Those who follow the path of the righteous,
Shall have their reward.
Каждый праведник Высшим Судом будет вознагражден.
(Ария Жавера из мюзикла “Отверженные”)
Когда Лукас Маккард много лет назад впервые встретил Ольгу Молотову в офисе отдела поведенческого анализа ФБР, он, конечно, не мог себе представить, какой финал его ждет. И в один из вечеров в конце августа 2017 года, когда он вместе с Воскресным садовником упал в ночные воды Форт-Лодердейла, он еще не испытывал ужаса приближающегося конца.
Не то чтобы он совсем не осознавал, что произойдет: предупреждение Ольги все еще звучало в его ушах, что если он продолжит бросать вызов Альбариньо Бахусу, то только один из них останется в живых. Маккард не хотел полагаться на случайность, как при подбрасывании монеты, и долго готовился к этой неизбежной встрече. Несколько офицеров полиции, которых он попросил благодаря личным связям, были лучшим вариантом, который могли предложить ему местные власти, не будучи уверенными, что неуловимый доктор и есть Воскресный садовник, но похоже, это не сработало.
Что касается “смерти”, он действительно не испытывал никаких особых чувств по этому поводу. Как руководитель отдела в ФБР, Лукас Маккард повидал слишком много ужасных смертей, но, когда он погрузился в темную воду, он не думал ни о чем, связанном со смертью. В тот момент Бахус крепко сжимал его руку, словно капкан, захвативший добычу. Когда они ударились о поверхность воды, он почувствовал тупую и отчетливую боль, вероятно сломав какую-то кость или вывихнув сустав.
Но все это было неважно, даже само понятие "смерть". Это не было похоже на то, что описывают в литературных произведениях: в тот момент он не чувствовал сожаления и страха, и его грудь не переполняло стремление к подвигу; перед его глазами не мелькали сцены из его жизни, он не думал о своей семье и друзьях, об отделе поведенческого анализа и коллегах из полиции, как не думал и об Ольге Молотовой.
Он осознавал только настоящее: речная вода пожирала их, словно холодная, слегка зловонная и бездонная пасть, и кто бы мог подумать, что даже в летнюю ночь во Флориде вода все еще такая холодная?
И когда она медленно и неумолимо проникала в его легкие, перед его глазами один за другим опускались слои черной завесы.
Маккард проснулся от пронизывающей боли.
Его одежда была мокрой, в складках ткани все еще ощущалась неприятная сырость. Он чувствовал, как его волосы прилипли ко лбу, а в высохших прядях застрял песок. Но когда он открыл глаза, он увидел не больничный потолок и не покрытый водорослями берег реки.
Он какое-то время смотрел на стену с выцветшими обоями, прежде чем понял, что лежит в просторной, закрытой комнате без кровати, а рядом с ним есть кто-то еще.
Маккард справлялся со многими критическими ситуациями, включая террористов, устанавливающих бомбы в поездах. Поэтому он совершенно рефлекторно, просто из соображений самообороны, резко вскочил, но ему это не удалось: каждый дюйм его кожи и каждая кость отдавались болью, и что-то твердое сильно дернуло его за шею, заставив тяжело упасть обратно.
Он опустил голову и понял, что на его шее закреплен стальной ошейник толщиной примерно в два пальца, а железная цепь, прикрепленная к нему, тянется в угол комнаты, где она была надежно прибита к стене толстым гвоздем. А Альбариньо стоял на коленях рядом с ним, держа в руке его руку — его отрубленную руку — которая превратилась в чистый, кровавый срез на несколько сантиметров ниже локтя. Кровотечение было остановлено, и теперь этот маньяк ловко перевязывал ее, а из-под белого бинта все еще просачивалась кровь.
И этот человек, Альбариньо Бахус, Воскресный садовник, оскалился на него, казавшись безумным больше, чем когда-либо прежде, а его глаза сверкали, словно могильные светлячки, в этой плохо освещенной комнате (а может, подвале).
— Добро пожаловать в мою хижину, — сказал он с фальшивой улыбкой в голосе, звучавшей так, словно она была специально создана для триллера вроде "Молчания ягнят". — Вы действительно украшаете это место своим присутствием, агент Маккард.
Слово «украшаете» здесь было совершенно неуместно, и Маккард заметил, что это место, возможно, подвал, полностью соответствовало фантазиям любого поклонника фильмов ужасов о хижине серийного убийцы. Он был прикован цепью к углу комнаты, вокруг не было ничего, кроме старого матраса под ним, а вне пределов его досягаемости были беспорядочно расставлены полки, заваленные пыльной всячиной. На одной из стен на гвоздях висели около двадцати острых ножей, а также имелась деревянная лестница, которая, может, и была путем к спасению, но все это находилось на другом конце комнаты, куда ему было не добраться.
Маккард открыл рот и из его горла вырвался невнятный обрывок слова.
— Если ты чувствуешь охриплость, это, вероятно, из-за избытка анестезии, а не из-за того, что сломанное при падении в реку ребро вонзилось в легкое. — на удивление дружелюбно ответил Альбариньо, закончив обрабатывать обрубок руки. Он закрыл аптечку, пнув ее ногой в недосягаемое для Маккарда место, и дно коробки издало неприятный скрежет по цементному полу.
Затем он продолжил:
— Конечно, если у тебя появится сильная боль в груди, кашель с кровью или затрудненное дыхание, пожалуйста, сообщи мне об этом. Это будет означать, что ребро действительно пробило легкое — знаешь ли, у меня здесь нет медицинских условий для фиксации сломанных ребер.
Маккард сухо сглотнул и вернул себе голос. Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоить учащенное сердцебиение: он оказался лицом к лицу с Воскресным садовником, и ни одна из жертв не спаслась из его рук. Даже если он до сих пор не убил его, исход мог быть только один. Не говоря уже о том, что в этот момент у него болело все тело. Сломанные ребра и синяки от удара о воду постоянно вызывали приступы боли, от которых он чувствовал себя слишком уставшим.
Но сейчас еще не время останавливаться, и последний момент еще не настал.
