Во времена администрации Обамы федеральное правительство и примерно половина штатов США начали сокращать количество заключенных в одиночных камерах, но Вестерленд не входил в их число.
Согласно законам штата Вестерленд, опасные преступники и приговоренные к смертной казни «должны содержаться» в одиночном заключении, «если это считается необходимым», и тюремные надзиратели с удовольствием отправляли в одиночные камеры бунтарей и убийц, бросавших вызов тюремным правилам, чтобы удобнее было их контролировать.
Поэтому неудивительно, что Эрсталь Армалайт, недавно приговоренный к длительному сроку за покушение на убийство первой степени, который с учетом его возраста можно было считать пожизненным, при переводе в федеральную тюрьму Нью-Такер на севере Вестерленда был помещен в одиночную камеру.
Так называемая «Нью-Такер» получила свое название в наследство от «Олд-Такер» — бывшей психиатрической больницы Вестерленда. Олд-Такер с середины XIX до середины XX века принимала огромное количество психически больных, и тамошние врачи эффективно проводили им лоботомию, что, на первый взгляд, давало заметный результат.
В 1960-х годах федеральная тюрьма Нью-Такер была создана на базе заброшенного здания больницы, и к началу нового века ее размеры увеличились в несколько раз. Но до сих пор смертники и опасные преступники содержались в зданиях старого комплекса, которому было почти двести лет. Это были старые постройки с толстыми каменными стенами, влажными, прохладными помещениями и плохим освещением. Среди тюремных охранников ходили слухи о бродивших ночью по коридорам духах пациентов, умерших столетие назад.
Одиночная камера Эрсталя была размером с парковочное место, в ней была лишь жесткая односпальная койка, ржавая раковина и грязный унитаз. На самом деле удивительно, как это все смогло уместиться в столь узком пространстве. Заключенные старого комплекса проводят примерно двадцать три часа в одиночных камерах, час прогулки отдельно от обычных заключенных, а получение писем и встречи с посетителями также строго ограничены.
Еще будучи адвокатом, Эрсталь слышал подобные истории: некоторые смертники предпочитали, чтобы казнь наступила раньше, чем долгое одиночное заключение, и неудивительно, ведь длительная тишина, темнота и одиночество сводили людей с ума.
Он был готов к такому с момента оглашения приговора, но не ожидал, что уже на второй день заключения к нему придет первый посетитель. Охранник открыл железную дверь с совершенно пустым выражением лица, что выглядело пугающе.
— Армалайт, на выход, — сказал он холодным, деловым тоном, — тебя кое-кто хочет видеть.
— Не думаю, что это хорошая идея, — сказала Ольга.
Она сказала это, тыкая вилкой в яичницу. Энни Брук была не только отличной сиделкой, но и великолепным поваром, и Ольга была на удивление терпелива к ее «наивным» вопросам, что для нее было редкостью, поскольку она четко делила людей на три категории: «идиоты, идиоты, которых я могу терпеть, и я сама». По словам самой Ольги, так было потому, что «некоторые не понимают, но все равно слушают тебя, а другие, хоть и тоже не понимают, но постоянно высказывают свое мнение», и Хантер полагал, что речь идет про всех ее бывших коллег из ФБР, с которыми она не смогла найти общий язык.
В общем, их с Энни отношения вполне можно было назвать гармоничными, и Хантер подозревал, что Ольга собирается держать ее при себе подольше.
Прямо сейчас Хантер и Мидален, который снова прогуливал, несмотря на то, что сегодня четверг, обсуждали свои приключения, сидя за столом у Ольги, а Энни Брук щедро угощала их завтраком.
— Почему нет? Почему нельзя рассказать Харди, где мы видели Садовника? — озадаченно спросил Хантер. — Он на наших глазах убил человека, а может, и двоих.
Ольга откусила кусок яичницы и с набитым ртом начала объяснять:
— Вы совсем не понимаете, с кем связались вчера вечером?
Оба сидевших напротив смотрели на нее с одинаково невинными выражениями лиц.
Ольга преувеличенно глубоко вздохнула, затем смиренно сказала:
— Она назвала вам свое имя?
— Габриэль Моргенштерн, я хорошо запомнил, — быстро ответил Мидален. — Это иностранное имя, да? У нее европейский акцент... Она немка?
