Мидален поспешно пробрался к аварийному выходу. За дверью клуба тянулся темный переулок, который был запустелым, если не считать ржавых мусорных баков у стены. Ближайший уличный фонарь находился далеко, и резкий контраст между светом и темнотой едва не заставил юношу споткнуться.
Он затаил дыхание и на цыпочках приоткрыл дверь: кто знает, что его ждет снаружи? Даже если там не окажется маньяка-убийцы, с наркодилерами тоже не хочется иметь дело.
Вдалеке под светом уличного фонаря стояли три фигуры, отбрасывая на асфальт длинные тени. Самый низкорослый из них оказался Джейсоном Фридманом, рядом с ним стоял его светловолосый приятель, а третий, высокий человек с тщательно скрытым под капюшоном толстовки лицом, по всей видимости, был продавцом наркотиков.
Мидален прижался к стене, не собираясь приближаться к ним. Их с Хантером целью было лишь устроить засаду на Воскресного садовника, а не срывать нарко сделку, что могло стоить ему жизни. Поэтому он лишь затаился, стараясь прислушаться к разговору.
Фридман жаловался:
— В прошлый раз было дешевле…
— Прошлый раз был несколько месяцев назад, — усмехнулся его приятель. — Цены растут каждую минуту. Особенно после всей той заварушки с Норманами. Я слышал, ситуация в восточном округе до сих пор не улеглась.
И тут неожиданно заговорил дилер:
— К тому же, эти расходы — сущая мелочь по сравнению с другими твоими увлечениями.
Фридман резко вскинул голову и настороженно спросил:
— …О чем ты?
— О том, — добродушно продолжил наркоторговец, — что за прошлый год ты пожертвовал анонимному фонду Томпсона как минимум 150 тысяч долларов специально для клуба в «Усадьбе “Рэдвуд”». Уж тогда-то ты не поскупился.
Фридман резко выдохнул, а его друг ошарашенно уставился на него, видимо, до этого момента считая слухи о его связях с поместьем просто сплетнями.
— Ты…?
Но не успел он договорить, как «дилер» сделал резкое движение, которое Мидален даже не успел разглядеть, и парень отшатнулся назад с перекошенным лицом.
Теперь Мидален увидел все четко: из его груди торчал нож, и кровь уже сочилась из раны.
Неудачливый наркоман дрожа опустился на колени и беззвучно рухнул на пыльный асфальт. А тем временем «дилер» уже схватил Фридмана, прижал к себе и заткнул ему рот тряпкой. Тот дергался несколько секунд, затем обмяк и потерял сознание.
Мидален почти перестал дышать. Он понимал, что просто стоять здесь — не выход. Хантер все еще не появился, возможно, потому, что не увидел сообщение. Если он промедлит еще немного, оба умрут.
Эта мысль пронеслась в его голове, и в следующее мгновение он уже выскочил вперед. Прежде чем осознать, что делает, он оказался посреди переулка, сжимая в дрожащей руке, словно спасательную соломинку, нож — тот самый, который Эрсталь Армалайт дал ему в поместье. Полиция изъяла его как улику, но после суда над Страйдером нож ему вернули.
— Отпусти его! — крикнул Мидален наркоторговцу, который наверняка был Воскресным садовником, и ощутил, как дрожит его рука, сжимающая нож. — Я уже вызвал полицию!
Это была ложь. Все произошло слишком быстро, у него не было времени на звонок. К тому же в переулке было темно, и свет экрана телефона моментально выдал бы его.
«К тому же… правильно ли это?» — нашептывал ему внутренний голос. «Этот человек издевался над детьми. И если бы клуб продолжил существовать, он мог бы сделать то же самое с тобой. Стоит ли его спасать? Что вообще правильно? Есть ли во всем этом смысл?»
Незнакомец разжал руки, и безвольное тело Фридмана бесшумно рухнуло на землю. Затем он повернулся к Мидалену, черты его лица все еще были сокрыты тенью.
В следующее мгновение мужчина двинулся вперед.