Затем Маккард самым осторожным тоном, которым только мог говорить человек, обнаруживший, что его похитил серийный убийца, спросил:
— Что ты планируешь делать?
Альбариньо стоял перед пленником, глядя на него сверху вниз. В глазах убийцы виднелись кровяные прожилки, под глазами — серовато-синие следы от недосыпания, но почему-то он все равно выглядел элегантно и почти непринужденно. Он окинул Маккарда строгим взглядом и ответил:
— Дождаться возвращения Эрсталя Армалайта.
— Значит, все те преступления действительно были твоих рук делом, а жертвы все еще живы, — внезапно сказал Маккард.
На этом этапе сделать такой вывод было уже просто: кому еще могло прийти в голову отрезать язык священнику, который мог знать о сексуальном насилии над Армалайтом, а затем положить его в дароносицу, или кто еще оставил бы наполненный кровью гранат на столе Маккарда? Самое главное, что, хотя части тел нескольких предыдущих жертв появлялись на месте преступления, но это были всего лишь части.
Человек не умрет без них, как и сам Маккард сейчас не умрет, лишившись руки.
— Именно так. Сейчас они все в конюшне снаружи, я кормлю их три раза в день и даю воду с противовоспалительными средствами. Надеюсь, они дотянут до последнего момента. Как ты понимаешь, чтобы стать Воскресным садовником, не нужно учиться тому, как поддерживать жизнь своих пленников, надеюсь, я не допустил серьезных ошибок, — ответил Альбариньо, и в этот момент он казался на удивление откровенным. — Но, полагаю, не лучшая идея — оставить тебя с этими легко поддающимися внушению идиотами.
— Тогда мне следует поблагодарить тебя за столь высокое мнение обо мне, — ответил Маккард и дернул уголком рта, пытаясь изобразить насмешку, но почувствовал, что его мышцы слишком напряжены, и в итоге у него ничего не получилось.
Отказавшись от этой затеи, он немного помолчал, а затем прямо спросил:
— Что за помощники у тебя были в Форт-Лодердейле?
Альбариньо тихо усмехнулся:
— А что, раз в вашем профиле Воскресный садовник всегда был одиночкой, тебя это настолько удивило? Имеет ли для тебя смысл пытаться теперь понять правду? Ты ведь всегда считал, что правда полезна только тогда, когда ты выступал в суде в качестве свидетеля-эксперта, а в других случаях она не имеет значения.
Маккард взглянул на него:
— Трудно представить, что у тебя может быть такое своеобразное мнение о ком-то. Я думал, тебе безразличны цели и мотивы других людей.
— Это мнение Ольги Молотовой о тебе, я просто пересказываю, — Альбариньо пожал плечами. — Кроме того, люди в Форт-Лодердейле были от моей новой знакомой, ее зовут Габриэль Моргенштерн, возможно, ты слышал это имя. — Альбариньо ухмыльнулся. — Но эта правда уже не должна иметь для тебя никакого значения.
Выйдя из зала суда, Ольга Молотова продолжала хмуриться.
Агенты ФБР шумно толпились в единственной пиццерии возле суда, которая все еще работала в это время, и где можно было поужинать. Столы были завалены жестяными подносами с пиццей, от классической колбасной до гавайской фруктовой, которая могла вызвать инфаркт у итальянцев. А Ольга, как всегда, сидела в углу с безразличным видом и не желая ни с кем разговаривать.
Когда она только пришла работать в отдел поведенческого анализа, ее красивое личико и аппетитная фигурка вызвали восторг даже у этих парней, каждый день погруженных в работу до потери сознания, но не прошло и трех дней, как они поняли, что зря радовались — у этой бывшей детектива из чикагской полиции был слишком острый язык. Поэтому теперь, хотя все видели ее мрачное настроение, никто не желал подходить к ней, чтобы не нарваться на неприятности....
... Все кроме, разве что, Лукаса Маккарда.
Маккард с половинкой недоеденной пиццы пробрался к Ольге и сел рядом, заметив, что она ковыряется вилкой в сыре на корочке пиццы. Он кашлянул, пытаясь скрыть смущение, и спросил:
— Что случилось?
— В этом деле по-прежнему много непонятного, — ответила Ольга, тыкая вилкой в пиццу.
Маккард тихо вздохнул и мягко ответил:
— Но дело закрыто, подозреваемая сама призналась, что совершила убийство.
— Но как такая тощая и миниатюрная женщина за три дня смогла расчленить мужчину ростом метр девяносто, а затем хаотично разбросать части тела по лесу площадью десять квадратных километров? У нее не было никакого транспорта, неужели ты думаешь, что она сама таскала такие тяжелые части тела, чтобы избавиться от них? — возразила Ольга, слегка приподняв голову и убрав упавшую на щеку прядь волос за ухо.
— Она не только призналась в убийстве жертвы, но и указала полиции все места, где она выбросила части тела. Ольга, невозможно знать это настолько точно, если не делал это своими руками, — терпеливо сказал Маккард.
— Ты прав, но я все же думаю, есть еще какие-то скрытые обстоятельства, — Ольга покачала головой и с отвращением откусила кончик пиццы. — Присяжные не должны были так спешить с выводами, возможно, у нее есть другие сообщники, возможно, она кого-то покрывает, возможно...
— Мы нашли улики, которые успешно отправили ее в тюрьму, и она заслуживает этого, это сейчас самое главное, — Маккард попытался улыбнуться ей, хотя он уже давно заметил, что ему трудно демонстрировать по-настоящему искреннюю улыбку перед Ольгой Молотовой. Выражение его лица стало напряженным. — Это повод для праздника.
Ольга тихо фыркнула:
— А правда уже не важна?
Маккард посмотрел ей в глаза, ее радужки были светло-карими, почти золотистыми в свете ламп, и казались яркими и сияющими. Его губы дрогнули, и тогда он сказал…
Маккард очнулся ото сна.
Пока он работал в ФБР, он почти не видел снов. Большинство его коллег, работа которых заключалась в том, чтобы каждый день копаться в сознании жестоких преступников, каждую ночь страдали от кошмаров, но сам он редко посещал психолога.
