…Во сне, казалось, была третья луна цветения персиков. Розовые лепестки окружали исполинское дерево. Ветер поднимал в воздух мириады цветочных лепестков, с шорохом касавшихся волос Ли Чаншэна, рассыпавшихся по плечам.
Ли Чаншэн никогда не видел такого огромного персикового дерева. Взгляд его медленно пополз вверх, желая разглядеть, как же оно высоко.
Среди хаотично порхавших лепестков, подняв глаза, он вдруг увидел руку, держащую его за руку.
Ли Чаншэн в растерянности поднял голову и с опозданием осознал: персиковое дерево вовсе не было исполинским.
Просто он сам был ребенком, не достававшим взрослому до бедра.
Ли Чаншэн ошеломленно оглянулся. Под персиковым деревом стояли двое. Они, казалось, держали на руках завернутого в пеленки ребенка, смеясь и убаюкивая его.
Семья из трех человек, счастливая и радостная.
Ли Чаншэн простоял в оцепенении несколько мгновений, затем повернулся, чтобы больше не видеть этого, опустил голову и пошел вперед.
Мужчина, державший его за руку, был неразличим, лишь его голос звучал ясно и холодно:
— Что такое?
Ли Чаншэн ничего не сказал.
Мужчина, казалось, был очень холоден по натуре. Не получив ответа, он не стал настаивать и, держа его за руку, зашагал вперед по лепесткам персиков. Ли Чаншэн посмотрел на розовую кашицу из лепестков под ногами, замер на миг, затем вдруг крикнул:
— Отец.
Мужчина бесстрастно произнес:
— Я не твой отец.
Ли Чаншэн не хотел это слышать и сделал вид, что не заметил, упрямо повторив:
— Папа, персиковое дерево некрасивое, не будем больше сюда приходить.
Мужчина, кажется, вздохнул. Он медленно наклонился, погладил его по голове, и его голос становился все тише, уносимый ветром.
— Называй меня шицзун[1].
Бам.
Персиковое дерево из сна, казавшееся вечно недосягаемым, с оглушительным треском разлетелось на мириады розовых лепестков. Они хлопьями падали на его руки, постепенно искажаясь и превращаясь в зловещую кровь.
…Ли Чаншэн был облачен в бело-золотые церемониальные одежды, забрызганные кровью. В руке он сжимал меч, испещренный талисманными узорами, на котором смутно читались два иероглифа — «Цуйвэй».
Клинок погрузился в сердце человека перед ним, и кровь хлынула потоком.
Расплывчатое лицо мужчины, казалось, хранило улыбку. Его окровавленная рука медленно потянулась к лицу Ли Чаншэна, подушечка большого пальца оставила кровавый след на бледной, как бумага, щеке.
В одно мгновение высокое тело мужчины обратилось в золотой поток света и растворилось между небом и землей.
— Шицзун…
…Ли Чаншэн резко открыл глаза. Сердце бешено колотилось, будто все еще терзаемое болью из сна. Его взгляд был рассеян и безумен, а в левом глазу на миг вспыхнуло золотое сияние, подобное божественному.
Мгновение — и оно исчезло.
Ли Чаншэн тяжело дышал. Когда эмоции поутихли, он попытался, но совершенно не мог вспомнить, что же ему снилось. Осталась лишь мучительная головная боль, вызванная чувствами, которые он испытывал во сне.
Лишь спустя некоторое время эта боль, почти сводившая его с ума, наконец начала рассеиваться.
В воздухе, казалось, витал аромат еды, а в ушах смутно слышались голоса и шум разговоров. Пропотевшие волосы Ли Чаншэна прилипли к белоснежным щекам. Он переводил дыхание, осматриваясь.
Это место, похоже, было постоялым двором в мире людей. Резная ажурная деревянная кровать, под ней — ковер из небесного пуха. Даже одеяло было сшито из парчи синьи, стоившей тысячи золотых за отрез. В курильнице тихо тлели благовония.
Ли Чаншэн просидел в оцепенении несколько мгновений, наконец припомнив, что было до потери сознания.