Мидален так и не понял, что именно произошло. Позже, когда он вспоминал эту сцену, его память разрывалась на части от всепоглощающего страха. Никогда еще он не осознавал так отчетливо, что столкнулся лицом к лицу с чудовищем, вылупившимся из своей скорлупы во тьме.
Чья-то рука вцепилась ему в горло, кто-то сделал ему подсечку, и в одно мгновение он оказался на земле. Колено придавило его живот, одна рука сжала запястье с ножом в ладони, а другая, только что державшая его за шею, впилась в волосы у виска, грубо оттягивая голову назад. Мидален не видел его лица, только чувствовал его дыхание на своей коже, похожее на волчье рычание у самой шеи.
Рука, сжимавшая его запястье, неумолимо провернулась, и нож-бабочка со звоном упал на асфальт. Мидален застонал от боли, но человек уже отпустил его руку и поднял нож.
Холодное лезвие оцарапало горло Мидалена. Юноша судорожно ухватился за запястье противника, но разница в силе была слишком велика. Он почувствовал легкую боль, а затем теплая жидкость потекла по его шее. Очевидно, это нож-бабочка оставил тонкий порез.
Мидален отчаянно боролся, но все было без толку. И тогда Садовник заговорил, а его голос звучал мягко и приятно.
— А это хорошая идея — использовать тебя как символ «будущего», а Ориона Хантера — как символ «прошлого»… — его равнодушный тон заставил Мидалена похолодеть внутри.
Он сделал паузу и добавил:
— Жаль, что этого нет в моих планах.
— Тишина в зале! — крикнул судья, ударив молотком. Несмотря на всю серьезность, в его голосе сквозило глубокое потрясение. — Тишина!
Но его усилия оказались тщетны. Как только Армалайт закончил говорить, зал взорвался. В голове Рихарда Шайбера зазвенело так, будто там завелась сразу тысяча мух.
«Боже… Боже правый!» — подумал он. Теперь Армалайт уже не просто подозреваемый в том, что он Пианист. Детская травма и месть спустя тридцать лет молчания … Это же версия «Гамлета» с рейтингом 18+!
Читатели обожают такие истории, неважно, интересовались ли они делом Страйдера или Пианистом, и есть ли у них обостренное чувство справедливости. Может, стоит изобразить его трагической жертвой? Людям плевать на мертвых и на закон. Пока беда не коснулась их лично, они всегда сочувствуют жертвам с таким «ярким» прошлым.
А если рассматривать его как Пианиста, то все становится еще проще. Детская травма, ненависть, особая жестокость по отношению к насильникам — типичный шаблон маньяка.
— Вы не удивлены? — услышал Шайбер, как сиделка обратилась к Молотовой.
— А чему тут удивляться? Не у всех серийных убийц есть детские травмы, но у большинства — да, — спокойно ответила та. — Конечно, стоит отметить, что далеко не каждый, получивший детскую травму, становится убийцей. Но если говорить об Эрстале… В его случае меня ничего не удивит.
«Хорошо, что мир состоит не только из таких людей, которых ничем не удивить», — подумал Шайбер. Иначе было бы скучно. Ольга Молотова, наверное, не удивилась, даже очнувшись после комы и обнаружив, что лишилась ноги. Но обычные люди обожают такие сюжетные повороты, и их любопытство создает идеальную сцену для любого автора.
Шайбер мечтательно подумал, как было бы здорово взять у Армалайта интервью. Кто знает, какие шокирующие откровения сорвутся с этих холодных, безжалостных уст?
Тем временем Маск, несмотря на неожиданный поворот, собралась и вернула себе профессиональное хладнокровие:
— И это стало причиной убийства? Из-за того, что он причинил вам боль?
— В то время он работал священником в церкви Кентукки, под другим именем, конечно. Но есть свидетели, которые могут подтвердить, что это один и тот же человек. Если суду и присяжным нужно, я предоставлю доказательства, — ровным тоном ответил Эрсталь. — Тогда я играл на пианино в детском церковном хоре, который состоял из мальчиков в возрасте от девяти до четырнадцати лет. И по моим наблюдениям, я был не единственной жертвой, как и он — не единственным насильником.
