оболочку, ни на тех, кто вмешивался в события с Великим Бедствием. Его взгляд был прикован к Ли Чаншэну. А Ли Чаншэн, казалось, очень интересовался тем отпечатком души Чун-цзюня, и его тело как будто бы постоянно невольно тянулось к нему.
Увидев, что тот вот-вот перегнется через перила, Фэн Хуэй схватил его и нахмурился:
— Держись подальше.
Ли Чаншэн не сразу понял: подальше от воды или подальше от того отпечатка души?
Цзо Цзи, действуя стремительно, уже обнаружила местонахождение Великого Бедствия. Ее длинный меч, несущий золотые узоры призванного духа, безжалостно обрушился на ту каплю.
В мире нет злобного духа, способного выдержать удар призванного духа, но почему-то та капля не пострадала ничуть. Более того, она начала поглощать духовную силу призванного духа сантиметр за сантиметром.
Цзо Цзи остолбенела, растерянно глядя на это.
Великое Бедствие способно поглотить призванного духа?!
Да что это за тварь такая?!
Цзо Цзи не успела обдумать это, как та капля внезапно взорвалась в воздухе. Грохот разверз в пустоте круг искаженной ряби и с силой швырнул ее вниз.
Волна огромной духовной силы накрыла всю усадьбу Даньтай. Ли Чаншэн все еще смотрел на тот отпечаток души, как вдруг почувствовал, что мир завертелся, словно он сам провалился в воду.
БУЛТЫХ!
Голос Фэн Хуэя донесся, будто сквозь слой барьера.
— Ли Чаншэн!
Сознание парило в полусотне метров от тела. Душа Ли Чаншэна утратила устойчивость, но он давно привык к ощущению, что она то и дело покидает тело.
Впрочем, на этот раз, казалось, все было не так, как прежде.
Звон золотых колокольчиков, казалось, доносился издалека, с равными промежутками. Он все приближался.
Тело Ли Чаншэна стало тяжелым. Босой, он растерянно брел по высохшей, потрескавшейся земле пустоши, пребывая в забытьи и лишь машинально двигаясь вперед.
Ворон, расправив крылья, кружил в воздухе. Потом он опустился на развалины и пристально уставился на Ли Чаншэна, словно определяя, когда же этот ходячий труп рухнет, чтобы можно было пировать.
Ли Чаншэн оставался безучастным, продолжая идти вперед.
Звон золотых колокольчиков звучал все назойливей.
Ли Чаншэн шел по иссушенной земле, не ведая дня и ночи. Он падал бесчисленное количество раз, но его вновь и вновь насильно пробуждали, и он продолжал двигаться вперед как лунатик.
Неизвестно, сколько он шел и сколько раз он падал, пока наконец не остановился у старого, ветхого храма. Ли Чаншэн долго стоял в оцепенении, за пределами разрушенного храма, глядя прямо в глаза глиняной статуе духа Дракона в самом центре.
Беспричинная печаль и ненависть нахлынули на сознание, словно прилив.
Под вуалью беззвучно скатилась слеза, скользнув по щеке.
Кап.
Слеза погрузилась в иссохшую землю.
Ли Чаншэн услышал, как сам себе бормочет: «Познать Дао и обрести Бессмертие, я лишь жажду Бессмертия… Чаншэн…»
Во сне он не вошел в храм, а лишь беспричинно лил слезы, повторяя слово «Чаншэн» и постепенно удаляясь, пошатываясь.
Что это было?
Ли Чаншэн впервые видел настолько ясный сон. Он даже чувствовал запах раскаленной, знойной и тошнотворной земли, палимой ярким солнцем. Безысходность и скорбь окутали эту землю.
Картина перед глазами исказилась и сменилась.
В ветхом городе молодой Даньтай Цун, стоя на коленях, молился. Его достоинство медленно утекало вместе с потоками слез на его жалком лице, но он не мог вымолить ни единой капли дождя, чтобы спасти жизнь города.
Заполонившая небо и землю обида сгущалась, превращаясь в крошечные частицы, которые проникали под землю и обволакивали ту еще не до конца высохшую слезу.
Когда пламя взметнулось к небесам, слеза превратилась в проливной дождь.
«Желание сбылось, гундэ уплачено».