Но теперь, когда он оказался в заключении, окруженный тусклыми выцветшими обоями подвала Воскресного садовника, он начал видеть сны.
Его рука ныла: ощущение исходило из того места, где уже не было конечности, плоть исчезла, но все еще оставалась длительная фантомная боль. Она была настолько острой и явной, что не поддавалась никакому контролю разума.
Как ни странно, кажется, впервые за много лет, ему совершенно было нечего делать. Больше не было десятков рабочих планов, гор отчетов, звонков в отдел, в каждом из которых таилась мертвая душа. А теперь Маккарду оставалось лишь сидеть в подвале и считать пятна на потолке — темно-коричневые, очень похожие на человеческую кровь (если неаккуратно перерезать человеку главную артерию, кровь вполне могла бы попасть туда).
Три раза в день Альбариньо приносил ему воду, хлеб, овощи, немного мяса и несколько таблеток витаминов. Все было упаковано в мягкие картонные коробки, которые не могли представлять никакой угрозы для человека, даже если разорвать коробку в клочья, нельзя было найти ни единого острого уголка, не говоря уже о том, чтобы использовать столовый нож или вилку, Альбариньо не давал ему даже ложку.
Когда он пришел покормить его в третий раз, Маккард, глядя на нарезанное ломтиками мясо, внезапно спросил:
— Раз они для тебя ничем не отличаются от свиней, почему ты не ешь их мясо?
Альбариньо на мгновение застыл, а потом понял, о чем он спрашивает. На его лице появилась беззаботная улыбка, и он просто ответил:
— Вкус все-таки отличается.
Подобный ответ мог бы появиться в рассказе в жанре ужасов, поскольку он указывал на некоторые возможности, от которых мурашки по коже. Прошлый Маккард, тот, который все еще сидел в своем офисе, почувствовал бы искренний гнев от такого ответа, эмоцию, которую обычно называют "ненавистью ко злу", но сейчас это чувство не было столь очевидным.
...Это было тревожное оцепенение, подумал он. Своего рода отчаяние.
Именно потому, что он знал, что умрет, и это всего лишь вопрос времени. ФБР вряд ли найдет его, в конце концов, Габриэль Моргенштерн, очевидно, тоже была причастна к этому. Почему она вообще была замешана в этом деле, разве у нее нет дел в Европе?
Но, так или иначе, он с ясностью и равнодушием осознавал, что умрет, если только кто-то не захочет найти его, если только Ольга Молотова…
(Он прервал эту мысль, когда она коснулась этого имени, потому что надеяться на это было бессмысленно.)
Маккард с безразличием уставился на тарелку, но тут же понял, что потерял всякий аппетит к мясной нарезке. Он спросил:
— Что ты будешь делать, если я объявлю голодовку? Будешь колоть меня глюкозой?
Альбариньо утверждал, что ждет возвращения Эрсталя Армалайта, но Маккард даже не мог понять, правда это или бред сумасшедшего. По его мнению, Армалайту будет непросто сбежать из тюрьмы, а Альбариньо явно не собирался устраивать ему побег. И если он не планировал этого делать, как можно судить о том, любит ли он его?
Или, когда дело касается маньяка, вообще не имеет смысла говорить о любви?
Маккард не знал ответа, единственное, что он знал — это что он, очевидно, проведет в этом подвале еще долгое время, и Альбариньо больше заинтересован в том, чтобы он остался в живых.
И теперь этот человек строго смотрел на него какое-то время, а затем дал такой же лаконичный ответ, как и прежде:
— Я предпочту назогастральный зонд, — сказал Альбариньо.
— Не думаю, что мое выживание настолько важно для тебя, — осторожно сказал Маккард, в то время как парочка жутких картин с зондом для кормления промелькнули в его голове. — Ты вполне можешь найти кого-нибудь другого мне на замену. Твоими предыдущими целями были люди, связанные с насилием над Армалайтом, или подозреваемые по делу об «Усадьбе “Редвуд”», ведь так?
— Нет, я считаю твое появление в произведении весьма уместным, я бы предпочел назвать это "возвышением темы", — с улыбкой ответил Альбариньо, и его голос даже звучал достаточно дружелюбно. Конечно, было бы хорошо, если бы он не говорил в таком тоне о живом человеке.
— Возвышением? — Маккард фыркнул, и хотя остатки его здравого смысла подсказывали ему, что провоцировать убийцу не стоит, он все же продолжил. — Как труп может возвысить другие трупы? Для тебя труп — это всего лишь труп, разве нет? Если ты утверждаешь, что рассматриваешь их, отбрасывая то, кем они были при жизни, то о каком "возвышении" ты говоришь?
Но убийца лишь уклончиво улыбнулся и не стал отвечать.
Несколько дней спустя, Альбариньо Бахус снова появился и объявил новость.
Иногда он появлялся столь же театрально, как актер, спускаясь по ведущей наверх деревянной лестнице, и старое, не подвергавшееся ремонту дерево скрипело под его ногами. На его пальцах было несколько подсохших красных пятен, и Маккард предположил, что это его кровь — из его собственной отрезанной руки. Как ни странно, сейчас, думая о подобных вещах, он не ощущал особого дискомфорта, словно это был всего лишь обычной кусок мяса.
Альбариньо радостно объявил:
— Ольга только что приходила.
Сидевший и поглощенный своими мыслями Маккард, услышав это, поднял голову. Его лицо побледнело и осунулось с тех пор, как он оказался в заточении, но его взгляд по-прежнему оставался острым.
— Что?
Возможно, привкус сомнения в его голосе был слишком очевиден, подумал он позже. Альбариньо просто смотрел на него, а затем странная улыбка медленно стала расползаться на его лице. Маккард знал, что ничего хорошего она не предвещала, но он никак не ожидал того, что Альбариньо скажет дальше.
— Как я уже сказал, она только что приходила. По правде говоря, не удивительно, что она смогла догадаться, что я еще жив, но я был очень удивлен, что она знала, где я сейчас нахожусь, — тихо ответил Альбариньо. — Она сказала мне, что уже давно была в курсе, что я — Воскресный садовник. — Он сделал паузу и с улыбкой добавил. — Задолго до того, как произошла вся эта история, связанная с Эрсталем.