Среди присяжных пробежал шепот. Подобные случаи растления мальчиков священниками, к сожалению, были не редкостью, но сказанное здесь звучало особенно чудовищно. Однако Маск оставалась невозмутимой:
— И что, никто из них не заявил в полицию?
— Нет, — покачал головой Эрсталь. — Большинство жителей Уайт-Оука работали на деревообработке и были малообразованными. А в те времена в глубинке к подобным вещам относились... неодобрительно. Дети, запуганные мужчинами старше и сильнее их, боялись говорить правду. Такое тогда было нормальным явлением.
— И чем все закончилось? — спросила Маск. — Его так и не разоблачили?
Уголок губ Эрсталя дрогнул в намеке на холодную ухмылку:
— Насколько я знаю — нет. Когда мне было около четырнадцати, он уехал из Уайт-Оука. Я не знал, куда... В любом случае, тогда мне казалось, что кошмар наконец закончился.
— ...Пока он не встретился вам снова, уже как ваш клиент, — продолжила Маск. — Вы за это хотели убили его? Потому что в детстве были бессильны, а повзрослев, решили отомстить?
— Не только.
Ледяное выражение лица Эрсталя не смягчилось, а в голосе зазвучал сарказм:
— Когда мы встретились, я даже боялся признаться себе, что это он. Кто бы мог подумать, что бывший священник теперь управляет фондом покойного миллионера? Это было очень мучительное для меня время, когда казалось, что кошмар многолетней давности вернулся, но я не мог удостовериться, правда ли что я все еще нахожусь в нем...
Он сделал паузу:
— Пока однажды я не убедился, что это действительно тот самый священник.
— Когда это случилось? — спросила Маск.
— После предварительного слушания по его делу, — голос Эрсталя стал еще более ледяным. — Он позволил себе по отношению ко мне... неуместный физический контакт. Оказалось, за все эти годы его вкусы не изменились, и он по-прежнему предпочитает блондинов.
Сидящая в зале Энни Брук прикрыла рот рукой, а Шайбер застыл с глупо разинутым ртом.
Однако, какой поворот! Страйдер домогался своего же адвоката, который оказался его давней жертвой, подвергшейся изнасилованию. Шайбер наконец закрыл рот и принялся возбужденно покусывать нижнюю губу. Без сомнения, это классическая трагедия судьбы, и все обожают истории с такими совпадениями, особенно в реальной жизни.
Армалайт безэмоционально продолжал:
— Тогда я и понял: это тот самый священник, просто сменивший имя и вернувшийся к своим делишкам уже под другой личиной. А значит, вполне вероятно, что именно он стоял за происходившим в «Усадьбе “Редвуд”», а своего подручного Роуэна он просто подставил...
Маск заметила:
— Насколько я знаю, именно вы помогли ему избежать наказания...
— А разве без меня он не сделал бы то же самое? Даже если бы я не заставил Альбариньо дать ложные показания, они нашли бы кого-нибудь другого. Или вы всерьез верите, что он страдал от тендовагинита? Единственное, что отличало меня от других адвокатов, это то, что остальные хотели спасти его от тюрьмы. А я хотел его смерти. Пока он жив, я не могу...
Он замолчал и глубоко, с содроганием вздохнул, его ресницы слегка затрепетали.
— ...не могу спокойно спать. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его лицо.
В зале повисла тишина, поэтому, когда Ольга тихо фыркнула, Шайбер отчетливо это услышал.
— Неплохо сыграно, — с легкой усмешкой сказала она.
— Что? — Энни перешла на взволнованный шепот, словно школьница на ночных посиделках с подружками при свечах. — Он все выдумал?
— Нет, это правда, — добродушно ответила Ольга. — Но он не из тех, кто выставляет свою слабость напоказ.
Тем временем Эрсталь продолжал:
— Единственная ошибка, которую я совершил во всем этом, была только в отношении Альбариньо. Мне не стоило использовать его и поддаваться гневу. Он был прекрасным экспертом и в последний момент пытался остановить то, что считал нарушением закона. Он не заслужил такого конца.
— «Единственная ошибка только в отношении Альбариньо». Какая точная формулировка, — с удовольствием прокомментировала Ольга.