Ольга покачала головой и тоном учителя младшей школы спросила:
— Вы слышали о королевстве Хокстон? *
— Эээ... страна в Восточной Европе? — неуверенно ответил Мидален, как и любой, кто плохо учил географию.
— В Северной Европе, Хокстон к северу от Германии, верно? — сказал Хантер, глядя на Ольгу в поисках подтверждения. — Это там, где несколько лет назад произошел довольно известный теракт?
Королевство Хокстон легко пропустить на любой карте мира, как и Новую Зеландию, которую не наносят на большинстве карт; его территория очень мала, там нет известных достопримечательностей и выдающихся научных или литературных деятелей. На самом деле, если бы не неожиданное принятие независимости во время перетягивания каната между Пруссией и Данией, вероятно, сейчас это была бы часть Германии.
Обычно об этой стране можно узнать тремя способами:
Во-первых, все любят сплетни о королевских семьях, и Хокстон не исключение, члены его монаршего семейства часто появляются в желтой прессе.
Во-вторых, многие полицейские и исследователи знают, что, хотя эта страна не специализируется на каком-либо виде товаров, она монополизировала почти половину европейского рынка оружия в Европе. Мафия многих стран контрабандой вывозит его из Хокстона, за что страну прозвали «европейской Мексикой».
В-третьих, в 2015 году там произошел теракт, потрясший весь мир. После 11 сентября террористы не совершали столь масштабных атак.
Хантер узнал о Хокстоне именно по третьей причине и до сих пор помнил новостной шум по этому поводу: член радикальной ортодоксальной секты по имени Илайджа Хоффман взорвал две церкви, похитил кардинала и был убит при попытке взорвать третью. Это поставило в неловкое положение правительство Хокстона и Ватикан, причем последний особенно потерял лицо, поскольку позже причислил другого сектанта, проходившего по этому делу, к лику святых.
Знания Ориона Хантера о Хокстоне ограничивались этими сплетнями, но Ольга, очевидно, имела в виду другое. Она сказала:
— Я знаю только одну Габриэль Моргенштерн, которая фактически контролирует мафиозную группировку клана Швайгеров, базирующуюся в Хокстоне, и это одна из крупнейших транснациональных преступных организаций в Европе.
Как раз в этот момент вошла Энни со своим завтраком и, не ожидая, что от посещения ночного клуба Мидаленом разговор внезапно перейдет к мафии, удивленно произнесла:
— ...А?
Мидален спросил не в тему:
— Почему человек с фамилией Моргенштерн управляет мафией клана Швайгеров?
Вопрос был действительно резонным, но Хантер не знал, что ответить. Он еще помнил женщину, которую видел вчера: молодая и необычайно красивая, на вид ей, кажется, было от двадцати до тридцати... конечно, возможно, это заслуга косметики. В общем, хоть он и понял с первого взгляда, что она не простая, называть ее главарем транснациональной мафии казалось слишком фантастичным.
Хантер подумал и неохотно произнес:
— Если она действительно международная преступница, почему ее не арестовали при въезде?
— Это сложный вопрос, я отвечу на него вместе с вопросом Мидалена, — весело сказала Ольга, казалось, уже позабыв о том, что вчера ее друга пожизненно отправили в тюрьму за убийство. — Несколько лет назад на конференции Интерпола я слышала историю про Моргенштерн.
— Какую историю? — спросила Энни, не слушавшая начало разговора, пока ела хлопья с молоком. — Романтичную?
— Вряд ли, — задумалась Ольга, — но, наверное, там есть сюжет про красавицу, которая много работала и достигла вершины, как в «Блондинке в законе».
Охранник отвел Эрсталя прямо в кабинет начальника тюрьмы. Он видел того впервые: полноватый мужчина с огромными темными мешками под глазами. Этот не самый приятный на вид человек сидел за столом и улыбался Эрсталю.
Это была явная попытка изобразить дружелюбие, но впечатление создавалось обратное. До Эрсталя доходили слухи, что Страйдер был с этим начальником в хороших отношениях, и потому в тюрьме до суда неплохо провел время. В сочетании с текущей ситуацией все становилось еще более загадочным: если начальник действительно дружил со Страйдером, ожидать от него хорошего отношения Эрсталю не стоило.
