Наконец-то Ли Чаншэн понял.
У Фэн Хуэя с ним были отношения «убийца — жертва». По логике, тот должен был ненавидеть его до костей и, воспользовавшись отсутствием Юй Цинцзяня и Цзо Цзи, незаметно пробраться в ведомство Усмирения Бедствий и оборвать его собачью жизнь.
Но проклятый ничего такого не делал. Словно зверь, поймавший добычу, он с интересом наблюдал, как та в страхе мечется, и лишь когда жертва немного успокаивалась, лениво протягивал лапу и трепал ее.
Этот костяной кинжал и был «лапой» Фэн Хуэя. Он мог прямо здесь покончить с Ли Чаншэном, но вместо этого, как привязчивый дух, неотступно следовал за ним, время от времени нанося удар.
Характер у Ли Чаншэна был сносный, но и у глиняного идола есть предел терпения. После того как Фэн Хуэй раз за разом так над ним глумился, в нем наконец-то вспыхнула искра гнева. Он подошел и, не моргнув глазом, вытащил кинжал из стены.
Шш-ш-ш…
Раздался звук, похожий на шипение змеи. Кинжал задрожал, словно вскипев, и попытался пробиться к поясу Ли Чаншэна, но был безжалостно вновь брошен в Хуанцюань.
Он хотел посмотреть: неужели этот костяной кинжал и вправду способен его убить?
Плюх.
Наконец-то все стихло. Пока Ли Чаншэн избавлялся от кинжала, мужчина, лениво прислонившись к стене, наблюдал за ним. Теперь он наконец-то заговорил:
— Какой опасный момент, Ли-чжансы.
Ли Чаншэн наконец вспомнил, что еще не поблагодарил своего спасителя. Он повернулся и кивнул:
— Благодарю за спасение.
Мужчина не ответил, словно чего-то ожидая.
Слова благодарности от главы Ли по стоимости равнялись золоту. «Расплатившись» четырьмя тысячами золотых, он вежливо двинулся вперед, чтобы найти Юй Цинцзяня и спросить, что за зловещая штука такая, этот костяной кинжал.
Взгляд мужчины слегка потемнел. Его непомерно высокая фигура сделала полшага в сторону, преградив Ли Чаншэну путь.
Ли Чаншэн среагировал с опозданием и носом ткнулся ему в грудь:
— А?
Над его головой прозвучал насмешливый голос мужчины:
— Так вот как Ли-чжансы благодарит? Благодарю за спасение, всего три слова?
Ли Чаншэн в недоумении поднял на него взгляд. Лица по-прежнему не разглядеть, но по тону можно было судить: наверняка такой же скряга, как и Юй Цинцзянь.
— Ладно, — Ли Чаншэн никогда не искал конфликтов, тем более этот человек действительно спас ему жизнь. Он добродушно произнес: — Так чего же вы, дажэнь, хотите в награду?
Мужчина усмехнулся, опустив взгляд на него. Лунный свет отбрасывал тень от его крупной фигуры как раз на Ли Чаншэна, словно это было плотное объятие.
Он бесстрастно произнес:
— Это зависит от того, сколько стоит жизнь чжансы.
«Вот ведь скряга», — подумал Ли Чаншэн.
— На рынках Четырех Городов за голову этого чжансы дают сто тысяч духовных камней, — предложил Ли Чаншэн. — Может, дажэнь свяжет меня и отведет во дворец Юймин? Сдаст меня злобному Фэн-дяньчжу в обмен на гору в сто тысяч камней? Тогда мне перережут горло, а дажэнь заберет деньги и будет кутить на здоровье. Сойдет ли это как награда за спасение?
Мужчина: «…………»
Мужчина помолчал, затем снова усмехнулся:
— Ли-чжансы и впрямь остер на язык.
— Спасибо, — сказал Ли Чаншэн. — Дажэнь, могу я идти?
Мужчина приподнял бровь. Кажется, его все же не устраивала такая формальная благодарность. Его высокая фигура оставалась недвижимой, языком тела отвечая: «Нет».
