(Прим.пер.: название арки является отсылкой к “Одиссее” Гомера. Пожиратели лотоса (лотофаги) жили на острове, где плоды и цветы лотоса были основной пищей и являлись наркотиком, заставляя жителей спать в мирной апатии. Съедая лотос, они забывали свой дом и близких и стремились только к тому, чтобы остаться со своими собратьями-лотосоедами.)
За два дня судебного разбирательства Альбариньо видел Эрсталя всего трижды.
Это было вполне ожидаемо, Эрсталь настолько погрузился в это дело, что практически поселился в офисе. В этом и заключался парадокс: он не упустил бы ни единого шанса убить Страйдера, но и не стал бы намеренно саботировать судебный процесс.
Несмотря на свою сомнительную репутацию из-за ряда дел об убийствах, с которыми он работал, Эрсталь действительно был лучшим адвокатом, о котором может мечтать любой подсудимый.
В первый раз они увиделись в зале суда. Когда Альбариньо, держа в руках отчет о вскрытии, доказывал присяжным, что орудие убийства из шестого случая было обнаружено в офисе Страйдера, он ощутил на себе взгляд холодных, голубых глаз Эрсталя, сидевшего рядом с подсудимым.
Альбариньо прекрасно понимал, что делает. Это был козырь, подготовленный Уоллис Харди, а также один из лучших результатов круглосуточной работы Бэйтса и его команды. Он не сказал об этом Эрсталю, поскольку отчет из криминалистической лаборатории Уоллис передала ему всего за двадцать минут до его выступления в качестве свидетеля-эксперта. У него физически не было возможности пробраться к команде защиты на глазах у всех.
Он посчитал, что Уоллис, должно быть, наслышана от Барта Харди о некоторых подробностях его отношений с Эрсталем, и теперь эта решительная прокурорша решила не доверять ему в такой момент.
Барт Харди, видимо, знал об этом, но не остановил ее… Любопытная позиция.
И Альбариньо прекрасно понимал, к чему это приведет.
Если перед лицом столь неопровержимых доказательств Страйдер отправится за решетку, Эрсталь потеряет последний шанс его убить. Вестерлендский пианист — выдающийся серийный убийца, но даже он не настолько хорош, чтобы проскользнуть незамеченным мимо охраны федеральной тюрьмы.
Он встал перед судьей, секретарем и присяжными, спокойно положил руку на Библию, произнес клятву и начал свое выступление.
Орион Хантер, держа в руке размоченный в подливке хлеб, задумался о том, как он вообще оказался в нынешней ситуации.
В пыльном старом альбоме в церкви он увидел мальчика, удивительно похожего на Эрсталя Армалайта, и с этого начались его безнадежные поиски «Уилла». Даже в таком маленьком городке мальчиков по имени Уилл были десятки, а хуже всего то, что пожилая леди из церкви никак не могла вспомнить фамилию Уилла, смутно припомнив лишь, что его отец был электриком.
…Но главным источником дохода этого городка была заготовка твердой древесины, что обеспечивало работой множество местных фабрик. Даже среди нынешних жителей электриков было немало.
Однако мистер Хантер был превосходным охотником за головами, который по медицинским отчетам смог вычислить «ангела смерти» в больнице. После долгих поисков он теперь сидел за столом у гостеприимного жителя городка, уплетая тушеное мясо с хлебом.
А этот радушный, чем-то напоминавший бурого медведя, мужчина был самой важной зацепкой, которую он нашел с начала поисков «Уилла».
— …Честно говоря, не думаю, что тот электрик — твой старый сослуживец. Мой отец тоже был электриком, они с тем парнем работали вместе, и я точно могу сказать, он был не из тех, кто пошел бы в армию. Разве твой друг не военный? — говорил «Медведь» с набитым ртом.
В глазах местных история выглядела так: почтенный ветеран приехал в городок, чтобы разузнать о прошлом своего товарища, а мальчик по имени Уилл на фото был очень похож на этого друга, так что, скорее всего, он был сыном его старого сослуживца.
Все, чего Хантер смог добиться за это время, можно было описать так: «Медведь» знал, что его отец был знаком с отцом Уилла, но сами дети не общались и не были друзьями. А поскольку отец «Медведя» давно умер, Хантер зашел в тупик: «Медведь» тоже не помнил фамилию Уилла и вообще не припоминал человека, похожего по описанию на Страйдера.