В кабинете стояли еще двое незнакомцев в штатском. Возможно, именно они были ключом ко всему, что должно было произойти сегодня.
— Здравствуйте, мистер Армалайт, — первой заговорила женщина. Эрсталь был закован в наручники, и ее приветственный поклон выглядел неловко, поскольку рукопожатие было невозможно, но ее это нисколько не смутило, и она выпрямилась.
— Я — исследователь биомедицинской лаборатории Вестерлендского государственного университета, Дженни Гриффин, а это мой коллега, Дуден Коос.
Эрсталь настороженно посмотрел на этих двух ученых, которым было явно не место в тюремной атмосфере:
— Здравствуйте.
Дженни Гриффин была высокой женщиной со светлой кожей, длинными светло-русыми волосами и острыми, продолговатыми чертами лица, что придавало ее облику некоторую странность. А Дуден Коос выглядел как типичный ученый: растрепанные спутанные черные волосы, массивные черные очки и слегка сгорбленные плечи, как признак неуверенности в себе или застенчивости.
— Итак, — без лишних церемоний начала Дженни, а начальник тюрьмы, не получив возможности сказать ни слова, неловко улыбался за их спинами. — Говоря простым языком, мы с Дуденом занимаемся исследованием связи между уровнем различных гормонов в организме и эмоциональным состоянием и психологическими проблемами, такими как склонность к насилию. Мы проводим контрольные испытания с использованием препаратов для регулировки гормонального уровня и сейчас находимся на этапе... — женщина сделала паузу, и тогда Эрсталь все понял.
— Вам нужны добровольцы? — нахмурился он.
Такая ситуация была редкостью. Конечно, люди иногда добровольно участвуют в клинических испытаниях ради хорошего вознаграждения, но как эти исследователи нашли путь в федеральную тюрьму?
Дженни неловко улыбнулась:
— В общем-то да.
В этот момент начальник тюрьмы наконец смог вставить слово:
— В прошлом году между федеральной тюрьмой Нью-Такер и биомедицинской лабораторией Вестерлендского университета был подписан долгосрочный договор о сотрудничестве, в разработке которого участвовала и прокуратура... Проще говоря, после подтверждения полной безопасности испытаний лаборатория может запросить добровольцев. Вы наверняка знаете, что на свободе за подобное платят большие деньги, но для заключенных мы заменяем деньги на более ценные для них виды поощрения: например, сокращение срока, смену камеры, возможность посещения родственниками и так далее.
Начальник внимательно следил за выражением лица Эрсталя, а затем сглотнул и продолжил:
— Разумеется, все это сугубо добровольно. Для клинических испытаний, которые ведет мисс Гриффин, мы собираемся отобрать добровольцев среди опасных преступников. Если вас не заинтересует эта возможность, мы предложим это другим.
— Основная проблема в том, что препарат, хоть и безопасен, но может вызывать ряд побочных эффектов, — объяснила Дженни. — Три месяца назад мы уже проводили первые испытания на добровольцах в тюрьме, а сейчас идет вторая фаза с измененным составом препарата.
Эрсталь помолчал, не давая пока никакого ответа, а только сказал:
— Я должен ознакомиться с вашей документацией.
Как оказалось, история Габриэль Моргенштерн совсем не похожа на «Блондинку в законе».
Отца Габриэль звали Август Швайгер, он был знаменитым мафиозным боссом Хокстона, типичным персонажем из фильмов вроде «Крестного отца». В молодости он был жесток и безжалостен, убивал без раздумий и создал из своей семьи крупнейшую мафиозную структуру в Хокстоне, и в числе его добродетелей точно не было преданности: он был женат четыре раза и имел множество любовниц.
Мать Габриэль была элитной проституткой, одной из многих женщин в жизни Швайгера. Сегодня уже мало кто помнил ее имя, но точно было известно, что ее фамилия — Моргенштерн, хотя и она могла быть ненастоящей.
Габриэль родилась, когда эта отчаявшаяся женщина пыталась удержать своего спонсора, который неизбежно начал уставать от нее. Как и большинство элитных проституток, она считала, что быть любовницей мафиозного босса означало иметь более светлое будущее. Она родила ребенка уже после того, как Швайгер бросил ее, и, по одной из версий, мать хотела с помощью новорожденной получить от него алименты.