Ли Чаншэн, приподняв бровь, посмотрел на него, затем внезапно сделал полшага вперед, сократив расстояние между их телами до одного кулака.
Он собирался пройти силой.
Мужчина стоял недвижимо, как гора, лицо его потемнело, будто омут, и он пристально смотрел на Ли Чаншэна. В его холодном взгляде сквозила почти пугающая агрессия.
Ли Чаншэн, не моргнув, сделал еще полшага.
Глава Ли, хоть и болезненный, был живым человеком, и тепло его тела, словно весенний ветер, растопивший зимний снег, приблизилось к за века обледеневшему телу великого духа.
Черные зрачки мужчины медленно превратились в холодные вертикальные щели. В тот миг, когда Ли Чаншэн почти прижался к его груди, мужчина, словно испытывая отвращение к такому сближению, резко отшатнулся в сторону, открыв путь в узком проходе.
Ли Чаншэн ожидал этого. Уголки его губ дрогнули, и он, не замедляя шага, прошел вперед.
Мужчина нахмурился и холодно окликнул его:
— Ли Чаншэн.
Ли Чаншэн обернулся. Спиной к полной серебряной луне, весь залитый лунным сиянием, он казался прекрасным божеством.
Мужчина какое-то время смотрел на него с каменным лицом. И когда Ли Чаншэн уже подумал, что тот наконец не выдержит и потребует серебра за спасение, тот произнес ледяным тоном:
— Спасение жизни — не пустяк. Как можно так формально отделаться, даже имени не спросив?
Ли Чаншэн: «?»
Ли Чаншэн не ожидал, что тот предъявит такие скромные требования, опешил, а затем, как тот и хотел, спросил:
— Тогда осмелюсь спросить имя героя?
«Герой» с каменным лицом посмотрел на него:
— Минцзи.
Ли Чаншэн промычал:
— Хм.
Знакомое имя, но он не мог вспомнить, где его слышал. Впрочем, это не мешало ему выразить чувства:
— Имя героя впечатается в память чжансы. Впредь я непременно не забуду милости спасения, оказанной дажэнем.
Минцзи какое-то время смотрел на него. Хоть слова и были сладкими и льстивыми, они, кажется, ему не понравились. С мрачным лицом он развернулся и ушел.
Ли Чаншэн в недоумении смотрел ему вслед. Он же и поблагодарил, и имя спросил. Почему же тот разозлился еще сильнее? Неужели все в столице Ю такие странные?
Сделав несколько шагов, он снова почувствовал на себе тот липкий, вызывающий дискомфорт взгляд. Он следовал за ним по пятам, пугая его больше, чем костяной кинжал.
Кто же за ним следит?
Тот самый Минцзи? Но тот, кажется, явно презирает его, даже касаться его не хочет.
Ли Чаншэн обладал великой способностью к адаптации. Раз нельзя найти наблюдателя, он заставил себя игнорировать тот липкий, почти приковывающий его к месту взгляд. Метод оказался успешным: вскоре он уже не обращал внимания на этот змеиный взгляд, поднялся на второй этаж и у перил нашел Юй Цинцзяня.
Тот, не отрываясь, выводил кистью что-то на талисманной бумаге и, услышав шаги, даже не поднял головы.
— Только что те слуги-духи после долгих обсуждений решили провозгласить чжансы первой роковой красавицей столицы Ю. В следующем году на Вселенских дебатах о Дао выберут вас для состязания с первой красавицей Трех миров.
Ли Чаншэн: «?»
Ли Чаншэн с трудом понял, что это комплимент, и не поскупился на «две тысячи золотых»:
— Спасибо.
Когда обычные люди говорят «спасибо», они зачастую искренни в своих словах. Но у этого человека это словно привычка, которую он время от времени выдает без капли искренности.
Юй Цинцзянь взглянул на него:
— У чжансы есть способ пробраться в усадьбу Даньтай?
— Серебро заставит и духа толочь воду, — ответил Ли Чаншэн. — Во время Праздника духов в усадьбе Даньтай проводят большой обряд. Тогда там будет неразбериха, и под чужим именем можно будет легко проникнуть внутрь.