Маккард застыл на мгновение, возможно, на пару секунд, а может, и на целую вечность, в этот момент он не мог ни о чем думать, и только слышал тихий гул в висках.
Он выпалил:
— Невозможно…
В конце концов, зачем ей это делать? Какой в этом смысл (хотя в его голове тихий голос сказал, что это именно то, что сделала бы Ольга Молотова)? Он хотел привести несколько разумных возражений, доказывая себе, что Альбариньо просто лжет, но какой смысл обманывать себя? Он чувствовал, как в горле пересохло, и он был не в состоянии вымолвить ни слова.
— Почему? Ты всегда беспокоился о том, что она перейдет "какую-то черту", но отказываешься признать тот факт, что она находится по другую сторону этой черты от тебя? — возразил Альбариньо, на его лице по-прежнему сияла эта отвратительная довольная ухмылка, как будто смотреть на чужие страдания было его призванием. — Мне незачем обманывать тебя в этом вопросе, все именно так. Она пришла, чтобы убедиться, что все соответствует составленному ею профилю, и сказала, что приехала в Вестерленд ради Воскресного садовника.
Лукас Маккард пристально смотрел на Альбариньо, не выражая никаких эмоций, но его учащенное дыхание, казалось, выдавало его состояние. Он долго молчал, а затем как-то вымученно произнес:
— ...Зачем ты мне все это говоришь?
— Потому что я думал, что ты, возможно, тоже захочешь узнать "правду", — пожал плечами Альбариньо. — Я понимаю, что в прежние времена правда для тебя была только прагматичной необходимостью, достаточной для того, чтобы помочь тебе в суде обвинить преступника, и тебя не волновали подробности. Но сейчас... у нас с тобой больше нет ничего, кроме правды, не так ли?
Если бы Эрсталь Армалайт был рядом, Альбариньо никогда бы так не сказал. Потому что у него действительно почти ничего не было, но, судя по текущей ситуации, сердце Армалайта явно принадлежало ему. Но, поскольку того сейчас здесь не было, это позволяло Альбариньо использовать некоторые более драматичные формулировки, и в любом случае, Маккард не мог ему в этом помешать.
— Итак, правда состоит в том, что Ольга Молотова заподозрила меня, как Воскресного садовника, за четыре года до ее приезда в Вестерленд, и, поселившись здесь, вскоре подтвердила свои догадки. Правда в том, что за эти четыре года она позволила мне совершить множество убийств, а позже она также выяснила что Эрсталь — Пианист, но все равно ничего не сделала, — медленно и четко говорил Альбариньо. — А сегодня она наверняка догадалась, что ты еще жив и даже находишься где-то рядом, — Альбариньо помолчал и неторопливо огляделся, — но она уже ушла.
В эту ночь Маккарду снова приснился сон.
Ему приснился день, когда Ольга Молотова уволилась из ФБР. Она схватила картонную коробку, полную канцелярских принадлежностей, и уже собиралась уйти, небрежно накинув пальто на руку. Когда она развернулась, вещи в коробке опасно затряслись.
Она вот-вот переступит этот порог, и все знали, что как только она выйдет за эту дверь, она больше не вернется. Несомненно, у нее был талант, который она с легкостью растрачивала; это было тем, чего так многие желали, но не могли получить, и тем, ради чего они учились ночами напролет во время стажировки, чтобы получить хороший результат. Но для нее это было чем-то само собой разумеющимся, и она не собиралась использовать свой талант "правильно".
Маккард хотел было открыть рот, неоформившиеся слова в его горле боролись в попытке вырваться наружу. Была ли это просьба остаться? Или упрек? Как и множество других упреков, которые он уже произнес?
Его губы шевельнулись, и он сказал:
— Ольга...
Затем он открыл глаза, оказавшись в темноте, и осколки сна ускользнули в глубины ночи.
Вскоре после этого в хижине Воскресного садовника появился гость.
Это была женщина в роскошном, сшитом на заказ платье, с изящной укладкой, на которую ушло бы не менее нескольких часов; ее волосы были огненно-рыжими, как распустившаяся и увядающая роза или как не застывшая капля крови. В общем, она выглядела здесь совершенно неуместно. Ни "Воскресный садовник", ни "темный подвал с пленником", ни "конюшня, в которой заперты люди" не звучали как что-то, что подходило бы ей.
Женщина изящно спустилась по деревянным ступеням в подвал и будто совсем не почувствовала витавшего там слабого запаха плесени. Маккард настороженно смотрел на нее: в конце концов, она была был гостем, которого пригласил Альбариньо Бахус, а это означало, что она определенно не была хорошим человеком.
— Здравствуйте, агент Маккард, — дама даже вежливо поприветствовала его, ее голос был тихим и нежным, с каким-то трудноуловимым европейским акцентом. — Я — Габриэль Моргенштерн.
Маккард, конечно, слышал это имя: когда они с Ольгой посещали какую-то международную конференцию, та с энтузиазмом расспрашивала сотрудника Интерпола, сидящего рядом с ней, обо всем, что связано с этой мисс Моргенштерн. Ее история, объективно говоря, звучала слишком легендарно, и только такая страна, как Хокстон, прогнившая до основания, могла породить такую личность.
Они не стали обмениваться любезностями, и Маккард даже не хотел знать, зачем она здесь. Он прямо спросил:
— Зачем ты помогаешь Воскресному садовнику?
Женщина посмотрела на него, ее глаза были такими же зелеными, как и у Альбариньо, только их цвет был более глубоким и мягким. Она улыбалась, и ответ был настолько прямым, что, очевидно, она обдумала его уже давно.
— Потому что это интересно, — сказала она.
— Интересно? — Маккард нахмурился. Так отвечают самые сумасшедшие преступники, которые взрывают здания, убивают женщин и детей, бросают газовые бомбы в закрытые помещения, но не из-за политических убеждений, религиозных верований и личной вражды, а просто ради "интереса".