Где это он?
Разве он не упал в Хуанцюань?
Неужели его спас Юй Цинцзянь?
Ха-ха, не может быть. С первого взгляда видно, что это шикарные покои, какие полагаются лишь почетным гостям. Юй Цинцзянь, тот скряга, который пятнадцать лянов и тридцать вэней мог округлить до шестнадцати, никак не мог быть таким расточительным.
По характеру Юй-дажэня, он бы, наверное, просто бросил его у обочины дороги, а потом удивился: «Что, людям еще и кровати нужны?»
С тех пор, как Ли Чаншэн получил ту проклятую печать чжансы, ему постоянно не везло: он получал ранения, падал в воду, мерз и голодал…
Что ж, ладно. Лишь бы живым остаться.
Ли Чаншэн поднялся с ложа и, шатаясь, отворил дверь, чтобы посмотреть, где он оказался.
Он осторожно выглянул наружу.
Хлоп — и сразу захлопнул дверь.
Ли Чаншэн на мгновение закрыл глаза.
Наверное, галлюцинация.
Ли Чаншэн решил, что ему опять снится кошмар. Пока он колебался, снаружи раздался холодный голос Фэн Хуэя:
— Чжансы пролежал целый день. Неужто собирается поспать еще и послеобеденный сон?
Ли Чаншэн: «……»
Проклятье, это точно он. Как же этот дух от него все не отвяжется?! Даже прыжок в реку не помог.
Хотя… стоп. Неужели его спас Фэн Хуэй?
Но разве тот не жаждал его смерти? С чего бы такая доброта?
Однако, в несчастье есть и плюсы: Фэн Хуэй, кажется, не понял, что его личность раскрыли. На лбу у него по-прежнему висел артефакт, скрывающий лицо, и он, видимо, решил сыграть роль добросердечного «спасителя».
Ли Чаншэн собрался с духом и решил поставить на кон побольше. Он приоткрыл дверь и мельком выглянул наружу. Прожив в Наньюане несколько лет, он с первого взгляда по обстановке понял: это самый роскошный и дорогой постоялый двор в центре города — «Пэнлэй Кэгуань». В этой гостинице цены были заоблачными, и останавливались здесь лишь те, у кого водились лишние деньги, и кто не боялся быть ободранным как липка.
Был уже вечер, закат плавился в золото.
Фэн Хуэй снова переоделся. Его широкие рукава и темная одежда были старинного покроя и великолепно смотрелись на нем. Он лениво сидел у окна, глядя вниз. Его профиль, освещенный медным светом заката, утратил часть зловещей, леденящей душу ауры призрака.
Один взгляд на него, и шея Ли Чаншэна снова заболела. Он осторожно произнес:
— Благодарю Мин-дажэня за спасение.
Фэн Хуэй даже не взглянул на него, лишь усмехнулся:
— Дважды спас жизнь, а чжансы снова отделается парой ничего не значащих слов?
Он не опроверг фамилию «Мин». Ли Чаншэн незаметно вздохнул с облегчением. Похоже, Владыка Фэн еще не наигрался и пока не собирается забирать его жизнь.
Ли Чаншэн был толстокожим. Убедившись, что его не убьют, он, не стесняясь, подошел и уселся напротив Фэн Хуэя:
— В каком же ведомстве служит Мин-дажэнь? Я непременно найду вашего чжансы и расскажу ему о вашем отважном подвиге.
Фэн Хуэй ответил:
— Слуга-дух из зала Чунцюань, пришел в Наньюань за душами.
Ли Чаншэн приподнял бровь:
— Разве слуга-дух Мин не боится, что Владыка дворца Юймин устроит вам проблемы?
Фэн Хуэй, кажется, стал еще холоднее, чем на корабле. Он даже не удостоил Ли Чаншэна взглядом, равнодушно подняв чашку с чаем:
— С чего бы мне его бояться?