Хантер потер переносицу и спросил:
— Может, у тебя еще есть какие-то зацепки? Даже если я не смогу их найти, хотелось бы узнать побольше… Было бы здорово услышать, какими они были в те времена, когда жили здесь.
Ложь лилась из него так гладко, что даже звучала вполне логично.
— Честно говоря, я почти не помню того электрика, который мог быть твоим другом, но могу рассказать о его сыне. В школе я был на год младше его, — заулыбавшись от своей находчивости, сказал житель городка. Хантеру захотелось рассмеяться: весь этот путь он проделал, чтобы послушать о прошлом Армалайта.
— Помню, мальчика звали Уильям, но все называли его «Уилл», — неспешно начал «Медведь», погружаясь в воспоминания. — Он был замкнутым парнишкой, таких обычно называют «странными»... Не общался с другими детьми, не гулял с компанией, в школе почти не разговаривал. Еще помню, что его отец чаще был пьян, чем трезв. Возможно, когда тот не работал, мальчишке приходилось подрабатывать, чтобы прокормить их обоих... Так что это и не удивительно.
Хантер старался не хмуриться, но ему в самом деле было сложно примерить это описание на Эрсталя Армалайта. Многие, знавшие этого человека, были уверены, что он уже родился с этим его вечно недовольным выражением лица.
— Зато учился он очень хорошо, еще и на пианино играл в церковном хоре... Жаль, что местная школа закрылась десять лет назад из-за недобора учеников. Теперь дети отсюда ездят учиться в соседние города. Иначе ты мог бы попробовать поднять старые школьные записи.
Хантер и сам мысленно вздохнул. Разве мог он не подумать о школьных архивах? Но школа Уайт-Оука была давно закрыта, и сейчас он не смог бы найти о ней никакой информации.
«Медведь» облизнулся и добавил:
— Но он даже не ходил в среднюю школу в Уайт-Оуке. Они с отцом куда-то переехали... Дай-ка вспомнить, в каком году это было... Ах да, вроде через год после убийства в церкви святого Антония, в 1988-м.
— Убийства? — не удержался Хантер. Как охотник за головами, он всегда остро реагировал на это слово.
— Да уж. Наш городок хоть и маленький, но и тут случались жуткие вещи. По нашим меркам, то дело могло потягаться с историей про Зодиака, — с увлечением продолжил «Медведь». Прошло столько лет, что былой ужас сменился послевкусием мрачной тайны. — Я тогда только в среднюю школу перешел.
Хантер быстро прикинул в уме: Эрсталь уехал через год после убийства, в 1988-м. Значит, само убийство произошло в 1987-м, ровно тридцать лет назад, что странным образом совпадает со временем появления Страйдера в Вестерленде. Неужели Страйдер как-то связан с этим старым делом?
Хантер решил, что игнорировать такое совпадение нельзя. Он сделал очень заинтересованное лицо и спросил:
— А что было-то?
— Убили двоих, — пояснил «Медведь». — Помню, как отец рассказывал: жертвами стали церковный дьякон и обычный прихожанин, добрый, отзывчивый человек. Это случилось в воскресенье вечером. В церкви тогда было несколько священников, но те церковнослужители, которые жили при ней, ничего не слышали. А следующим утром обнаружили два тела, повешенные в главном зале, прямо перед крестом! Я сам, конечно, не видел, был мал еще, но представляешь, как жутко это было?
— А дальше? Убийцу нашли? — Хантер сглотнул.
— Нет. Полиция, похоже, сама не поняла, что произошло, — усмехнулся мужчина, бросив ложку в тарелку и потягиваясь. — Но я слышал, что после этого случая один из священников исчез. Когда нашли тела, его комната была уже пуста. Полиция так и не разобралась: то ли с ним что-то случилось, то ли он сам и был убийцей. Его даже какое-то время разыскивали, но безрезультатно.