— Разве недостаточно интересно? — тихо спросила женщина. — Я никогда раньше не имела дел с художниками.
— Только дьявол может считать это искусством, — холодно и резко возразил Маккард.
— Тогда считайте, что я дьявол, — слегка улыбнувшись, равнодушно ответила она.
В начале октября Маккард попытался сбежать из охотничьей хижины Альбариньо.
Или, скорее, ему это почти удалось. Он оторвал часть обоев и выковырял из щели в стене ржавый гвоздь, который, вероятно, был прибит там еще до того, как Альбариньо купил этот дом, и его так и не убрали прежде, чем обклеить стену обоями. В общем, с помощью этого ржавого гвоздя он открыл ошейник на шее, а затем выскользнул из подвала еще до того, как Альбариньо принес ему завтрак.
Он знал, как ужасно выглядит: грязные брюки и рубашка, босые ноги, волосы отросли до плеч. Возможно, Альбариньо и довольно успешный серийный убийца, но определенно не слишком хороший похититель. Примерно раз в неделю этот человек оттаскивал его матрас и лил ему прямо на голову холодную воду из шланга, чтобы отмыть от грязи, а затем в течение нескольких часов оставлял пол и самого узника мокрыми.
Когда он вспоминал, то бросал Маккарду электробритву, а затем наставлял на него пистолет и ждал, пока тот побреется, но по большей части Альбариньо не задумывался об этом, и щетина Маккарда постепенно отросла.
В общем, он впервые за несколько месяцев увидел солнечный свет. Он вышел из хижины, а затем босой ногой наступил на кучу опавших листьев снаружи. Какое-то засохшее широколиственное растение издало хруст под его ступней.
Солнце и утренний туман окутали его и лес в великолепный золотисто-красный свет, а в воздухе витал насыщенный аромат земли, означавший жизнь. Жизнь. На несколько секунд у него перехватило дыхание, он едва не задохнулся от вызванных этим зрелищем эмоций, а затем…
— На твоем месте я бы предпочел не двигаться, — лениво прозвучал голос позади него.
Маккард пошатнулся и обернулся, увидев Альбариньо, который держал двуствольное охотничье ружье и спокойно смотрел на него, словно это было таким же привычным делом для серийного убийцы, как и послеобеденный чай.
Возможно, он не был слишком удивлен, потому что каждый, кто хоть немного знал Лукаса Маккарда, должен понимать, что тот наверняка попытается сбежать, это всего лишь вопрос времени.
Маккард смотрел на дуло ружья и в глаза другого человека, которые в солнечных лучах приобрели свежий изумрудно-зеленый оттенок. Он спокойно сказал:
— Убей меня.
(В какие-то моменты, в темные и безмолвные дни, он действительно жаждал сна. Потому что сон и смерть — родные братья, а смерть справедлива ко всем. В процессе превращения в прах нет разницы между праведниками и подлецами, и в этом процессе все печали и вражда рассеиваются, как сон).
— Это избавило бы меня от некоторых хлопот, — притворно задумался Альбариньо и добавил. — Но тогда мне придется заменить тебя Ольгой Молотовой, а Эрсталь придет в ярость из-за такого выбора.
— Ты ведь не выберешь Ольгу вместо меня, — спокойно заметил ему Маккард. То, что тот сказал, могло быть просто угрозой, и, в общем-то, если труп Ольги появится в работах Воскресного садовника, это стало бы всего лишь нарушением так называемой "целостности".
— У тебя будет достаточно времени подумать, угроза это или нет, — добродушно ответил Альбариньо.
Затем он без всякой жалости выстрелил, точно попав Маккарду в бедро.
Брызнула кровь, казавшаяся еще краснее, чем увядающие красные листья. Это было похоже на раскаленный гвоздь, вонзившийся в плоть, и пока Лукас Маккард падал на колени от внезапной боли, на лице Альбариньо по-прежнему была все та же неизменная улыбка.
Именно это выражение его лица говорило обо всем: Эрсталь Армалайт, возможно, убьет его, но Воскресный садовник — нет, и они все еще ждут, когда что-то произойдет.
То ли к счастью, то ли к несчастью — в общем, скорее к несчастью — Маккард после этого выстрела остался жив.
Это неизвестно откуда взявшееся старое ружье обладало довольно небольшой убойной силой и даже не оставило на ноге Маккарда сквозной раны… С этой точки зрения, Альбариньо мог сделать это намеренно. Рана на его ноге заживала медленно, а Альбариньо, чтобы избежать повторения подобного, стал чаще наведываться в подвал.
Иногда он сидел там и рисовал карандашные наброски. Маккард не мог разглядеть, что на них было изображено, но предполагал, что на рисунках много трупов… включая его собственный.
К этому времени он почти смирился с будущим, которое может наступить в любой момент, и, возможно, именно поэтому однажды Маккард внезапно спросил:
— Что ты сделал с моей рукой?
«Рука» — произнося это слово, он, вероятно, был спокойнее, чем 80% людей с инвалидностью, вызванной потерей конечности, и Ольга Молотова тоже заняла бы место среди оставшихся 20%. Так или иначе, когда твоей целью является "каким-то образом убить Воскресного садовника", потерю руки или ноги необходимо включить в свой план.
— Я положил ее под статую Фемиды у здания суда, — не поднимая головы, ответил Альбариньо. Карандаш издавал непрерывный шорох, и, если не принимать во внимание их отношения преступника и жертвы похищения, сцена была почти идиллической.
Маккард задумался, а затем хмыкнул:
— Тебе не кажется, что эта аналогия слишком упрощенная и грубая?
Альбариньо опустил голову, добавил несколько штрихов к рисунку и просто сказал:
— Не возлагай на них никаких надежд, они не поймут метафор. Если за все эти годы я и научился чему-то у "зрителей", то это, наверное, единственное.
— Звучит надменно, — оценил Маккард.
— Это потому, что ты питаешь к ним слишком много надежд, — сказал Альбариньо, — и однажды ты поймешь, что в этом нет никакой необходимости, потому что, сколько бы ты для них ни делал, они не вспомнят о тебе и не будут беспокоиться. Конечно, может, они этого и не заметят вовсе, потому что ты скоро умрешь.
