Рождественская ночь была снежной. Ветер подхватывал снежинки и проносил их над белым барочным куполом церкви Пресвятой Богородицы Розарии, словно сгоревший пепел, парящий и оседающий в ночи.
Эрсталь Армалайт объехал знак "Въезд запрещен, ведутся строительные работы" у главного входа в церковь и припарковал угнанную машину в темноте у стены сбоку от церкви. В барочных храмах нет длинных окон с витражами, как в готических, окна в этой церкви были высокими и узкими, открывающимися под высоким куполом здания, но даже сквозь них можно было увидеть яркий свет.
Очевидно, в церкви кто-то был. Эрсталь взглянул на часы на приборной панели машины: еще не было полуночи, Христос не родился, церковные колокола церкви еще не звонили, но назначенное время встречи скоро наступит. Эрсталь вышел из машины и сразу провалился ногой в толстый слой снега. Холодные и беспощадные кристаллы скрипели под его шагами, словно кости, ломающиеся в момент смерти.
Он стоял посреди метели и смотрел на церковь и ее черный крест, возвышавшийся в ночной тьме. Ветер был холодным и пронизывающим, а снежинки болезненно царапали кожу.
В этот момент боковая дверь церкви распахнулась.
Обветшалая, вековой давности деревянная дверь издала резкий скрип, и из проема хлынули яркие лучи света, осветив заснеженную землю. Эрсталь увидел стоявшего в дверном проеме Альбариньо Бахуса, и освещение позади него было таким ярким, что казалось крыльями, укрывавшими его плечи.
На фоне этого светлого пятна тот казался лишь тонким черным силуэтом. Эрсталь не видел его лица, но догадывался, что на нем наверняка играет улыбка. Альбариньо всегда был таким, и когда он назначил встречу в этой церкви, Эрсталь примерно представлял, что произойдет. Этот человек всегда относился к миру как к площадке для своей игры, и эта церковь тоже должна была стать тщательно спланированной им сценой.
Он направился к Альбариньо, пробираясь сквозь толстый слой снега, и, приблизившись, наконец смог разглядеть его: тот был одет в строгий костюм. На самом деле, до этого момента Эрсталь не видел его в подобной одежде, даже когда Альбариньо выступал свидетелем в суде, он выбирал темно-синий однобортный костюм, серо-голубой галстук с узором и шейный платок того же цвета, а в петлице лацкана, обтянутого шелком, был вставлен белый цветок.
И самое главное...
— Ты перекрасился в блондина? — слегка нахмурился Эрсталь.
Сейчас он стоял у боковой двери церкви, а Альбариньо находился чуть выше него, на первой ступеньке перед дверью. Свет изнутри падал на только что окрашенные волосы, отражаясь почти как нимб святости, и казалось, что этот цвет волос еще сильнее подчеркивал зелень глаз Альбариньо, делая ее поистине нечеловечески насыщенной.
Услышав это, тот мягко улыбнулся, но не торопился отвечать. Он слегка склонился и поцеловал Эрсталя в уголок губ. Такой небрежный, интимный и знакомый поцелуй.
— Это первое, что ты захотел спросить, когда мы снова встретились? — оживленно спросил он.
Его губы были все такими же теплыми и мягкими, и на его коже угадывался запах крови и слабый цветочный аромат. Благодаря этим деталям Эрсталь мог примерно догадаться, что увидит, войдя в церковь — это было смутное предчувствие. Альбариньо схватил его за запястье, и его пальцы переплелись с манжетами его одежды.
На Эрстале была старая куртка, найденная в шкафу в его убежище, достаточно мягкая и удобная для передвижения и не бросающаяся в глаза, чтобы затеряться в толпе. Он долгое время тратил деньги на аренду нескольких разных квартир в Вестерленде, храня в них достаточное количество наличных, сменную одежду, различные ножи и даже отбеливатель для очистки пятен крови.
Он всегда был готов к побегу, но не ожидал, что однажды ему придется воспользоваться убежищем перед встречей с Альбариньо. Это означало, что, как бы тщательно он ни прихорашивался, теперь он выглядел как продавец круглосуточного магазина, только что закончивший ночную смену.
Это вызвало у него легкое раздражение, хотя он никогда и ни за что не признался бы в этом.
Но, казалось, Альбариньо было все равно. Он суетливо целовал Эрсталя, оставляя множество поцелуев в уголках его рта и вокруг губ, словно зверек, обнюхивающий землю. Наконец, он выпрямился и сказал с улыбкой:
— Иди за мной.
— Страйдер в багажнике, — указал Эрсталь.
В этом и заключается преимущество того, что у похищенного тобой человека сломан позвоночник и мозг пробит пулей: Страйдер спокойно лежал в багажнике, не имея возможности громко кричать и отчаянно сопротивляться, хотя наверняка ему хотелось сделать и то, и другое.