Юй Цинцзянь усмехнулся:
— Чжансы, кажется, в этом деле профессионал.
Ли Чаншэн скромно сказал:
— Во мне нет ничего особенного, лишь набитая практикой рука.
Юй Цинцзянь: «……»
«Это что, комплимент самому себе был?»
Светильник мерцал призрачным светом, пламя свечи снизу освещало лицо Ли Чаншэна. Юй Цинцзянь почувствовал легкое душевное движение и не удержался от вопроса:
— Фамилия Ли встречается редко. Хоть чжансы и смертный, но избран Небесным Дао. С такой особой судьбой твое происхождение, должно быть, незаурядное.
Ли Чаншэн понял, что Юй Цинцзянь выпытывает у него сведения.
Шесть лет назад, когда его вытащили из городского рва Наньюаня, он повредил голову. Сразу после пробуждения он был как в тумане, а после выздоровления память его стала совсем дырявой. То, что он смог вспомнить свое имя уже было удачей.
Фамилия Ли действительно была необычной, и он даже ходил в школу Гуйхань искать свои корни, но тоже безрезультатно. Но с Юй Цинцзянем у него не было близких отношений, и он не хотел рассказывать о своей амнезии, поэтому решил солгать с серьезным видом.
— Меня бросили родители еще в младенчестве. Мне повезло, меня воспитал приемный отец. Но потом он возжелал моей красоты и попытался заставить меня стать его даолюй[1]. Этот поступок был непристойным и нарушал все нормы. Я не хотел, боялся, что меня настигнет небесная кара, поэтому сбежал.
Юй Цинцзянь: «???»
Юй Цинцзянь как раз выписывал на талисманной бумаге документ о поездке в Наньюань, чтобы передать его заместителю главы. Когда он услышал эту историю, его рука дрогнула, и талисманная бумага внезапно вспыхнула. Не обращая внимания на обожженные огнем кончики пальцев, он вытаращил глаза:
— Ч-что?!
Приемный отец?! Да еще и такая непристойность?! Казалось бы, это нечто совершенно невероятное, что можно встретить только в хуабэнях[2], но, поскольку это исходило из уст Ли Чаншэна, Юй Цинцзянь странным образом поверил.
Он не удержался и захотел услышать продолжение:
— И что потом?
— Потом я сбежал в Наньюань и, обма… то есть продавая талисманы и проводя обряды, кое-как сводил концы с концами.
Ли Чаншэн даже начал подозревать, не постигла ли его кара за слишком частый обман, раз Небесный Путь так с ним расправился, сделав кем-то вроде «избранного».
На этот раз цыканье Юй Цинцзяня было полно изумления.
Люди, оказывается, такие развратные!
Юй Цинцзянь потратил впустую лист талисманной бумаги, но зато послушал интересную историю. Он не стал подбирать с пола обрывки, а взял новый лист.
Ли Чаншэн присел рядом с ним и вспомнил, зачем искал Юй Цинцзяня.
— Когда я поднимался, ты разглядел костяной кинжал у меня за поясом?
Юй Цинцзянь, сосредоточенно выводя узоры, отозвался мимоходом:
— Не очень разглядел. А что?
— Эту штуку я выбросил в Хуанцюань, но только что она, как привязчивый дух, снова настигла меня, — подперев подбородок рукой, задумчиво сказал Ли Чаншэн. — Ты знаешь, что это за колдовство или формация?
— Я не слишком силен в формациях. Через несколько дней можно спросить у фуши, — ответил Юй Цинцзянь и, словно что-то вспомнив, замер и нахмурился. — Ты же убрал костяной кинжал подальше, когда он к тебе вернулся?
Ленивое перебирание талисманной бумаги Ли Чаншэном прервалось:
— А?