Казалось, Маккард отнесся к его словам с презрением, но, как бы то ни было, он в итоге не стал возражать Альбариньо. Он помолчал, а затем спросил:
— Как я выгляжу на твоем рисунке?
Альбариньо поднял голову с другого конца комнаты и посмотрел на него, в его глазах мелькало чистое удовольствие и любопытство. Он описал довольно просто:
— Безжизненный, постепенно разлагающийся.
Конечно, весьма универсальный ответ. Маккарду почти захотелось горько усмехнуться, а затем он без особой причины подумал, что те, кто заперт в конюшне, услышав этот ответ, разрыдались бы от ужаса.
Альбариньо все еще склонялся над бумагой и что-то писал и рисовал, а затем внезапно сказал:
— Я выставлю тебя вместе с теми насильниками, это необходимо с точки зрения дизайна, но, возможно, из-за этого зрители усомнятся в твоей репутации.
— Теперь тебя беспокоит, что сами трупы думают о своей репутации? А раньше у меня было такое право голоса? — саркастически спросил Маккард, поерзав на грязном матрасе. К этому времени фантомная боль в обрубке утихла, оставив лишь странное чувство пустоты. — Хотя, возможно, с точки зрения Ольги, я не очень хороший человек, и для нее мое появление в компании насильников было бы вполне уместным.
— Наверняка это не то, что ты сам о себе думаешь, — Альбариньо бросил на него взгляд.
Маккард покачал головой:
— Ее представления о "хорошем" и "плохом" слишком черно-белые.
Когда он произнес эти слова, даже Альбариньо не удержался от смешка:
— Это больше похоже на то, как она оценивает тебя.
— Разве нет? — спросил в ответ Маккард, и его голос, который месяцами был тихим и слабым из-за боли и недоедания, в этот момент слегка повысился. — Она судит обо всем по своим личным симпатиям и антипатиям, а они на самом деле очень просты: то, что приближает к истине — хорошо, то, что отдаляет от истины или искажает ее — плохо, и никаких исключений. Согласно ее стандартам, она, конечно, считает меня недоумком, но мир не работает согласно той модели, которую она проповедует, и большинству людей нужна не "истина".
— О? — Альбариньо вопросительно приподнял бровь. — А что же им тогда нужно?
Но что-то в его голосе говорило Маккарду, что тот уже знал ответ, который он собирался озвучить, еще до того, как спросил.
Тем не менее, он ответил:
— Справедливость — даже не в смысле общечеловеческой ценности. Люди всегда надеются, что злодеи будут наказаны строже, чем предусмотрено законом, а у хороших людей, совершивших плохие поступки из необходимости, будет шанс исправиться. У большинства людей есть свой собственный набор критериев для определения того, что есть "справедливость", и им все равно, почему преступник попал в тюрьму, главное, чтобы он в итоге оказался там… Ольга не согласилась с моим подходом к делу Джорджа Робба, но большинству людей все равно, был он оклеветан или заслужил это, главное, что он больше не убивает.
Маккард ненадолго замолчал, и Альбариньо услышал, как он глубоко вздохнул и продолжил:
— Когда люди слышат, что преступник изнасиловал ребенка, разве они не говорят "этого подонка нужно расстрелять"? Но нет, в большинстве штатов его всего лишь приговорят к пожизненному заключению, и если он будет хорошо себя вести, то даже сможет выйти досрочно. Когда люди слышат, что человек убил бандита, пытавшегося его ограбить, защищая себя, разве они не говорят "молодец"? Но нет, иногда таких людей арестовывают за превышение самообороны. У обывателей, которые хотят хорошо жить, много желаний, и я — тот, кто может их осуществить.
Альбариньо спокойно спросил:
— Ты хочешь сказать, они даже должны быть тебе благодарны?
— Мне не нужна их благодарность, я просто хочу, чтобы они продолжали жить, — Маккард сделал паузу и продолжил. — Но всегда есть факторы, которые мешают их нормальной жизни. Например, Эрсталь Армалайт или ты. Серийные убийцы, пока они живы, будут продолжать совершать преступления, а обычный человек, идя ночью по улице, открывая дверь незнакомцу или даже просто подвозя кого-то из добрых побуждений, может стать жертвой. Это будущее, с которым могут столкнуться люди Вестерленда, и в этих обстоятельствах кому какое дело, арестован ли серийный убийца, оклеветан или погиб под колесами автомобиля на пешеходном переходе? Обычный человек будет в безопасности только тогда, когда люди, которые могут его убить, будут мертвы.
— Значит, если они в итоге понесут наказание, твоя цель будет достигнута, независимо от того, каким образом они его понесли, потому что это и есть справедливость, — подытожил Альбариньо.
— Для большинства людей этого достаточно, чтобы назвать это справедливостью, для меня тоже, — тихо сказал Маккард. — Мы оба знаем, что Ольга права, и это проблема моральной дилеммы: мы словно держим в руках рычаг, контролирующий движение поезда, и, направляя его движение на другой путь, мы можем причинить кому-то вред, например, преступнику, который остался на свободе в седьмом деле Робба, или, что еще хуже, если мы ошибемся в своих суждениях, мы можем оклеветать невиновного человека.
Альбариньо прищурился:
— Похоже, ты прекрасно осознаешь недостатки такого подхода.
— Потому что это неизбежно, когда выбор находится в руках отдельного человека, но я редко ошибаюсь в своих суждениях, — с достоинством ответил Маккард. — Конечно, за все эти годы, возможно, один или два невинных человека действительно умерли на электрическом стуле, но точно так же гораздо больше людей, которые могли избежать правосудия, были заключены в тюрьму. Доктор Бахус, если бы ты был хорошим человеком, что бы ты выбрал? А если бы Барт Харди был на моем месте, что бы он выбрал? Каждый выбор сопряжен с той или иной жертвой, но, по крайней мере, оно того стоит.
— Потому что лишь небольшая часть людей будет из-за этого грустить?