История умалчивает, что было потом. Никто не знает, как росла девочка и как ее воспитывали; учитывая ее окружение, скорее всего, она выросла в салоне, где работала мать, что, конечно, было не самым подходящим местом для ребенка.
Членам мафии из клана Швайгеров известно следующее: в течение многих лет старик Швайгер ни разу не навещал девочку и никогда не упоминал о ней. Учитывая репутацию этого джентльмена, было сомнительно, что он вообще знал о существовании дочери.
Мать Габриэль умерла рано, и причина смерти была слишком вульгарной даже для дорогой проститутки: ее ударил пьяный клиент, и лезвие угодило прямо в артерию. Клиент оказался членом городского совета, и это событие вызвало немалый резонанс.
Вскоре после этой трагедии салон, где работала мать Габриэль, закрылся из-за бездарного управления. Землю, здание и бо́льшую часть сотрудников выкупил инвестор, пожелавший остаться неизвестным, и на месте старого салона открылся новый под названием «Содом».
В Хокстоне проституция была легализована, и такие заведения были обычным делом, поэтому это не привлекло особого внимания.
Между тем Август Швайгер становился все старше. Преодолев шестидесятилетний рубеж, он начал искать преемника. Как глава традиционного мафиозного клана, он не хотел продвигать кого-то из своих помощников, а планировал воспитать собственного сына или дочь.
Выбор был довольно широкий: у Швайгера было как минимум шесть официально зарегистрированных сыновей и, возможно, еще больше внебрачных детей. Выбрать подходящего наследника его криминальной империи, казалось, не составит труда.
Неизвестно, как именно все происходило, но можно представить, как отпрыски боролись за власть, словно наследники феодального монарха, и внутриклановые интриги были похлеще, чем в распадавшейся Римской империи. Именно тогда на сцене появилась Габриэль Моргенштерн.
Никто не знает, узнал ли Швайгер о ней сам, или она нашла его — это была их личная тайна, которую больше никто не обсуждал.
Некоторые уверяли, что Габриэль вошла в клан, когда ей не было и восемнадцати, и тогда она еще даже не поступила в университет. Старый Швайгер с безразличием передал ей незначительную часть легального бизнеса, словно плохой отец, бросающий своему ребенку сумму для игры на фондовом рынке.
Но Габриэль не разбазарила эти деньги, а наоборот, преуспела. Если существует врожденный талант к бизнесу, то она была в этом гением.
В последующие годы она все смелее брала под контроль все больше активов старого Швайгера. Ходили слухи, что он даже собирался сделать ее заместителем своего любимого сына.
«Она не ладит со стариком, — поговаривали некоторые, — она даже не хочет носить его фамилию. Если кто-то называет ее «мисс Швайгер», она злится.»
Одновременно с ростом влияния Габриэль в клане произошло еще одно событие: в Хокстоне начал медленно развиваться новый разведывательный центр, корни которого уходили в сеть заведений под названием «Содом» — борделей, салонов, баров, ночных и стриптиз-клубов. За несколько лет эта сеть широко разрослась и стала напоминать вездесущих термитов, пожирающих здание изнутри.
Последние перемены произошли в один обычный день, когда Август Швайгер, как и многие на пороге своего семидесятилетия, был внезапно госпитализирован после инсульта. По уличным сплетням, этот инсульт был тесно связан с Габриэль, хотя никто не знал, как она могла спланировать это.
Вскоре несколько наследников и помощников Швайгера были арестованы, убиты или бесследно исчезли, и в течение года мафиозное королевство, построенное Швайгером, оказалось под контролем юной Габриэль Моргенштерн.
Все вышеизложенное было частью легенды, реальность же была такова: полиция и службы безопасности Хокстона пытались найти уличающие Габриэль доказательства, но официально под ее контролем были лишь несколько легальных предприятий клана, которые она получила еще в начале. Это была лишь малая часть бизнеса семьи, остальные активы она «щедро» передала оставшимся в живых наследникам и помощникам Швайгера, вероятно, чтобы наблюдать, как эти люди с трепетом падут к ее ногам.