Маск, казалось, это признание совершенно не смутило. Она нахмурилась:
— Но вы должны предоставить доказательства. Насколько я знаю, обвинения в изнасиловании, предъявленные Страйдеру, не затрагивали события тридцатилетней давности.
— Хорошо, — кивнул Армалайт и повернулся к судье. — Если позволите, я хочу представить новое доказательство — признание отца Андерсона, приходского священника из города Уайт-Оук.
Зал затаил дыхание, наблюдая, как папку передают судье. Тот открыл первую страницу и воскликнул:
— Это...?!
— Да, это письмо, написанное кровью. В нем Андерсон признается в сексуальном насилии, учиненном священниками и прихожанами церкви святого Антония над детьми из церковного хора, — невозмутимо пояснил Армалайт. — Это послание я получил анонимно, находясь в тюрьме в ожидании суда. Видимо, кто-то был очень обеспокоен ходом моего дела. Следующий документ — экспертиза почерка, выданная сторонним агентством и подтверждающая его подлинность. И третий — отчет об анализе ДНК, сравнивающий кровь из письма с образцом племянницы Андерсона. Результат подтверждает их родство.
Его слова повисли леденящей тишиной. Сиделка Молотовой пораженно ахнула, а сама Ольга тихо цыкнула, и трудно было сказать, о чем она думала.
— Ваша честь, я вынуждена отметить, — повысила голос Маск, — недавно отец Андерсон пропал без вести, а затем местная полиция обнаружила части его языка в монстранции неподалеку от места преступления. А теперь мистер Армалайт «получает» это окровавленное письмо. Совпадение заставляет задуматься...
Эрсталь поднял руку:
— Протестую, ваша честь. Обвинение не может приписывать мне преступления, по которым меня не судят. К тому же, мисс Маск прекрасно знает, что в момент убийства я находился в тюрьме.
— Поддерживаю. Мисс Маск, воздержитесь от не относящихся к делу обвинений, — кивнул судья.
Тем временем присяжные с благоговейным ужасом передавали друг другу кровавое письмо. Маск слегка нахмурилась:
— Вам потребуются дополнительные доказательства.
Шайбер округлил глаза. Хотя развитие событий было неожиданным, оно подошло к самой «вкусной» для читателей части: «Как вы докажете, что он вас изнасиловал?» Люди обожают разглядывать фото таких жертв в газетах, гадая, каким неподобающим поведением те навлекли на себя беду, и как именно все происходило.
Журналист лихорадочно вытащил блокнот. Хотя он записывал весь судебный процесс на диктофон, все же ему хотелось записать вспышки своего вдохновения.
Мидален резко вдохнул холодный воздух. В его жизненные планы точно не входило быть заколотым маньяком, а затем выставленным на всеобщее обозрение. Он отчаянно дергался, когда нож-бабочка взметнулся в воздухе, блеснув в свете фонаря…
Бах!
Лезвие вонзилось в стену в сантиметре от его уха, срезав прядь золотистых кудрей. Только что раздавшийся выстрел пришелся вскользь, пуля процарапала ухо Садовника и угодила в стену. Нападавший поднял голову и посмотрел куда-то за спину Мидалена: там стоял Орион Хантер, направив на него револьвер.
— Отпусти его, — гневно прорычал он.
Дальше все произошло мгновенно. Садовник резко поднялся, вцепившись в волосы Мидалена — тот был слишком худым, из-за быстрого роста и стольких месяцев жестокого обращения в поместье. Его ребра почти выпирали, и весил он мало. Мидален вскрикнул от боли, и Садовник внезапно толкнул его.
Юноша потерял равновесие и налетел на Хантера, сбив тому прицел. В то же мгновение Садовник рванулся вперед.
— Вызывай полицию! Приведи помощь! — рявкнул Хантер, только и успев оттолкнуть Мидалена.
Но уже в следующую секунду противник перехватил запястье Хантера и резко вывернул. Раздался хруст, и револьвер с грохотом упал на землю, отлетев в сторону от удара ногой.