Ли Чаншэн сказал:
— Потому что, по слухам, он, кажется, мой бывший возлюбленный…
Фэн Хуэй: «……»
Рука Владыки Фэн, державшая чашку, резко дрогнула. Несколько капель холодного чая пролилось через край и упало на пальцы.
— … и вместе с тем мой убийца, — закончил свою речь Ли Чаншэн и озабоченно посмотрел на него. — Фэн-дяньчжу назначил награду в сто тысяч духовных камней за мою голову. А Мин-дажэнь дважды подряд спасал мне жизнь. Если это дойдет до ушей этого злобного и жестокого Фэн-дяньчжу, вас могут несправедливо наказать.
Этот злобный и жестокий Фэн-дяньчжу: «……»
Фэн Хуэй наконец повернул к нему голову и посмотрел на него. Его пустые глаза были багровы, словно у змеи, вцепившейся в добычу и неотрывно следящей за ней:
— Не дойдет.
— Мин-дажэнь все еще не понимает, — вздохнул Ли Чаншэн, видя, что тот так терпелив, и продолжил скорбеть. — Фэн-дяньчжу совершенно безумен, мстителен и злопамятен. Если Мин-дажэнь наживет себе врага в его лице, хорошего не жди.
Фэн Хуэй: «……»
Рука Фэн Хуэя, державшая чайную чашку, медленно сжалась. Его багровые пустые глаза стали зловещими и ледяными.
… Похоже, ему очень хотелось снова придушить его на месте.
Ли Чаншэн вдоволь высказался и наконец отомстил за удушение. Увидев, что лицо Фэн Хуэя становится все мрачнее, он, удовлетворенный, прекратил свое словесное «избиение» и добавил пару добрых слов:
— Я еще не отблагодарил Мин-дажэня за спасение. Если из-за меня с вами что-то случится, мое сердце не обретет покоя.
Фэн Хуэй с каменным лицом смотрел на его губы, оставаясь равнодушным к этому потоку слов.
Как раз в этот момент слуга с первого этажа, жонглируя тремя деревянными подносами, взбежал по лестнице и с сияющей улыбкой объявил:
— Дорогой гость, ваша трапеза подана. Все приготовлено строго по вашему требованию.
Ли Чаншэн не ел три-четыре дня, съев лишь половинку лотосового корня. Пока об этом не вспоминали — ничего, но теперь аромат еды ударил в нос, безмерно усилив его голод. Желудок скрутило голодными спазмами.
Он умел терпеть боль и не был обжорой, но сейчас его охватило изумление. Разве духи из столицы Ю едят пищу смертных?
Слуга поставил на стол одно блюдо за другим.
— Это вегетарианский говяжий суп из лавки «Суйвань», которого продают лишь двадцать порций в день. По вашему требованию говядину не клали, ни капли мясного, повар даже не ругался. В тушеную вишневую свинину не добавили ни грамма имбиря, сливовое вино только что подогрели…
Слуга, наверное, получил от Фэн Хуэя немало серебра. Стол был заставлен изысканными блюдами, которые могли бы довести кого угодно до припадка, но он, радостно перечислив все, поставил две пары палочек и чашек и быстро удалился.
Чем больше Ли Чаншэн слушал, тем больше изумлялся. Почти каждое блюдо было приготовлено в соответствии с его разборчивым, до безобразия привередливым вкусом.
Фэн Хуэй…
Неужели в нем снова вспыхнули старые чувства?
Хоть он и не помнил, были ли между ними на самом деле отношения.
Фэн Хуэй был высокого роста, и вечерние лучи солнца, падая с запада, отбрасывали его тень на половину тела Ли Чаншэна, почти обволакивая того на расстоянии. Он даже не взглянул на Ли Чаншэна, рассеянно налил себе вина и отпил.
У Ли Чаншэна болел желудок, он хотел есть, но не мог угадать настроение Фэн Хуэя, поэтому сохранял достоинство главы ведомства, сдержанно ожидая, когда тот трижды-четырежды его пригласит, и он уже, делая одолжение, откусит кусочек.