В ходе расследования полиция обнаружила еще одну невероятную вещь: хотя не было существенных доказательств, что Габриэль — настоящая глава клана, однако, выяснилось, что она контролирует другую огромную индустриальную сеть заведений — «Содом».
Дженни Гриффин представила все необходимые документы, в том числе подтверждающие предложение правительству штата о наборе добровольцев для клинических испытаний среди заключенных, которое, на удивление, было одобрено.
Дело было не в том, что это технически невозможно. Просто набор заключенных в качестве подопытных хоть и являлся полностью добровольным, но все же это вызывало ощущение, что к жизни преступников относятся как к чему-то незначительному, и отказать в этом вполне могли по политическим причинам. Однако возглавляющая этот проект Дженни Гриффин была не только выдающимся исследователем, но и обладала красноречием.
Из документов Эрсталь в целом понял суть дела.
Дженни и ее команда выбрали опасных преступников по причине специфики исследования: их целью было «снижение склонности к насилию и преступлениям с помощью лекарств». Среди опасных преступников было много тех, кто терял контроль над эмоциями и по параноидальным причинам совершал убийства первой степени. Тюрьма была просто кладезем подходящих добровольцев, неудивительно, что они хотели сотрудничать с этим учреждением. (Однако Эрсталь все же сомневался, смогут ли эти препараты действительно сделать из таких кровавых преступников обычных людей.)
Скорее, Дженни выглядела как классический безумный ученый из художественной литературы, и при этом смогла найти общий язык с правительством и федеральной тюрьмой. Большинство серьезных преступников никогда не выйдут отсюда, так что для людей, у которых не было выбора, это был способ проявить себя.
Что касается самого эксперимента...
— Добровольцы должны регулярно принимать таблетки, а их физическое состояние будет проверяться нами три раза в неделю. О любых других изменениях в состоянии нам будет сообщать тюрьма... Поскольку исследование связано со склонностью к насилию, социальная активность добровольцев в тюрьме очень важна, — заикался Дуден Коос, у которого был ярко выраженный иностранный акцент. — Вот основные компоненты препарата, — он показал Эрсталю на страницу, — все ингредиенты давно используются в клинической практике, это не новые препараты, мы лишь экспериментируем с дозировками для достижения желаемого эффекта. Литиевые соли и галоперидол, которые часто применяются при биполярном расстройстве. А это... эээ...
— Флутамид, — прочитал Эрсталь и нахмурился.
Коос снова запнулся:
— А, он используется в клинической практике для нестероидной антиандрогенной терапии…
— И химической кастрации, — перебил его заикания Эрсталь.
Как юрист, он кое-что знал об этом препарате: флутамид снижает либидо, подавляет эрекцию и вызывает побочные эффекты вроде увеличения грудных желез.
— Если вас беспокоит то, о чем я думаю, то этот эффект не постоянный, спустя шесть недель после прекращения приема препарат полностью выводится из организма, и все возвращается в норму, — подчеркнула Дженни, будто она, будучи женщиной, лучше всех присутствующих мужчин понимала суть проблемы, что вполне возможно. — Конечно, многие отказываются стать добровольцами именно по той причине, что им кажется, будто это ущемляет их «мужское достоинство».
Дженни холодно фыркнула, видимо, полагая, что «мужское достоинство» даже не стоит упоминания перед лицом науки.
— И почему же вы выбрали именно меня в качестве добровольца? — резко спросил Эрсталь. — Потому что уверены, что я сделаю правильный выбор и поставлю свои интересы выше так называемого «мужского достоинства»? Или потому, что верите, что я — Вестерлендский пианист?
Эксперимент предназначался для добровольцев с выраженной склонностью к насилию, а Эрсталь, формально осужденный за покушение на убийство изнасиловавшего его человека, не совсем подходил под эту категорию... Однако Вестерлендский пианист мог быть идеальным кандидатом.
Дженни Гриффин посмотрела на него и осторожно ответила:
— На пресс-конференции полиция заявила, что нет доказательств того, что вы — Вестерлендский пианист.
— Дело не в том, являюсь я им или нет, — спокойно покачал головой Эрсталь, — а в том, хотели бы вы, чтобы я им был.