— Твоим багажником я займусь позже, — радостно ответил Альбариньо и кончиками пальцев пощекотал его ладонь. — А сейчас давай пойдем туда, где теплее, у тебя такие холодные руки.
Однако, вопреки ожиданиям Эрсталя, он не сразу повел его внутрь, а сначала в небольшую пристройку сбоку от церкви: эта маленькая комнатка располагалась в углу короткой «поперечной» части латинского креста, маленькая дверь находилась у бокового входа в церковь, так что сюда можно было попасть, не входя внутрь основной постройки.
В прошлом это могла быть молельня для священнослужителей, но сейчас она была почти пуста, и все предметы, которые там были, выглядели так, будто их сюда положили совсем недавно.
Вероятно, это было дело рук Альбариньо: в углу комнаты стоял старый, но чистый стол, а также очень мягкое на вид кресло; на столе стояли кружка и термос. Помимо этого, в комнате была вешалка для одежды, на которой висел накрытый чехлом белый костюм, наверняка сшитый на заказ, а также рубашка, жилет и прочие предметы одежды.
— Остальное в ящике, — все тем же бодрым тоном сказал Альбариньо.
Эрсталь с подозрением посмотрел на него, а затем открыл ящик стола. Раздалось тихое позвякивание, когда по дну ящика покатились маленькие серебряные булавки, запонки и зажимы для рубашек.
Эрсталь какое-то время рассматривал по меньшей мере пять различных пар запонок с драгоценными камнями, а затем, подняв взгляд на абсолютно спокойное выражение лица Альбариньо, сухо спросил:
— Тебе не кажется, что это слишком напыщенно?
— Я понимаю, о чем ты думаешь, но сегодня действует дресс-код, — с улыбкой ответил тот. — Уверен, ты согласишься немного пойти мне навстречу.
Эрсталь знал, что сейчас не имеет смысла спорить о подобных мелочах — если бы он никогда не шел на компромисс в некоторых деталях, то его бы здесь сейчас не было. Может быть, жизненная философия Фестера и не очень подходила ему, но в итоге он все же пришел.
— Хорошо, — сказал Альбариньо голосом настолько тихим, что он казался порывом холодного ветра, кружащегося в комнате. Он прижался губами к уху Эрсталя, поцеловал его скулу и мочку, а потом добавил. — Тогда подожди меня немного, позволь мне разобраться с этим... гостем, оставшимся в багажнике. Я собираюсь использовать его в завершающей части моих приготовлений.
Он отступил на шаг и небрежно указал на вешалку для одежды.
— Ты пока можешь немного подготовиться и выпить горячего кофе, чтобы согреться, — он улыбнулся почти сдержанно, но Эрсталь видел его сущность насквозь — эта ухмылка хищно вырывалась из-под его человеческой маски, в его глазах было нечто, полное радости и кровожадности, чего не должно быть в глазах человека. — В конце концов, ты ведь знаешь, эта ночь будет очень долгой.
Альбариньо вернулся через двадцать пять минут. На часах было без двадцати одиннадцать, самый разгар радостной атмосферы сочельника. Церковь Пресвятой Богородицы Розарии была похожа на кусочек пазла, забытый в углу процветающего Вестерленда, на каплю дегтя в бочке меда, освещенная ярким светом, тихая и безмолвная.
Когда он открыл дверь маленькой молельни, Эрсталь сидел в мягком кресле: он уже переоделся в костюм, белая ткань казалась необычайно ослепительной в свете ламп, рубашка, жилет и пиджак также были безупречно белыми, а темно-красный галстук выглядел как кровавый след, извивающийся на его груди.
Или красногрудая малиновка, подумал Альбариньо, чьи красные перья, как говорят, были запятнаны кровью, когда она села на голову распятого Иисуса, “коронованного” терновым венцом.
Альбариньо представил, как он надевал этот костюм. Эрсталь всегда относился к одежде с особой тщательностью, возможно, из-за его обсессивно-компульсивного расстройства. Когда он застегивал все эти пуговицы, его голова была слегка опущена, и выражение лица было очень серьезным, а когда он завязывал галстук, его пальцы обвивались вокруг этого кровавого пятна, словно держали веревочную петлю.
Эрсталь медленно поставил кружку с кофе на стол и прямо заявил:
— Это в твоем стиле.
Такую одежду Эрсталь бы не выбрал, он предпочел бы деловой костюм в темно-синюю или свинцово-серую полоску, с английским воротником, а не с лацканами с острыми углами, и зажим для галстука вместо булавки. Белый цвет служил для привлечения посторонних взглядов, обращенных на него, и даже для наслаждения находиться в лучах софитов, что было совсем не в стиле Эрсталя.