Фэн Хуэй же и внимания на него не обратил, спокойно потягивая вино.
Ли Чаншэн: «……»
Ли Чаншэн, видя, что еда постепенно остывает, решил взять инициативу в свои руки. С притворным удивлением указал на тушеную вишневую свинину и с искренним любопытством спросил:
— А это что? На вид аппетитно.
Фэн Хуэй насмешливо взглянул на него:
— Ли-чжансы проголодался?
Ли Чаншэн сдержанно ответил:
— Вроде бы еще нет.
— И отлично, — бесстрастно произнес Фэн Хуэй. — Я уже дважды спас Ли-чжансы и навлек на себя ненависть Владыки дворца Юймин. Если я еще и разделю с вами трапезу, боюсь, ваш старый возлюбленный, ослепленный ревностью, лишит меня жизни. Наверное, чжансы тоже не хочет, чтобы меня, из-за связи с вами, разорвал и съел тот самый злобный, жестокий и безжалостный Фэн-дяньчжу.
Ли Чаншэн: «…………»
«Какой еще старый возлюбленный?» — подумал Ли Чаншэн. — «Он просто продолжает меня разыгрывать».
Фэн Хуэй, кажется, тоже не любил эти блюда, не притронулся ни к одному и все время пил вино. Его взгляд время от времени скользил вниз.
Напротив «Пэнлэй кэгуань» находилась усадьба рода Даньтай.
До большого обряда на Праздник духов оставалось два дня. Наньюань был удаленным местом, и ежегодный большой обряд проводил глава усадьбы Даньтай, отчего та обычно выглядела довольно безлюдной.
Но в этом году, неизвестно почему, в обычно пустующую усадьбу главы то и дело входили и выходили бессмертные.
Ли Чаншэн, делая вид, что ничего не происходит, взял одну палочку и, чтобы завязать разговор, спросил:
— В нынешнем большом обряде в Наньюань есть что-то особенное?
Взгляд Фэн Хуэя скользнул по пустому небу над усадьбой Даньтай. Кажется, он что-то разглядел, и в его тоне послышалась насмешливая нотка. Он отвечал Ли Чаншэну нехотя, с оттенком неприязни в голосе и выражении лица, но на каждую фразу находил ответ:
— Ду Шанхэн умер триста лет назад, и многие верят, что он переродится благодаря гундэ, обретенным при усмирении.
Ли Чаншэн взял вторую палочку, повернув голову:
— Ду Шанхэн?
— Четыре дня назад был день рождения и день смерти Ду Шанхэна, — сказал Фэн Хуэй. — Ходят слухи, что как раз в тот день, в Циси[2], Даньтай-чэнчжу нашел перерождение Чун-цзюня — ребенка с золотым узором на левом глазу. Последователи из Трех миров, что почитают Ду Шанхэна как божество, конечно же, учуяли этот след и явились проверить.
Кажется, он был хорошо знаком с Ду Шанхэном, раз помнил даже день его рождения.
Ли Чаншэн, изумленный, взял палочкой кусочек тушеной свинины с вишней и сунул в рот, не забыв поддержать беседу:
— Ого, а разве не говорят, что рассеявшаяся душа не может переродиться?
Фэн Хуэй ответил:
— Естественно, это очередная подделка. За эти триста лет их было множество.
Солнце уже не было ярким, но Фэн Хуэй все же был духом, и даже Владыка дворца Юймин должен был бояться света. На половине его лица, освещенной лучами, смутно проявлялись тонкие золотые узоры, словно внутренний огонь прожигал его изнутри.
Фэн Хуэй не боялся боли. Его взгляд был устремлен на густую массу иньской убийственной ауры над усадьбой Даньтай, и было непонятно, о чем он думал.
Пока Владыка Фэн был погружен в свои мысли, Ли Чаншэн взял ложку и отхлебнул вегетарианского супа.
Фэн Хуэй, услышав звук, бросил на него взгляд.
Ли Чаншэн не смутился. Раз уж он начал есть, то даже если Фэн Хуэй ненавидит его, он же не заставит его выплюнуть суп обратно?