— Конечно, хотела бы! Если вы действительно он, это будет для нас огромной удачей, вы идеальный кандидат для нашего исследования, — честно призналась Дженни. Она взъерошила волосы, и глаза ее загорелись в фанатичном предвкушении.
Она выжидающе посмотрела на него:
— Но теперь есть более важный вопрос: хотели бы вы?
Принять предложение, принимать лекарства, заплатить «цену» ради лучших условий, времени на прогулки и избавления от одиночества. Но вот цена...
— Многие долго колеблются по этому поводу, — прямо сказала Гриффин, — потому что это касается «секса». Хотя отобранные нами добровольцы почти не имеют возможностей для подобных развлечений в тюрьме... или эти способы оказываются не такими, как они ожидали, но, э-э, скажем так, многие не готовы даже отказаться от возможности мастурбировать.
Начальник тюрьмы вовремя рассмеялся и пошутил:
— Это единственное, что им остается.
Рука обхватила его горло, ногти вонзились в плоть.
Священник нависал над ним. Прошло не более десяти минут, что для мужчины было печально быстро, прежде чем вязкая жидкость потекла по бедрам. Но когда он сжимал горло мальчика, чувство подчинения и контроля над другим по-прежнему заставляло лицо священника сиять.
— Все в мире связано с сексом, кроме самого секса, — медленно произнес Эрсталь. — Секс — это власть. **
Плохие условия жизни в детстве замедлили его физическое развитие, он был гораздо более худым, чем другие дети его возраста. Его отец был таким родителем, которому едва хватало сил накормить ребенка три раза в день, а уж наелся тот или нет, на это у него уже не было времени.
Он подвергался насмешкам за то, что был ниже одноклассников. Когда его сверстники перешептывались о девочках из их класса, сексе, порнографических фильмах и влажных снах, он хранил достойное молчание, ведь ему в жизни и без того хватало забот, и он не стыдился того, что в свои тринадцать лет еще ни разу не испачкал простыню.
Все в итоге изменилось. Он задушил фортепианной струной дьякона в церкви святого Антония и того «ревностного прихожанина», который уделял слишком много времени мальчикам из хора. Даже в перчатках струны оставили на его пальцах глубокие, но не повредившие кожу следы. Он уснул с жгучей болью в пальцах, а в четыре утра проснулся весь в поту, пропитавшем простыни, и с затвердевшим до боли членом.
Тогда ему было четырнадцать.
Секс — это власть.
— Разумно, — нервно сказала Гриффин, явно не заметив, что это цитата. Неудивительно, ведь она — не Ольга.
Она сглотнула и продолжила:
— Итак, что вы думаете об этом?
Он был так непохож на других. Бо́льшую часть времени для него «похоть» и «жажда контроля» представляли собой некую хаотичную смесь. Когда он убил третьего человека, он уже покинул Кентукки, но еще не прибыл в Вестерленд. Безжизненное тело лежало на земле, кишки были беспорядочно вывернуты, а череп раздроблен на части, как раздавленный арбуз.
Ему пришлось сменить позу, чтобы ослабить дискомфорт от возникшей в брюках эрекции.
Это был не первый раз, когда он осознал, насколько темной и извращенной была бездна его души, но это не особо его удивило. Если человек — маньяк, то можно и не задаваться вопросом, возбуждает ли его сам акт убийства.
Он долго смотрел на тело с изуродованной головой, а затем медленно встал на колени, аккуратно избегая крови на земле. Он опустился рядом с головой жертвы, протянул руку и просунул ее в раскуроченный череп.
Его пальцы проскальзывали вглубь извилин, медленно раздавливая их; липкие, влажные, сочные, теплее чем женское лоно; люди используют этот орган для хранения мудрости, но сейчас это было всего лишь хрупкое и уязвимое вещество в его ладони.
В целом, он любил «секс» именно с такой стороны, потому что зачастую он рождался из смерти. В таких обстоятельствах, в этом бурном потоке чувств, ты понимаешь, что действительно все контролируешь, что тебя не предадут, тебя не смогут победить, и ты можешь спать спокойно.
Эрсталь посмотрел на Гриффин, ее губы сжались в напряженную линию: очевидно, исследователь готова была поспорить, что он и есть Вестерлендский пианист, и, если он откажется от этого предложения, она будет очень разочарована.