Юй Цинцзянь уже достаточно изучил способность этого человека создавать проблемы. Он испортил еще один лист бумаги и произнес суровым тоном:
— Судно уже дошло до границы инь и ян. Хоть это место все еще Хуанцюань, но здесь уже нет сдерживающей формации столицы Ю. Под водой обрывки душ, копившиеся тысячелетиями, пожирают и сражаются друг с другом. Посторонним предметам нельзя туда попадать, иначе…
Не успел он договорить, как все судно резко и сильно закачалось, будто под водой бесчисленные гигантские существа начали всплывать наверх.
Ли Чаншэн пошатнулся и чуть не упал. Ухватившись за руку Юй Цинцзяня, он с трудом удержал равновесие.
— Что это?
— Цаньцзянь, — Юй Цинцзянь потер пальцами переносицу, испытывая полное бессилие. Он подобрал обрывки испорченной талисманной бумаги и сунул их в рукав. — Эта тварь любит пожирать духов.
Ли Чаншэн:
— Ах.
Юй Цинцзянь усадил его в угол, чтобы тот не свалился за борт, и холодно сказал:
— Не обольщайся насчет своей безопасности: по Хуанцюань восемьсот лет не проходил живой человек. Они, наверное, учуяли твой запах. Больше всего они любят есть именно… тебя.
Ли Чаншэн: «……»
— Жди здесь, — Юй Цинцзянь взял талисман, взмахнул им, и несколько маленьких бумажных человечков, взявшись за руки, окружили Ли Чаншэна кольцом. — Не выходи отсюда.
Сказав это, он быстрым шагом спустился вниз и крикнул:
— Цзо Цзи!
Цзо Цзи была наготове. С возгласом «Хей!» она спрыгнула с крыши судна. Длинный меч мгновенно обрел призванного духа, и среди россыпи золотых искр она лихо рассмеялась:
— Цаньцзянь! Отлично, я хочу это сожрать!
Юй Цинцзянь взревел среди визгов слуг-духов:
— Грязную тварь есть нельзя!
— Ха-ха-ха!
Ли Чаншэн: «……»
Судно качалось все сильнее. Слуги-духи изо всех сил гребли веслами, которыми не пользовались тысячу лет, но судно было слишком ветхим, и весло, едва коснувшись Хуанцюань, с треском сломалось.
Слуги-духи: «……»
Конец.
Ли Чаншэн хотел выглянуть и посмотреть, но бумажные человечки, будто живые, взявшись за руки, преградили ему путь, издавая звонкие крики:
— Круг, круг, круг!
Цаньцзянь, кажется, всплыли на поверхность. Ли Чаншэн услышал пронзительный рев, режущий слух, будто вопли десяти тысяч духов. От этого у него перед глазами потемнело.
Будто его душа сместилась в этом теле.
Когда он снова пришел в себя, бумажные человечки все еще стояли, образуя круг, внутри которого был Ли Чаншэн. Их наспех нарисованные глазки, казалось, плакали, и они щебетали:
— Умер, умер, умер?!
Ли Чаншэн: «……»
Ли Чаншэн потер пальцами лоб и мягко успокоил их:
— Не умер, пока еще живой, держусь. Не бойтесь.
Бумажные человечки опешили, затем снова начали хныкать и кружиться вокруг него.
Типичный почерк ведомства Усмирения Бедствий.
Все время, пока он был без сознания, Цзо Цзи, кажется, сражалась с цаньцзянь. На втором этаже раздавались звуки ударов «бам-бам-бам» и треск огня.
Слуги-духи, кажется, тоже плакали.
— Цзо-дажэнь, нам действительно не следовало просить с вас плату за проезд! Я вернусь и отзову документ в казначейство столицы Ю с требованием отсыпать вам тридцать лянов!
— Цзо-дажэнь, вы непобедимы!
— Дажэнь, спасите!
БУМ!
Снова раздался оглушительный грохот. Ли Чаншэн, крепко ухватившись за перила, сидел на месте, но на этот раз все судно накренилось и чуть не перевернулось. Он почувствовал, как мир вокруг завертелся, а его картина перед глазами полностью перевернулась. Его ослабевшая правая рука не могла удержаться за перила, и все его тело вместе с бумажными человечками полетело вниз.