Затем колено с силой врезалось Хантеру в живот, и тот согнулся от боли.
Мидален, пошатываясь, поднялся. Он оглянулся на Хантера, которого Садовник уже тяжело швырнул на землю, и понял, что времени нет. Стиснув зубы, он развернулся и бросился обратно в ночной клуб под названием «Содом».
Мэри Талос была обычной жительницей маленького городка.
Ее муж работал лесорубом на лесопилке неподалеку от Уайт-Оука, а сама она была домохозяйкой, занимавшейся воспитанием четверых детей (когда их еще было четверо).
Если бы ее старший сын дожил до сегодняшнего дня, ему было бы уже за сорок. К несчастью, возраст этого ребенка навсегда остановился на одиннадцати годах: тридцать лет назад в Уайт-Оуке депрессия еще была не на слуху, и до того дня, когда мальчик спрыгнул с городской водонапорной башни, Мэри Талос даже не подозревала, что ее ребенок болен.
Миссис Талос беспокоилась из-за странных синяков, которые находила на теле сына, но тот лишь улыбался и говорил, что это он сам ушибся. Мальчишки, думала она, всегда носятся как угорелые и вечно набивают себе шишки, да и у нее было еще трое детей, один из которых грудной младенец. Она просто не могла уделять каждому столько внимания.
Так что ужасную правду она узнала лишь из предсмертной записки сына. У мальчика был ангельский голос, он пел в церковном хоре Уайт-Оука, а когда некоторые священники и прихожане трогали его бедра, они говорили ему, что это «дар Божий».
Позже безутешная мать ворвалась в кабинет настоятеля церкви, умоляя его разобраться в произошедшем, но все затянулось, и вопрос так и остался нерешенным, а у нее было еще трое детей, и в те годы у нее не было правовой грамотности, чтобы ввязаться в бесконечную судебную тяжбу, да и ни времени, ни денег тоже.
Испытывая чувство вины, она похоронила эту историю глубоко в сердце вместе с сыном, пока тридцать лет спустя к ней не пришел незнакомец.
Это был молодой человек с красивыми каштановыми волосами и добрыми глазами, наверное, ему было около тридцати, но выглядел он моложе. Он стал расспрашивать ее о старшем сыне, а затем кое-что сообщил.
— Насколько мне известно, виновник уже мертв, его убил один из пострадавших, тогда он был примерно того же возраста, что и ваш сын. Вскоре должно начаться судебное разбирательство, и если адвокаты свяжутся с вами, я надеюсь, вы согласитесь дать показания в суде. Вы ведь помните содержание предсмертной записки вашего сына? — мягко сказал он. — Если вы поможете ему, он, возможно, избежит смертной казни.
Он внимательно посмотрел на женщину и добавил чуть более твердо:
— Вы не смогли спасти своего сына, но, думаю, вы были бы не против спасти жизнь другому ребенку?
Через несколько дней с ней связался адвокат по фамилии Холмс.
Когда Мэри Талос поднялась на свидетельское место, ее пальцы слегка дрожали от волнения.
Она никогда не бывала в таком месте: судья, секретари и присяжные сидели рядами в торжественном молчании, а в зале присутствовало множество людей, в основном журналистов. Подсудимый, которому ее показания могли помочь избежать наказания, холодно и отстраненно смотрел на нее. Миссис Талос сказали, что это тот самый Уилл из церковного хора. Хотя ее сын не был с ним хорошо знаком (возможно, они виделись лишь раз или два на рождественской мессе), в его чертах она все же уловила тень того замкнутого, одинокого мальчика.
И тогда подсудимый, этот странный человек, решивший защищать сам себя, заговорил:
— Миссис Талос, расскажите, пожалуйста, о себе и своей семье.
— Хорошо, — голос миссис Талос дрожал. — Я живу в городе Уайт-Оук, мой муж был лесорубом, но теперь он на пенсии. У меня четверо детей… точнее, было четверо. Моего старшего сына звали Беат Талос, но он погиб.
— И как он погиб? — спросил Эрсталь Армалайт, демонстрируя при этом предельную сдержанность.