— Я взял свое ружье и застрелил его за домом, — сказал тогда Альбариньо, голос его был таким сладким. — Пуля вошла в морду и вышла через затылок.
Он описал это убийство, неважно, реальное или нет, как поэму, и прекрасно понимал, как отреагирует Эрсталь.
— Я никогда раньше не разделывал таких животных и был в полной растерянности. Я вспорол ему брюхо перед камином, засунул руки в его брюшную полость, чтобы извлечь внутренности... Они были еще теплыми, Эрсталь. В тот момент мне казалось, что мои руки буквально погружены в реку крови.
В тот момент Эрсталю отчаянно хотелось либо разорвать Альбариньо горло, либо схватить за шею, заставить встать на колени и вылизывать его. В тот момент жажда крови на кончиках его пальцев была столь же сильна, как и обуревающие его грязные мысли.
— Это все, что случилось с тем койотом.
Альбариньо наблюдал за ним, давая понять, что наклонности Пианиста были раскрыты и молчаливо им приняты, и что Воскресный садовник предлагал ему то, что он мог бы просто взять, стоит лишь захотеть и протянуть руку.
Он никогда не признался бы в этом, но он был зависим от этого чувства.
И именно это сейчас у него собирались отнять.
Эрсталь прищурился и долго молчал, а в это время Гриффин выглядела как студентка, нервно ожидающая результатов своей диссертации, пока начальник тюрьмы с интересом наблюдал за всем этим.
Наконец, он медленно спросил:
— Если я соглашусь, что получу взамен?
Мидален с изумлением смотрел на Ольгу. Он долго молчал, а затем, затаив дыхание, спросил:
— …Вы шутите? Это что, какой-то голливудский сценарий?
— Это то, что я слышала от соседа на конференции, — пожала плечами Ольга. — Истории всегда немного приукрашены, но общий смысл должен быть верен. — Она пожала плечами и доела последний кусочек яичницы.
Хантер молчал некоторое время, а потом понял, почему Ольга сказала им не вмешиваться в дела Воскресного садовника и не рассказывать офицеру Харди о том, что произошло вчера. Ибо не стоит лезть на рожон, когда у человека есть и крупная криминальная группировка, и вездесущая подпольная разведывательная сеть.
Однако…
— Нет, все же вопрос в том, как ей это удалось? Как она смогла? — наконец спросил Хантер. Он чувствовал себя так, словно у него внезапно появились фасеточные глаза насекомого, и он оказался ошеломлен огромным потоком информации, внезапно обнаружив, что мир, который он знал — всего лишь верхушка айсберга.
— Не знаю, — покачала головой Ольга, — кто-то говорит, что у нее природный талант, но есть версия, что в создании «Содома» ее финансировал один богатый бизнесмен, который не пожелал раскрывать своего имени. Такие вопросы, наверное, можно выяснить только поговорив с ней лично.
По неизвестной причине Хантер вдруг почувствовал острое желание как можно скорее пообщаться лицом к лицу с этой легендарной мафиози.
В это время Энни, по всей видимости, уже переварила все услышанное. Она была самой спокойной из всех слушателей, возможно, потому что у нее была удивительная способность ни на что не обращать внимания. Ее новый бойфренд оказался мошенником, а мужчина с каштановыми волосами, который стоял у дверей отделения интенсивной терапии в больнице, был убит, но она все равно оставалась веселой и беззаботной.
— Значит, полиция уверена, что она криминальный босс, но из-за отсутствия доказательств не может ее арестовать? — задала она простой вопрос.
— Ее разведывательная сеть очень полезна. Хотя официальные лица Хокстона этого не признают, многие подозревают, что они на самом деле сотрудничают с Моргенштерн. Конечно, это всего лишь слухи, но они дошли до Интерпола, — легко ответила Ольга.
Мидален поморщился, испытывая смешанные чувства: все же криминальный босс подошла к нему и помогла. Он тихо пробормотал:
— Разве такое редкость?
Он, видимо, снова подумал о Страйдере.
— В общем, хватит на сегодня историй, — хлопнула в ладоши Ольга, — идите развлекайтесь.
— «Идите развлекайтесь»? — Хантер сердито посмотрел на нее. — И что нам делать дальше?