Зрачки Ли Чаншэна дрогнули. Он едва успел ухватиться левой рукой за перила, но было уже поздно. Половина его тела уже свисала за борт, а внизу бушевали все более бурные воды Хуанцюань.
На границе инь и ян Хуанцюань и ров Наньюаня смешивались, сталкиваясь в мутную, бушующую линию.
Ли Чаншэн изо всех сил пытался поднять правую руку, чтобы ухватиться за перила и подтянуться. Широкий рукав сполз к локтю, обнажив на запястье правой руки старый шрам, будто руку рубили по суставу.
Шрам выглядел ужасающе, и пальцы дрожали, не в силах сжаться.
Ли Чаншэн тяжело дышал, постепенно чувствуя, как левая рука теряет силы.
Вдруг раздался спокойный голос:
— Ли-чжансы любуется пейзажем?
Ли Чаншэн вздрогнул и поднял взгляд. На почти перевернувшемся старом судне возвышалась высокая фигура Минцзи. Он небрежно стоял на перилах и с насмешливым видом смотрел сверху на оказавшегося в затруднительном положении Ли Чаншэна.
Губы Ли Чаншэна дрогнули.
Мужчина скрестил руки на груди и, кажется, не собирался протягивать ему руку помощи. Свысока он произнес бесстрастно:
— Ли-чжансы понял, что следует сказать своему спасителю?
Ли Чаншэн: «……»
«Не ожидал, что он такой злопамятный».
Ли Чаншэн умел гнуться и выпрямляться, отлично признавал ошибки и благодарил. Он уже открыл рот, чтобы выпалить целую кучу сладких речей.
…Именно в этот момент судно наконец медленно пересекло границу инь и ян. Огромная луна исказилась и превратилась в утреннее солнце на горизонте. Его лучи, словно разделительная линия, пронеслись над водой, осветив все судно, которое будто по волшебству стало сбрасывать с себя обломки и пепел, превращаясь в ярко освещенную цветную лодку-павильон.
Час Чэнь[3]. Воду окутал туман. Утреннее солнце косыми лучами падало сквозь окна павильона, и световые столбы, пронизывая туман, были похожи на многоногих гигантов, ползущих вперед.
Ли Чаншэн поднял взгляд на Минцзи. Артефакт на лбу мужчины, скрывавший лицо, вспыхнул в солнечном свете. На мгновение мелькнуло лицо Минцзи, затем синяя нефритовая бусина бесшумно провернулась, вновь надежно скрыв его черты.
Зрачки Ли Чаншэна незаметно расширились.
Это лицо…
— Ха-ха, — Ли Чаншэн, находясь на волосок от гибели, вдруг рассмеялся от души.
Проклятье… так это же Фэн Хуэй! Точно же, Минцзи — его второе имя.
Ли Чаншэн весело фыркнул еще пару раз. Но не то левая рука полностью отказала, не то он решил найти способ умереть побыстрее, но он резко разжал пальцы. Его тело, словно птица со сломанным крылом, полетело прямо в бурлящие речные воды.
Умереть первым.
Фэн Хуэй: «…………»
Авторские комментарии:
Фэн Хуэй: Когда же мой фальшивый образ продержится хотя бы две главы?
Нравится глава? Ставь ♥️
[1] Даолюй (道侣) — «спутник по Пути». В мире культивации означает официального партнера, супруга, с которым культиватор делит путь совершенствования, практику, ресурсы, а иногда и технику двойного культивирования. Это глубокий и значимый союз, выходящий за рамки обычных отношений.
[2] Хуабэнь (话本) — дословно «основа для рассказа». Исторически — сценарии или тексты для народных сказителей, позднее — жанр развлекательной повествовательной литературы. В современном языке, особенно в контексте обсуждения сюжетов, часто означает романы, художественную литературу или выдуманные истории, особенно в жанрах фэнтези, мистики и приключений.
[3] Час Чэнь (辰时) — «час Дракона», соответствует периоду с 07:00 до 09:00 утра. В традиционных представлениях это время, когда энергия ян начинает усиливаться, рассеиваются ночные туманы и наступает ясное утро.
http://bllate.org/book/14931/1335955