Владыка Фэн не был мелочным человеком. Он холодно отвел взгляд и продолжил наблюдать за усадьбой Даньтай.
Но, в очередной раз взглянув туда, он слегка нахмурился.
Ли Чаншэн отпил почти полмиски супа, и желудок наконец перестал ныть. Он уже собирался налить себе еще, как вдруг с улицы донесся возглас толпы:
— Большой корабль!
Ли Чаншэн в недоумении поднял глаза к небу и слегка опешил.
Неужели золотой корабль «Фучунь» из столицы Сюэюй?
Их местоположение и обзор были превосходными, и внутренний двор усадьбы Даньтай был виден как на ладони. Огромный великолепный золотой корабль, взмахивая костяными крыльями, медленно снижался. Из-за своих колоссальных размеров при посадке он поднял мощную воздушную волну, от которой прохожие на улице едва устояли на ногах.
Секта столицы Сюэюй была первой сектой Трех миров. Триста лет назад лишь один человек мог позволить себе роскошь путешествовать на таком расходующем гигантское количество духовных камней артефакте, как золотой корабль Фучунь, — Ду Шанхэн. А в нынешнее время на нем путешествовал лишь нынешний патриарх секты столицы Сюэюй.
Ложное недоумение Ли Чаншэна сменилось искренним изумлением:
— Сюй Гуаньшэн тоже здесь?
Ходили слухи, что патриарх секты столицы Сюэюй Сюй Гуаньшэн был самым близким младшим братом по школе Ду Шанхэна. Раз он прибыл в удаленный Наньюань из столицы Сюэюй, неужели перерождение и вправду настоящее?
Пока Ли Чаншэн вытягивал шею, наблюдая за зрелищем, он вдруг почувствовал, как с противоположной стороны на него обрушивается леденящий поток иньского холода, заставивший его вздрогнуть.
Как раз последний луч заката исчез на горизонте, небо потемнело, и половина лица Фэн Хуэя скрылась во тьме. Он выглядел словно лютый призрак, выжидающий удобного момента, чтобы напасть.
Владыка Фэн холодно смотрел на Ли Чаншэна:
— Ли-чжансы помнит… знает Сюй Гуаньшэна?
Ли Чаншэн ответил уклончиво:
— Конечно.
Патриарх секты Сюэюй, такая значительная фигура. Кто же о нем не слышал?
Взгляд Фэн Хуэя стал еще свирепее, будто он хотел его съесть. Иньская аура великого духа была поистине леденящей, и могла достать до преисподней. Пар от горячих блюд на столе превратился в ледяную крошку, с тихим треском осыпавшуюся вниз, а вино застыло льдинками.
Ли Чаншэн не понимал, в чем дело.
Фэн Хуэй бесстрастно смотрел на него несколько мгновений и, увидев, что на лице Ли Чаншэна по-прежнему читается лишь недоумение и растерянность, внезапно с мрачным видом поднялся и, не оглядываясь, развернулся и ушел.
Ли Чаншэн: «…………»
Да почему же у этого духа такой вспыльчивый характер? Кто же его опять разозлил?
Авторские комментарии:
Чаншэн: Что опять разозлился? [жалобно]
Нравится глава? Ставь ♥️
[1] Шицзун (师尊) — высшее почтительное обращение к учителю или наставнику в мире культивации. Буквально означает «Почтенный Учитель». Означает не только формального наставника, но и человека, занимающего высшее положение в духовной или наставнической иерархии, чей авторитет непререкаем.
[2] Циси (七夕) — также известен как «Праздник влюбленных» или «Ночь Семерок». Отмечается 7-го числа 7-го месяца по лунному календарю. Согласно легенде, в эту ночь пастух (Звезда Пастуха, Альтаир) и ткачиха (Звезда Ткачихи, Вега), разделенные Млечным Путем, могут встретиться раз в году на мосту из сорок. В культуре это праздник любви, свиданий и загадывания желаний.
http://bllate.org/book/14931/1335956