Больше никаких ценных историй из «Медведя» извлечь не удалось, и Хантер, вертя в руках недоеденный хлеб, задумался: слишком много совпадений, и между всем этим должна быть какая-то связь. Крест в ящике Страйдера, подозрительное количество фотографий детского хора в кабинете священника, убитые тридцать лет назад дьякон и прихожанин... Кстати, отец Джонсон говорил, что те старые снимки сделал дьякон, увлекавшийся фотографией. И он погиб. Мог ли убитый быть тем самым фотографом?
Священник, пропавший тридцать лет назад и Страйдер, появившийся в Вестерленде тридцать лет назад.
Между этими совпадениями точно есть связь.
Хантер сухо сглотнул. Хлеб будто превратился в песок, царапающий горло.
У него появилось направление для расследования. Но интуиция подсказывала, что результат ему не понравится.
Когда Альбариньо «увидел» Эрсталя во второй раз... вряд ли это можно было так назвать.
Это случилось в полдень второго дня суда. После утреннего заседания Харди и Бэйтс, сидевшие среди зрителей, вытащили Альбариньо что-нибудь перекусить. Уоллис все еще была занята, поэтому не пошла с ними.
Сидя за столиком кафе, Бэйтс возбужденно тараторил:
— Ему конец! Экспертиза подтвердила, что ребенка забили именно той статуэткой из кабинета Страйдера. Сомневаюсь, что он сможет это как-то объяснить…
Харди сохранял осторожный оптимизм. Как детектив, он не раз видел работу Эрсталя в зале суда и то, как тот невероятным образом вытаскивал клиентов из, казалось бы, безвыходных ситуаций.
И в этот момент у Альбариньо зазвонил телефон.
В кафе было слишком шумно, и он вышел наружу, чтобы ответить. Дождя в тот день не было, но небо было затянуто густыми свинцовыми тучами. Альбариньо наблюдал за редкими проблесками света сквозь разрывы облаков, когда из динамика донесся голос Эрсталя.
Первая и единственная его фраза была такой:
— После обеденного перерыва я предъявлю тебе обвинение в фальсификации улик.
Альбариньо на секунду ошеломленно замер.
Но тут же понял, откуда ноги растут — когда он попал в больницу после ночного визита Пианиста в его дом, Эрсталь навещал его и спросил тогда:
— Вы берете взятки, доктор Бахус?
И он ответил:
— Если это можно легко сделать и избежать наказания, то почему нет?
Ну конечно, человек, с которым он столкнулся, был Эрсталь, а тот никогда не откажется от расследования малейшей раскрытой им детали.
Альбариньо не совершал ничего подобного в крупных делах, но если хорошенько покопаться… В конце концов, он живет в Вестерленде, а здесь приходится иногда «идти навстречу» людям, чтобы и твоя жизнь проходила гладко.
Иначе как бы простой судмедэксперт из Бюро знал пути нелегального перехода в Мексику? Где бы Садовник доставал поддельные номера машин? Кто бы искал для него засекреченные данные полиции?
На другом конце провода воцарилась тишина, прерываемая лишь ровным дыханием.
Альбариньо помолчал секунды две, а затем расплылся в улыбке, которую можно было даже назвать счастливой.
— Ладно.
Эрсталь замешкался на мгновение и просто положил трубку. Альбариньо еще какое-то время стоял неподвижно, прежде чем медленно убрать телефон.
Насколько было известно Страйдеру, в “A&H” устроили праздничный банкет сразу после объявления оправдательного приговора. И неудивительно, ведь такой фантастический результат значительно повысит престиж юридической фирмы, это стало их настоящей победой. Холмс пригласил Страйдера, но тот отказался. Еда и выпивка не интересовали его, а дел было по горло.
Технически процесс еще был не завершен. Хотя Роуэн взял на себя вину за основные пункты обвинения, в организации проституции его все же уличили. Теперь ему светит условный срок, штраф и сотни часов общественных работ, а это означало, что он не мог свободно покинуть Вестерленд, иначе подумают, что он виновен и решил скрыться…. Но это неважно, Страйдер не сомневался, что его адвокаты справятся с таким незначительным препятствием.
А еще эта Уоллис Харди... Казалось, она испытывала к нему крайнюю степень отвращения и уговорила Мидалена Пулмана подать заявление на запретительный ордер. Неужели она всерьез думала, что после всего он что-то с ним сделает?