«Четыре Духа внемлют мольбе, дух Дракона дарует дождь».
«Дождь пошел!»
Ли Чаншэн резко открыл глаза.
Шесть лет каждый раз, просыпаясь после кошмара, он забывал те обрывки воспоминаний за несколько вдохов. Но на этот раз он долго лежал в оцепенении, все еще помня иссохшую землю и журчащий поток воды из сна.
Воплощение бедствия в капле воды?
Та самая слеза из сна?
Сознание Ли Чаншэна было мутным. В растерянности он открыл глаза.
Водяная клетка, окружавшая все, не давала сбежать десятку с лишним культиваторов в усадьбе Даньтай. Они метались, словно слепые мухи, колотя артефактами по неподвластной им водяной тюрьме.
С точки обзора Ли Чаншэна, он видел, как их тела насквозь пронзали черные нити, и их гундэ непрерывно высасывалось в ту центральную каплю.
Великое Бедствие пожирало их гундэ.
Возможно, недавно умершие в Наньюане люди тоже погибли из-за этой капли.
Даньтай Цун уже исчез. Исчезли и Юй Цинцзянь, Чжан Цюэ с Цзо Цзи.
На площадке для обрядов оставался один Ли Чаншэн.
А где Фэн Хуэй?
Ли Чаншэн сделал шаг, чтобы пойти поискать его, как внезапно вновь услышал звон золотых колокольчиков, как во сне. Он решил было, что это слуховая галлюцинация, но, только выйдя с площадки, увидел несколько юношей на высокой стене усадьбы Даньтай, пытающихся пробить водяную клетку и сбежать, которые вдруг широко раскрыли глаза.
То ли из-за неудачи от потери гундэ, то ли от чрезмерного испуга, юноши резко вдохнули, и «бух-бух-бух» — дружно сорвались со стены. Они падали вниз и приземлялись в унизительных позах, распростершись ниц.
Ли Чаншэн: «?»
Бровь Ли Чаншэна дернулась. Он уже хотел спросить их, что случилось, как услышал, как они все, дрожа, прикрыли головы руками и с испугом смотрят на него.
— Разве… разве отпечаток души Чун-цзюня может двигаться?
Ли Чаншэн остолбенел.
Рядом какой-то юноша в синем, наглотавшийся земли, с напускным спокойствием произнес:
— От-отпечаток души же н-н-не мертвая вещь! Оболочка, сгущенная из духовной силы, конечно, сохранит при-привычки хозяина при жизни! Что ст-странного в том, что он двинулся?!
Едва он заговорил, остальные словно приняли успокоительное.
— Отлично! Отпечатку души двигаться совершенно нормально!
— Только бы не заговорил…
Ли Чаншэн не очень понимал, что происходит. Видя, что дети вот-вот расплачутся от страха, он машинально успокоил их:
— Спокойно, детки, не бойтесь, вы…
Несколько человек вздрогнули всем телом, но, вместо того чтобы успокоиться, округлили глаза и с недоверием воскликнули:
— Он… он он говорит?!
— Он живой?!
— Чун-цзюнь восстал из мертвых! А-а-а-а-а!
На этот раз «бух-бух-бух» — все трое отключились.
Ли Чаншэн: «…»
Ли Чаншэн наконец осознал, что что-то не так.
Он с недоумением протянул руку. На правом запястье был уродливый шрам, но одеяние было не черным, а бело-золотым даосским одеянием, которое навскидку стоило целое состояние.
Ли Чаншэн опешил. Кажется, он где-то уже видел эти одежды.
В душе Ли Чаншэна возникло дурное предчувствие, и у него дернулось веко.
Рядом было озеро, он сделал полшага вперед, и снова прозвучал легкий, чистый звон золотых колокольчиков.
Ли Чаншэн опустил взгляд на отражение в воде. Бело-золотое даосское одеяние…
Ли Чаншэн закрыл глаза, затем снова открыл. Вуаль, скрывающая лицо…
Уголок рта Ли Чаншэна дернулся, и перед глазами потемнело.
Проклятье!
Как он оказался внутри отпечатка души Ду Шанхэна?!
Нравится глава? Ставь ❤️
http://bllate.org/book/14931/1356173