Вторым гостем Мэри Талос стал Лукас Маккард, представившийся агентом ФБР.
Он появился в Уайт-Оуке через несколько дней после предварительного слушания по делу Армалайта. Миссис Талос приняла его на крыльце своего дома. После непродолжительной беседы федеральный агент нахмурился и выглядел весьма расстроенным.
— Значит, вы согласились свидетельствовать в пользу Армалайта по просьбе мистера Холмса? — уточнил он.
— А что-то не так? — нервно спросила миссис Талос. Она никогда не общалась с агентами ФБР и даже не знала, куда девать руки.
— Не хотелось бы вас расстраивать, но, боюсь, вас обманули, — нахмурился Маккард, и в его голосе появились ледяные нотки. — Видите ли, я веду это дело и могу сказать, что, хотя Каба Страйдер и в самом деле подонок, Армалайт — тоже далеко не ангел.
— Но… мистер Холмс сказал мне по телефону, что он сделал это со Страйдером из-за пережитого в детстве… — пробормотала миссис Талос.
— Звучит как хорошее оправдание, — холодно усмехнулся Маккард, — но, полагаю, мистер Холмс не рассказал вам, что произошло перед тем, как Армалайт стрелял в Страйдера? Он убил своего любовника, спрятал тело и отказался сообщить полиции, где оно находится. А знаете почему? Потому что планы того парня помешали его замыслу убить Страйдера. Неужели вы думаете, что человек, которого волнует только месть, способен на такое?
Миссис Талос, явно не слышала об этом ранее и теперь смотрела на него в изумлении. Эта ужасная история явно выходила за рамки понимания обычной домохозяйки из тихого городка.
— Мэм, я умоляю вас, — мягко сказал Маккард, — подумайте об этом. Армалайт не тот, за кого себя выдает. Он очень опасен. Если ваши показания будут приняты присяжными, с него могут снять обвинение в покушении на убийство первой степени, а убийство его любовника могут квалифицировать как совершенное в состоянии аффекта... В таком случае, он может выйти на свободу уже через несколько лет.
Маккард сделал паузу.
— Но он убивал не потому, что хотел отомстить. Он убивает, потому что ему это нравится. Я профайлер, и я как никто другой разбираюсь в таких преступниках, — продолжил федеральный агент. — Если он выйдет, он снова начнет убивать. А ведь никто не хочет, чтобы это повторилось, верно?
Миссис Талос растерянно пробормотала:
— Но я уже пообещала...
— Это неважно, — спокойно ответил Маккард без тени упрека в голосе. — Никто не мог предвидеть такого развития событий. Но я могу предложить выход.
— Он спрыгнул с крыши. У него была депрессия, — голос миссис Талос дрогнул. — ...Он спрыгнул с водонапорной башни нашего города.
Эрсталь Армалайт невозмутимо продолжил:
— В своей исповеди отец Андерсон упоминал, что вы обращались к нему по поводу насилия над вашим сыном, надеясь на расследование, но он, получив взятку, отнесся к этому халатно. Все верно?
— Да... На теле Беата постоянно появлялись синяки, — тихо сказала миссис Талос. — Сначала я не придавала этому значения... Но после его смерти я прочла предсмертную записку и узнала, что его... его... Господи...
Она запнулась, так и не договорив. В зале раздался сочувственный шепот.
— Было ли в предсмертной записке указано, кто это совершил? — продолжил Эрсталь.
— Я не прошу вас лгать присяжным. Это было бы несправедливо по отношению к вам, — тогда сказал ей Маккард. — Вам не придется отрицать, что вашего сына подвергали насилию. Вам достаточно умолчать о небольшой части фактов.
— ...Небольшой части фактов?
— Именно так, — кивнул Маккард. — Конечная цель защиты — доказать, что, во-первых, Страйдер действительно был насильником, и во-вторых, что Армалайт действительно стал его жертвой. Это напрямую не связано с историей вашего сына, поэтому на вопросы о нем вы можете отвечать как обычно. Но если вы промолчите в ответ на определенные вопросы, это лишит защиту преимущества.