Хотя... Мидален, Мидален... У мальчишки и правда было прелестное личико. Страйдер давно не встречал внешности, столь соответствующей его вкусам. Одна мысль об этом вызывала легкое сожаление.
Он сидел в кресле у панорамного окна со стаканом виски, наблюдая за мерцающими огнями города. Это не был его прежний дом. С того хоть и сняли оцепление, но внутри все было перепачкано порошком для снятия отпечатков. Страйдер не хотел туда возвращаться, а у него в городе имелась и другая недвижимость.
Он медленно потягивал напиток, размышляя о белокуром мальчике и прочих, не особо законных образах. Когда в стакане виски осталось на палец, вошел один из его подчиненных и доложил о приезде начальника тюрьмы.
Естественно, что Уорден заявился. Они сейчас находились в щекотливых отношениях, где успех одного означал успех другого, а провал одного – провал всех. Начальник тюрьмы и другие "давние клиенты" опасались, что он испугается и выдаст их всех в суде. Услышав о его освобождении, они, конечно, отправили кого-нибудь навестить его. Начальник тюрьмы и был тем самым человеком.
На самом деле, Страйдеру не очень-то хотелось видеть этих людей. Он все еще беспокоился о другом: кто-то проник в «Усадьбу “Редвуд”». В ту ночь в поместье не происходило ничего особенно компрометирующего, но ноутбук в его кабинете оказался сброшен до заводских настроек. Это совпадение или дело рук злоумышленника? Было ли что-нибудь украдено? Может, то, что он хранил на этом ноутбуке?
Это его беспокоило больше всего, даже больше, чем судебный процесс. Он предвидел, что из-за того, что он знает слишком много секретов, важные персоны, посещавшие "Редвуд", не посмеют так просто отправить его за решетку. Но информация на этом ноутбуке – совсем другое дело… Начальник тюрьмы и другие члены клуба не знали, что он тайно фотографировал и записывал их на видео, чтобы иметь на руках козыри. Если бы они узнали об этом, ему бы так не повезло.
До своего ареста Страйдер пытался расследовать это дело о злоумышленнике, но безрезультатно. Теперь, когда половина его подчиненных отправилась в тюрьму, включая самого способного Роуэна, неизвестно, насколько еще затянется это расследование.
И, конечно, был еще Эрсталь Армалайт. Страйдер прекрасно знал, что тот посещал поместье, и в ту ночь выбрал Мидалена, но мальчишка на допросе сказал, что его никогда не выбирал ни один из членов клуба. Страйдер ломал голову, но так и не понял, почему Мидален солгал. Это, как и странное предсмертное послание Аурелии, являлось самой большой загадкой, связанной с Армалайтом.
Страйдеру оставалось лишь похоронить эти сомнения в своем сердце. В конце концов, хотя этот факт можно было использовать в суде, чтобы доказать, что показания Мидалена лживы, но, во-первых, это затрагивало его адвоката, а во-вторых, и это самое важное, Страйдер, как совершенно "невиновный", никоим образом не мог знать, кого именно обслуживал Мидален, поэтому ему оставалось лишь хранить молчание о своих глубочайших сомнениях.
Но вошедший, сияющий от счастья начальник тюрьмы не мог знать, что творилось в его голове. Этот человек полагал, что у него все под контролем.
— Мистер Страйдер, на этот раз это была всего лишь ложная тревога, — с улыбкой поздоровался Уорден. — Мы со старыми друзьями очень беспокоились о вас. Как только мы услышали, что вас признали невиновным, я сразу же приехал.
Или, точнее, "очень беспокоились, что вы скажете то, чего не следует", — подумал Страйдер. Он лишь выдавил такую же кривую улыбку и сказал:
— Просто мне очень повезло, у меня много хороших адвокатов.
— Кстати, об адвокатах, — вдруг сказал начальник тюрьмы, доставая из своего показушного портфеля папку и протягивая ее Страйдеру. — Я попросил людей покопать на Эрсталя Армалайта. Кажется, ничего необычного, но вы все равно посмотрите. Честно говоря, я думал, что он имеет на вас зуб и собирается вставлять палки в колеса адвокатам, но, похоже, он очень надежный человек. Возможно, раньше мы были слишком подозрительны.