Спросил Альбариньо с полуулыбкой. Он положил альбом с рисунками на колени и посмотрел Маккарду прямо в глаза. — Именно поэтому большинство людей считают твой подход "справедливым", не так ли? Никто не сочувствует людям, которые не имеют к ним никакого отношения, даже если они оклеветаны или убиты по ошибке. Люди, конечно, возмущаются, но быстро забывают. Пока меньшинство становится жертвами некоторых ошибок, ты защищаешь подавляющее большинство… Ах, и почему это описание кажется мне таким знакомым? Разве это не супергерой?
— Отправной точкой супергероя является благое намерение, — ответил Маккард. — Его суждения не могут быть всегда правильными, но его отправной точкой всегда должно быть благое намерение.
— Благое намерение, — медленно произнес Альбариньо, словно пробуя на вкус эти слова. — Знаешь ли ты, что даже без Страйдера Эрсталь с определенной вероятностью все равно стал бы убийцей?
Маккард не ответил, но по его выражению лица было видно, что он действительно знал это. Хотя это и звучит жестоко, но в мире так много людей подвергаются сексуальному насилию в детстве, но не все же становятся убийцами. Их детство действительно оставило на них неизгладимые шрамы и повлияло на их будущую жизнь, но не все встают на этот путь.
Альбариньо беззаботно сказал:
— Ты можешь себе представить, через что он прошел.
Конечно, Маккард мог себе представить, он видел слишком много подонков, которые насиловали маленьких мальчиков. Треть агентов ФБР имели психологические проблемы из-за таких людей. Он был знаком с обсуждениями, угрозами, запугиваниями, контролем и давлением, которые оказывали эти взрослые на детей. Он покачал головой и сказал:
— Но это не повод убивать людей.
Альбариньо фыркнул, и это звучало почти как "я так и знал".
Затем он продолжил:
— В свете этого, если бы у тебя была возможность встретиться с Эрсталем в детстве, ты бы спас его?
Он задал этот вопрос, но, не дожидаясь ответа Маккарда, просто взял свой альбом для набросков и неторопливо ушел.
Вскоре после этого разговора Лукасу Маккарду снова приснился сон.
Сначала он увидел осеннюю рощу за деревянной хижиной Альбариньо, листья на деревьях были сплошь яркими золотисто-красными, а под покровом опавшей листвы узкая тропинка вела в глубь леса. По этой дороге шла Ольга Молотова, одетая в темно-синюю куртку с желтыми буквами FBI.
Маккард хотел что-то сказать. В такие моменты ему всегда казалось, что что-то еще недосказано, а какие-то слова уже омертвели и были похоронены у него под языком. Он хотел произнести их, потому что знал, что это его последний шанс — голос во тьме подсказывал ему, что это его последний шанс.
Но он так и не произнес их. Ольга не проронила ни слова, они шли по неизвестной тропинке, ведущей в глубь леса, пока сухие листья, засыпавшие их по щиколотки, не превратились в густую кровь.
Поскольку это был сон, Маккард не ставил под сомнение логику и не просыпался. Затем Ольга, словно оперная дива, покидающая сцену, поклонилась несуществующим зрителям и вышла за кулисы сна. Маккард обнаружил, что стоит в церкви, которая была совокупностью всех храмов, которые он когда-либо видел, странной смесью готических витражей и вычурного барочного интерьера, а под римским куполом были нарисованы всевозможные потолочные фрески, и все это были фотографии трупов и подозреваемых, которые они видели во время обучения в Куантико.
В центре церкви стоял маленький Эрсталь Армалайт, он выглядел таким юным, как преувеличенная версия тех фотографий из досье, которые он когда-то видел у Страйдера, на вид ему было не больше семи.
Он посмотрел на худое бледное лицо ребенка и светлые волосы, еще более светлые, чем во взрослом возрасте, а потом заметил, что мальчик отбрасывает на пол церкви зловещую тень.
Тень была похожа на демона с острыми козлиными рогами, ее черный край яростно горел на полу церкви, а внутри нее цвет был таким же глубоким, как черный пруд, наполненный кровью.
Затем, откуда ни возьмись, Каба Страйдер внезапно появился за спиной юного Эрсталя, на его старом и слегка располневшем лице все еще зияла кровоточащая рана от пули. Он протянул руку, словно совершенно не замечая черной тени позади ребенка, и попытался коснуться лица мальчика. На его лице играла похотливая ухмылка, и в этот момент Маккард вдруг обнаружил, что держит в руке револьвер.
Такой же Кольт, как тот, что должен был лежать в комнате вещественных доказательств в полицейском управлении. Покойный доктор Бахус выстрелил из этого револьвера себе в висок, а позже Альбариньо подарил его Армалайту. Теперь это оружие было в его ладони, тяжелое, как гора, и горячее, как раскаленное железо.
Он поднял револьвер, направив дуло на Страйдера, и в его голове раздался рев «Не надо!», потому что он знал, что над тем мальчиком, который вот-вот станет жертвой, уже нависла дьявольская тень. Он видел, как из этой тени появляется Альбариньо Бахус, весь в крови, босыми ногами ступая по разбросанным повсюду останкам. «Благое намерение», — сорвалось с языка убийцы, словно какая-то шутка, — «Неправдоподобная причина — как сейчас. И все равно, ты спасешь его?»
Маккард стиснул зубы, его рука, державшая револьвер, задрожала, и вдруг раздался выстрел, словно его воля всегда опережала его действия. Церковь исчезла, черные древние стены разлетелись, как карточный домик, Страйдер с окровавленным лицом упал навзничь в кроваво-красные сумерки.
Альбариньо, стоявший в тени, пронзительно захохотал, а светловолосый мальчик посмотрел на него своими голубыми глазами, в которых всегда скрывалась мрачная злоба. Затем этот слишком юный ребенок вдруг начал расти, и Маккард наблюдал, как он быстро превратился в подростка, в ученика со школьным портфелем, в вышедшего на первую работу юношу в неуклюже завязанном галстуке, и, наконец, во взрослого Эрсталя Армалайта.