Маккард замолчал, видя, как исказилось лицо миссис Талос. Он тихо вздохнул и добавил мягко:
— Это не ради меня или вас... Это ради всех жителей города. Ведь любой невинный человек может стать следующей жертвой этого убийцы.
— Н-нет... — прошептала миссис Талос. Боже правый, она же клялась на Библии перед тем, как занять место свидетеля! Но она видела фотографии с мест преступлений, которые показывал Маккард: эти ужасные расчлененные тела, жестокие пытки... Неужели это совершил человек, стоящий перед ней? — ...В записке упоминалось только, что преступник был священнослужителем, но имени там не было.
— Мы абсолютно уверены, что Эрсталь Армалайт — это Вестерлендский пианист, — сказал Маккард. — К сожалению, его не судят под этим прозвищем. Но я убежден, что его так называемый аргумент "жертвы" — всего лишь способ избежать наказания.
Выражение лица Эрсталя внезапно стало напряженным.
Здесь что-то не так.
В признании отца Андерсона, присланном Альбариньо, действительно лишь мельком упоминался сын Талосов. Но если Альбариньо специально указал их адрес, значит, там должна была быть важная зацепка. Позже Холмс подтвердил это: хотя сама записка за тридцать лет была утеряна, миссис Талос точно помнила, что в ней говорилось, что насилие над ее сыном совершал Страйдер.
Тогда почему эта женщина теперь лжет в суде?
Но сейчас было не время думать об этом. Сдержав порыв вздохнуть, Эрсталь продолжил:
— Тогда скажите, помните ли вы ребенка, который когда-то был в церковном хоре вместе с вашим старшим сыном? Он учился играть на пианино, его обычно называли «Уилл».
Ситуация Эрсталя сейчас была несколько щекотливой: насколько трудно было Альбариньо раскопать его прошлое после упоминания «Кентукки», настолько же трудно ему было сейчас доказать, что он и «Уилл» из Уайт-Оука — один и тот же человек.
Армалайт — это фамилия его матери, но проблема в том, что на самом деле его мать и отец не были официально женаты, и не существовало никаких документов, подтверждающих их брак. Это также было причиной того, почему мать так внезапно ушла от алкоголика.
Имя он сменил сам, когда ушел из дома и поступил в старшую школу. В то время интернет еще не был развит настолько, чтобы фиксировать все эти мелочи, а его документы о смене имени, вероятно, давно валяются в каком-то архиве полицейского участка в неизвестном штате.
Также не было налоговых записей о его отце, работавшем электриком в Кентукки. Дом, в котором они жили, был давно снесен в ходе реконструкции старого района, а школа, в которой учился Эрсталь, уже давно закрылась.
Можно сказать, что официальная история его жизни начиналась только со старшей школы, а все, что было до этого, словно испарилось из архивов. Эта ситуация была ему выгодна, когда он не хотел, чтобы другие узнали, что он — Вестерлендский пианист, но в текущем положении это создавало сложности.
В такой момент он мог только надеяться на эту самую миссис Талос.
Но его неизбежно ожидало разочарование.
— Я знаю, вы все еще сомневаетесь, — сочувственно сказал Маккард, — но, поверьте, так будет лучше для всех... и для горожан, которых терроризирует ужасный убийца, и для вас самой.
Миссис Талос нахмурилась:
— …Что?
Голос Маккарда был совершенно спокойным, будто наживка, которую он только что бросил, была непреднамеренной:
— Прежде чем приехать сюда, я узнал о вашей семейной ситуации. У вас трое сыновей, все уже женаты и имеют детей, и, как и их отец, работают лесорубами в городе. Ваша младшая внучка больна лейкемией, верно?
Миссис Талос бросила взгляд во двор, откуда с крыльца было видно несколько играющих на траве детей. Это были ее внуки, но маленькой Эми здесь не было, она все еще проходила лечение в больнице.
— Ваш старший сын умер тридцать лет назад, нужно продолжать заботиться о тех, кто жив, это естественно, — Маккард проследил за ее взглядом и посмотрел на играющих детей. — Я знаю, что ваша семья не в состоянии оплатить дорогостоящее лечение ребенка... Но я познакомился с руководителем детского фонда во время расследования, и если хотите, могу вас с ним познакомить.