Страйдер равнодушно кивнул, взял из его рук папку и открыл ее. Это были обычные личные данные: резюме Эрсталя Армалайта, его опыт работы в юридической фирме “A&H”, работа и стажировки в крупных юридических фирмах в других штатах, фотографии времен учебы в университете и юридической школе…
Внезапно листающая страницы рука Страйдера замерла.
Его палец был прижат к нижнему краю последней страницы. На ней в общих чертах была записана информация о его средней школе, с приложением распечатки страницы из интернета: в первый год его обучения он выиграл стипендию, и школа разместила фотографии его и других стипендиатов на своем официальном сайте. Человек, собиравший информацию, тщательно распечатал всю страницу.
Страйдер пристально вглядывался в это юное и даже немного детское лицо, которое сильно отличалось от теперешнего из-за чрезмерной худобы и желтоватого оттенка кожи, более острых, угловатых скул и надбровных дуг, тощего и слегка сутулого тела, спрятанного под мешковатой одеждой, и мрачного, избегающего камеры взгляда…
Уголки его рта напряглись и даже желваки дрогнули.
Это невозможно. Это не может быть он.
— …Уильям.
В третий раз за последние два дня Альбариньо увидел Эрсталя, когда тот все еще стоял рядом с подсудимым. Ему не следовало стоять рядом со Страйдером, это выглядело очень странно и нелепо.
Эрсталь спросил:
— Есть ли у вас возражения касательно показаний мистера Блэка?
Альбариньо потребовалось некоторое усилие, чтобы выудить фамилию "Блэк" из глубин своей памяти. Это было много лет назад, а Альбариньо всегда плохо помнил вещи, которые его не интересовали.
Он помнил, что до дела Блэка он проработал судмедэкспертом всего несколько лет и еще не был Воскресным садовником. Тот случай оказался очень важной предпосылкой, потому что в то время он еще не определился со своей позицией, так же, как и его первое публичное “произведение” было ужасным. Тогда он еще питал некие иллюзии в отношении обычных людей.
Возможно, некоторые переживания во время его путешествия по Европе создали у него ложные впечатления. В первые несколько лет после возвращения в Вестерленд в его крови все еще текла чуждая, европейская, романтическая страсть, заставлявшая его думать, что в обычных, "живых" людях тоже можно обнаружить "красоту". Ведь в глубине его памяти все еще была его мать, озеро и нежные белые лепестки таволги, плавающие на поверхности воды.
Поэтому, когда Блэк пришел к нему и попросил его об услуге, он был полон откровенного любопытства. Ему было любопытно все, что касалось растерянных и безумных душ, все, что было в мыслях других грешников; этот человек перед ним был охвачен величайшим страхом, и он хотел знать, что может возникнуть из этой сильной и всепоглощающей эмоции.
Поэтому он согласился, скрыв парочку ключевых улик и отсрочив время, когда тот попадет в тюрьму. К сожалению, этот человек не смог его удивить и продолжил вести бессмысленное существование, пока очередное, столь же глупое преступление не отправило его в тюрьму.
Альбариньо вынужден был признать, что разочарован. "Прекрасное — трудно", — однажды от кого-то услышал он. Это действительно так. Чистая, безумная и целеустремленная красота, вырывающаяся из человеческой души, настолько редка, что до сих пор он видел ее лишь однажды, в своей матери.
И разочаровавшийся Альбариньо вновь обратил свой взор к мертвым.
До тех пор, пока много лет спустя он не встретил Эрсталя Армалайта — Вестерлендского пианиста.
В этот самый момент он пристально смотрел на человека рядом с подсудимым. Жестокий убийца стоял рядом со своим злейшим врагом, и голос его был холодным и жестким, прекрасным и непоколебимым.
Альбариньо почти захотелось улыбнуться.
— Мне нечего возразить, — радостно ответил он, — Мистер Блэк сказал правду.
Лукас Маккард сидел у постели Ольги.
По словам врачей, ее состояние в последнее время улучшилось, отмечались легкие реакции верхних конечностей. Если все пойдет хорошо, она может проснуться в ближайшие несколько дней.