Он стоял перед трупом Страйдера, но ничем не отличался от того Армалайта, которого знал Маккард. В этих голубых глазах по-прежнему клубилось нечто темное, не поддающееся описанию словами, и в этот момент он почувствовал, как его сердце сжал незнакомый страх.
Словно хватаясь за последнюю соломинку, он держал револьвер, направив дуло на этого светловолосого мужчину. Альбариньо безумно хохотал, и в следующее мгновение из черного отверстия дула выросли маки, такие же, как те, что он видел у изголовья кровати Ольги.
А затем все исчезло.
Голубоглазый мужчина, стоявший в тени Альбариньо, церковь и кровавые сумерки — все исчезло. Маккард стоял посреди леса, окутанного утренним туманом, его босые ноги ступали по сухой листве, Ольга Молотова в синей куртке FBI стояла напротив него, играя с кроваво-красным маком в руке.
— Мак является символом Гипноса, бога сна. Эти цветы росли у ворот его дворца. Согласно легенде, его сын Морфей, бог сновидений, держал маковые головки у ложа отца, не давая ему пробудиться от крепкого сна, — медленно произнесла Ольга. Он, кажется, где-то уже слышал это, но не мог вспомнить, где. — Это твой сон?
Губы Маккарда зашевелились, он снова утратил способность членораздельно формулировать фразы и нерешительно сказал:
— Я...
— Забудь, это не важно. Ольга покачала головой с хорошо знакомой ему ленивой улыбкой на лице. — Агент Маккард, в конце концов, мы все умрем.
А затем он внезапно открыл глаза, и мир сновидений рассеялся. Он понял, что весь взмок, а его дыхание было неровным и тяжелым, как сломанные мехи. Альбариньо стоял у его матраса, глядя на него сверху вниз с изучающим выражением лица.
— Похоже, тебе приснился не самый приятный сон, — сказал он.
Маккард не мог описать странные сцены, увиденные во сне, и не хотел изливать душу убийце. Поэтому он решил успокоиться, просто помолчав, и лишь спустя мгновение осторожно спросил:
— Что ты здесь делаешь?
В подвале было тише и темнее, чем обычно, и если биологические часы не подводили его, сейчас была глубокая ночь.
Затем он понял, что Альбариньо только что вернулся с улицы, его щеки покраснели от холода, на бровях и волосах все еще лежали нерастаявшие снежинки, а обувь выглядела мокрой... Какой сейчас месяц? На улице уже идет снег?
Альбариньо пристально смотрел на него, будто рассматривал холст, краску или кусок мяса на разделочной доске. Затем он радостно развел руками и с улыбкой сказал:
— Пора.
Маккард практически сразу понял, что он имеет в виду.
Эрсталь Армалайт сбежал из тюрьмы.
Если бы у человека была возможность описать последний день своей жизни, то, наверное, каждому было бы что сказать. Самым достойным упоминания был бы страх, потому что все боятся смерти.
Лукас Маккард не мог сказать, что является исключением, его сердце бешено колотилось в груди... Но о событиях кануна Рождества 2017 года на самом деле нечего было сказать. Жертвы были почти без сознания на протяжении всего процесса, и когда Маккард более или менее пришел в себя, он оказался подвешен в центре церкви в особенно сложной позе.
Церковь — конечно, Альбариньо выбрал бы для них церковь. Профессиональная интуиция профайлера все еще вопила где-то в его мозгу, но последний составленный им профиль для полиции казался делом полувековой давности.
Эти цветы, этот тонущий корабль, яркое освещение церкви, которая должна была быть полуразрушенной — все это выглядело изысканно и абсурдно. Воскресный Садовник не стал использовать особо сложные метафоры, для него все это выглядело очень интуитивно... И он был прав. Потому что только так люди могут "запомнить". Они не запоминают имена жертв, не запоминают имена тех, кто пожертвовал собой ради их защиты, каждый день так много новостей, все имена и лица исчезают в быстром темпе жизни. Но они все еще помнят скандалы и странные вещи, все то, что многократно пережевывается людскими устами, и то, что настолько жестоко, что окутано завесой тайны.
Они не помнят имен пожарных, погибших в огне, если только пожарный не являлся их родственником, но все помнят 11 сентября... С этой точки зрения, даже если бы Альбариньо Бахус не создавал творения из трупов, он был бы успешным художником-инсталлятором.
Кроме того, Альбариньо действительно очень точно дозировал транквилизаторы и анестетики. Казалось, что даже если бы он не был серийным убийцей, он мог бы преуспеть в качестве анестезиолога в больнице. Оцепенение и сонливость быстро прошли, и вернулась боль — конечно, она не могла не вернуться. Боль — хороший друг Армалайта, ему не нужна жертва, которая не кричит, когда ее потрошат, это один из самых очевидных признаков извращенца.
И вот Эрсталь Армалайт вошел в церковь в элегантном белом костюме, а его галстук был похож на застывающую кровь. Конечно, Альбариньо вытолкнул их на некую ритуальную центральную сцену, где Вестерлендский пианист хладнокровно расчленит этих людей, и вся церковь наполнится оглушительными криками и мольбами.
Но они не отступят, не простят и не проявят сострадания. Единственная разница между профайлером ФБР и серийными убийцами заключается в том, что они не пощадят.
Спустя несколько месяцев Маккард наконец снова встретился лицом к лицу с Вестерлендским пианистом. Его голубые глаза были полны звериного безумия, в его руке был нож, с которого стекала кровь, и пальцы убийцы скользили в этой слишком густой и липкой крови, предвещая его судьбу.
Маккард смотрел на этого человека и не чувствовал особого страха, лишь тупую боль. Если бы он считал время, то знал бы, что провел сто двадцать два дня в подвале лесной хижины Альбариньо Бахуса, и теперь его конец настал.
— Пианист получает удовольствие от пыток своих жертв, — медленно и четко произнес он, и ему даже казалось, что он никогда не мыслил так ясно, как сейчас, — от меня ты этого не получишь.
И он шагнул навстречу своей гибели.
http://bllate.org/book/14913/1608911