Миссис Талос в замешательстве уставилась на него.
Федеральный агент продолжал наблюдать за детьми на лужайке, солнечный свет падал на его лоб и нос, и он слегка улыбнулся, заслышав их звонкий смех.
— Мир принадлежит таким детям, мэм, — сказал он, — а не убийцам.
Миссис Талос смотрела на Эрсталя Армалайта.
Она смутно различала в лице этого мужчины черты истощенного подростка. Образ из прошлого таился в его глазах под угловатыми бровями. Она помнила Уилла, играющего гимн на пианино во время рождественской мессы, а его глаза в ярком освещении были цвета голубой стали.
Ваш старший сын умер тридцать лет назад, нужно продолжать заботиться о тех, кто жив.
Миссис Талос сухо сглотнула, она уже призналась мистеру Холмсу, что действительно помнит Уилла, но... Она медленно открыла рот…
Это естественно.
— …Нет, я почти не помню того ребенка. Беат не заводил друзей в хоре, — бледно улыбнулась она и чуть съежилась под острым взглядом мужчины. — Я знаю, что вы хотите спросить, мистер Армалайт, но, боюсь, я никогда не видела вас в Уайт-Оуке.
Мисс Моргенштерн неспешно шла по краю танцпола «Содома», и каждая крошечная морщинка на ее лице выражала неодобрение убранством заведения.
В этот момент она с ностальгией вспомнила неугомонный джаз и винтажный антураж стриптиз-бара, который она держала в Хокстоне, но, к сожалению, ей понадобится какое-то время, чтобы привести в порядок весь этот бардак прежде, чем вернуться в Европу.
Натали Милкоф следовала за ней, ее глаза покраснели и припухли от недавних слез: получить строгий выговор (или напоминание о том, что ее семья находится под «опекой» мисс Моргенштерн) было все же более милосердным, чем лишиться жизни, так что на самом деле не стоило так рыдать.
В этот момент светловолосый подросток едва не врезался прямо в мисс Моргенштерн.
Увидев это, Натали ощутила, как у нее перехватило дыхание: по идее, несовершеннолетнему ребенку не следовало без причины шастать по ночному клубу и натыкаться на ее начальницу, ей и без того досталось. Но мисс Моргенштерн неторопливо обняла подростка за плечи и оттащила в сторону.
— Что случилось? — протяжно сказала она, заботливо переключившись на английский.
Никто не ожидал, что этот мальчик вдруг так поспешно затараторит:
— Мэм, там снаружи Воскресный садовник!
Примечания автора:
Единственная фотография, подтверждающая, что Эрсталь участвовал в хоре церкви святого Антония, находится в архиве церкви (та самая, что нашел Хантер). Никто, кроме Хантера, не знает о существовании этой фотографии, а сам Хантер не понимал, что она может пригодиться в суде, поскольку не участвовал в этом судебном процессе.
Хантер подкупил полицию Уайт-Оука и получил материалы по делу об убийстве 1987 года, которые показал Ольге. В тех материалах была фотография Страйдера, но не было фотографии Эрсталя. Однако по способу завязывания фортепианных струн можно было связать это дело с Пианистом и сделать вывод, что убийство 1987 года — первое дело Пианиста. И поскольку изначально он отправился расследовать прошлое Эрсталя, можно было легко прийти к выводу, что Эрсталь — Пианист.
Страйдер видел данные, собранные начальником тюрьмы об Эрстале, и смог по школьным фотографиям вспомнить Уилла. Поскольку он знал детали дела 1987 года и знал о Вестерлендском пианисте, он самостоятельно связал эти события и пришел к выводу, что Уилл = Эрсталь = Пианист.
Маккард, даже не изучая материалов, сразу согласился с выводом Страйдера, что Эрсталь — Пианист, и что тот хотел убить его тридцать лет назад. После чего связался с полицией Кентукки, запросил материалы по делу 1987 года и поделился ими с Харди. Иными словами, все их выводы полностью основаны на догадках.
http://bllate.org/book/14913/1575952