— Отправь этого ребенка обратно в школу, чтобы он наверстал пропущенные уроки, а сам займись какими-нибудь другими делами, чтобы отвлечься, — беззаботно ответила Ольга. — Сейчас мы ничего не можем сделать. Габриэль Моргенштерн хотела расширить свой бизнес в Вестерленде, а тут на заднем дворе ее недавно открытого заведения Воскресный садовник убил человека. Такого не потерпит даже обычный человек, не говоря уже о криминальном боссе.
Хантер надолго задумался, а потом тихо сказал:
— Моргенштерн в самом деле пойдет за ним?
— Ну, — Ольга сделала паузу, — думаю, она человек слова.
Она умолкла, давая понять, что разговор окончен, но когда она уже собиралась откатиться на своей коляске, Мидален решительно сделал шаг вперед.
— Подождите, — внезапно с волнением сказал он, — Ольга, у меня еще вопрос…
Она остановилась, слегка наклонив голову:
— Ммм?
— Если бы помощь не пришла вовремя, он убил бы меня? Убил бы Хантера? — спросил Мидален. — Я слышал, доктор Бахус и Хантер однажды неплохо сработались, верно?
Хантер со сложным выражением лица прокашлялся, считая, что ребенку сейчас будет слишком сложно разобраться в столь запутанных вопросах человеческих взаимоотношений:
— Эй, малец, это...
— Убил бы, — решительно сказала Ольга (и Хантер на заднем плане устало выругался), — если ему будет нужно, он без колебаний убьет вас. Он именно такой человек.
Она на мгновение замолчала и улыбнулась.
— Человеческая натура очень интересна, не правда ли?
— Сменим камеру, — наконец, вовремя заговорил Уорден, его голос почему-то звучал с облегчением. — Мы не можем просто так сокращать срок опасным преступникам, но можем прекратить ваше одиночное заключение. Мы переселим вас в двухместную камеру с обычным заключенным, вы также сможете пользоваться общей столовой, ходить на прогулки... и работать.
Он замолчал и с улыбкой посмотрел на Эрсталя.
Очевидно, он твердо верил, что никто не устоит перед такими условиями: одиночное заключение — это безумно одиноко, и Эрсталь знал об этом из многих случаев. Отбросив рассуждения исследователей о «мужском достоинстве», эта сделка казалась беспроигрышной.
Больше всего Эрсталя беспокоил сам начальник тюрьмы: ходили слухи, что у него хорошие отношения со Страйдером. Кто знает, не бывал ли он в поместье, и не имеется ли у Страйдера на него компромат? Его радушие казалось подозрительным...
Если бы Эрсталь был прежним собой — тем, кто был между выстрелом в Страйдера и моментом, когда он увидел фотографию с места преступления Альбариньо в руках Ольги — он бы сразу отказался.
Потому что время, истекающее в никуда — это лишь пустота, а ожидание смерти в одиночной камере ничем не отличается от ожидания ее в любом другом месте. Лишить садиста-убийцу сексуального желания — это почти то же самое, что лишить его жажды власти, и он не стал бы подвергать себя такому неприятному опыту.
Однако…
Теперь план уже изменился, нужно действовать иначе.
Он поднял взгляд на женщину, Гриффин все также выжидающе смотрела на него.
— Я согласен, — сказал он.
— Хорошо, — с нетерпением ответила она, быстро перелистывая толстую стопку бумаг, и вытащила один лист. Звук бумаги, разрезающей воздух, прозвучал как лезвие ножа, вынимаемого из ножен. — Можете ознакомиться с контрактом, если возражений не возникнет, подпишите здесь.
От переводчика:
* Хокстон уже упоминался в ранних главах. Вообще это выдуманная автором страна, как и Вестерленд.
** «Все в мире связано с сексом, кроме самого секса. Секс — это власть.»
Эта фразу часто приписывают Оскару Уайльду, но точных подтверждений нет, и в целом это вызывает большие сомнения, в том числе и потому, что впервые слово «секс» было зафиксировано спустя 29 лет после смерти Уайльда. Одна из самых вероятных версий – это цитата из научной публикации на тему психоанализа Фрейда.
http://bllate.org/book/14913/1584800