— Изысканно? — Альбариньо приподнял брови. Этот белый костюм был сделан из очень приятной на ощупь ткани.
— Безвкусно, — голос Эрсталя был по-прежнему холодным. — Полагаю, я увижу нечто подобное и в этой церкви.
Его взгляд упал на воротник Альбариньо. Тот опустил голову и заметил на воротнике рубашки свежую каплю крови, окрасившую белоснежную ткань в несколько зловещий кроваво-красный. Альбариньо беззаботно улыбнулся:
— Небольшой инцидент, полагаю, гость не слишком доволен тем, как я его разместил.
Эрсталь медленно кивнул. Казалось, его совершенно не волновало, что Альбариньо затевает в церкви. Как будто он был уверен, что тот не перейдет черту, насколько это может быть применимо к убийце. Например, что он не станет мешать осуществлению его плана, хотя в данный момент он понятия не имел, в чем заключается его план. Эрсталь просто встал и решительно направился к выходу.
Альбариньо с готовностью открыл ему дверь маленькой молельни: за ней они снова окажутся в рождественской метели. Как только дверь за ними закрылась, все тепло и свет остались внутри, а снаружи по-прежнему было холодно и темно. Они стояли перед резным боковым входом в церковь, на котором был вырезан барельеф, изображающий рождение Христа Девой Марией в хлеву.
Альбариньо шагнул вперед, встал рядом с Эрсталем, но не торопился открывать дверь.
Его кончики пальцев слегка коснулись талии Эрсталя, скрытой под костюмом-тройкой, и Альбариньо ощутил кожаный ремешок под тканью жилета. Конечно, он положил в ящик кобуру и револьвер, оставшийся от отца — последний он стащил из полицейского управления вместе с рождественским колокольчиком в прошлый свой визит.
Теперь этот револьвер, без сомнения, был снова спрятан у Эрсталя, холодный и безжалостный, с металлическим, заледенелым на ветру стволом. Как и в ту ночь после суда, когда Эрсталь, взяв его, отправился в отель к Страйдеру.
Альбариньо молча улыбнулся.
Эрсталь заметил изгиб его губ и слегка опустил глаза.
Как сказала Ольга Молотова, каждая вещь, которую он получал от Альбариньо, имела символическое значение. Рождественский подарок в прошлом году был спрятан в сейф, а ключ от сейфа — в подарочную коробочку, потому что Альбариньо хотел дать ему не столько револьвер, сколько ключ, которым можно открыть сейф.
А на этот раз револьвер лежал аккуратно в ящике, заряженный на полную, и ничего больше.
Эрсталь, конечно, был не настолько глуп, чтобы не понять очевидный намек Альбариньо.
Это оружие было приготовлено для решающего момента, так же, как доктор Чарльз Бахус решил покончить с собой с помощью этого револьвера. Они оба знали, что этот момент может наступить, но не знали, когда и как это произойдет.
Возможно, однажды Альбариньо надоест, возможно, его любовь к этому произведению постепенно угаснет, и тогда он уйдет, чтобы создавать новые шедевры и искать новые удовольствия; точно так же, как однажды Шана обнаружила, что ее любви к мужу недостаточно, чтобы выбрать жизнь, и тогда она выбрала смерть.
Альбариньо нащупал ствол револьвера в кобуре. Он почти нежно провел пальцами по этим чугунным линиям, коснулся талии Эрсталя, а затем обнял его в этой позе.
И этот револьвер был ответом Альбариньо на возможность такого существования. Это не просто оружие, а дарование права: если этот день настанет, ты можешь убить меня.
— Ты ведь знаешь, Эрсталь, — Альбариньо сократил расстояние между собой и стоящим рядом человеком, его голос звучал тихо и мягко, — я не люблю тебя.
Эрсталь внимательно смотрел на него, а затем вдруг фыркнул и тихо рассмеялся, изогнув губы в острой ухмылке. Альбариньо видел, как в этих голубых глазах пылает жаркое чувство, которое можно было бы назвать удовольствием от охоты, восторгом от того, как блуждая в мертвой тишине густого леса, он наконец-то увидел просвет. Такое выражение лица, кажется, обычно называют "живым".
— А я не принадлежу тебе, как каменная девушка принадлежала Пигмалиону, — строго ответил Эрсталь Армалайт.
Альбариньо тоже улыбнулся, его глаза довольно прищурились, образовав вокруг мягкие, тонкие морщинки. Эта улыбка, по сравнению с тем бесчеловечным и зловещим впечатлением, которое он производил в последнее время, выглядела почти искренней.
— Тогда мы достигли определенного консенсуса, — ответил Воскресный садовник, а затем шагнул вперед, толкая тяжелую дверь церкви.
http://bllate.org/book/14913/1608882