"Если все пойдет хорошо", — Маккарду хотелось лишь посмеяться над столь идеалистичными словами. Все не может идти хорошо, так же, как и дело Кабы Страйдера, который теперь на свободе... Когда они схватили этого человека на месте содержания детей, кто мог подумать, что наступит этот день?
Если бы эта все еще безмолвная женщина проснулась до судебного процесса, сложилось бы все иначе?
Или, если бы она очнулась раньше, Воскресный садовник и Вестерлендский пианист уже были бы пойманы?
Маккард понимал, что думать об этом бессмысленно. Настанет день, и ему придется сесть на самолет и вернуться в Куантико. Такой проницательный человек как Альбариньо Бахус не мог не догадаться, что они стали мишенью. Хотя до сих пор неизвестно, зачем Армалайт проник в поместье "Редвуд", возможно, в следующий раз, когда у него появится возможность заняться ими, эти двое уже успеют нелегально перебраться в Мексику.
Маккард на мгновение всерьез задумался, не будет ли лучшим выбором сейчас же пойти к дому Альбариньо Бахуса, позвонить в дверь и выстрелить пару раз в него, когда тот откроет... Но что является лучшим вариантом? Существует ли вообще лучший выбор?
Множество тревожных мыслей пронеслись в его голове, и в этот момент тишину прорезал звонок его телефона
— Алло?
Звонил тот, кого он меньше всего ожидал.
Эрсталь отказался от организованного Холмсом праздничного банкета, вернулся домой и обнаружил сидящего на диване Альбариньо.
В этом не было ничего удивительного, поскольку Альбариньо покинул зал суда сразу после дачи показаний, не дожидаясь результатов. Если бы у Эрсталя голова не раскалывалась так сильно, он бы понял, что того непременно вызывали на ковер к руководителю Бюро судмедэкспертизы. Ведь то, что он заявил сегодня днем со свидетельской трибуны, было не шуткой. Возможно, его уже отстранили от должности, а возможно, вскоре Бюро подаст на него в суд.
Но Эрсталь сейчас не думал об этом.
У него болело все: от висков до глазниц и шейных позвонков. А в горле было какое-то странное ощущение закупорки, словно что-то тяжелое давило ему на желудок. Но, учитывая, что он почти ничего не ел весь день, давить там было нечему.
Даже не взглянув на Альбариньо, он поплелся в сторону ванной, ощутив, как к горлу подступает горькая кислота. Это тошнотворное чувство было постоянно с ним, пока он стоял рядом со Страйдером и произносил каждое слово, и пока председатель жюри присяжных зачитывал вердикт по каждому пункту приговора. И все, что он смог сейчас сделать, это не вырвать на пол в ванной.
Его колени тяжело ударились о холодный кафель.
Но пустому желудку Эрсталя на самом деле нечего было извергать. Рвотные позывы все лишь усугубляли. Горький желудочный сок поднялся из пищевода, заставляя слезы выступить в уголках его глаз.
Он почувствовал боль в груди, и хотя тошнота немного отступила, мигрень, казалось, лишь усилилась. Прежде чем Эрсталь успел подняться с кафеля и дрожащими пальцами спустить воду в унитазе, он услышал за спиной шаги.
Раздалось резкое позвякивание посуды. Опираясь на руки, Эрсталь поднялся, и Альбариньо плавно и непринужденно, будто давно ожидая этого, протянул ему чашку с ополаскивателем для рта. Пока Эрсталь пытался изо всех сил перебить кисло-горький привкус во рту, тот просто стоял тихо и неподвижно.
Наконец, Эрсталь выплюнул жидкость, сполоснул чашку и поставил ее на полку. Альбариньо бесшумно приблизился к нему.
В ярком свете ванной этот человек был похож на бледное привидение, но температура его пальцев все же была теплее, чем у призрака. Альбариньо обнял его одной рукой за плечо, а другой нежно провел по уголку его рта и по кадыку, коснувшись побелевшего шрама на шее Эрсталя — следа от зубов того, кто однажды вгрызался в эту плоть, словно в неспособную сопротивляться добычу.
Эрсталь закрыл глаза и ухватился рукой за ткань рубашки на спине Альбариньо.
Затем он почувствовал, как тот коснулся его век губами. Голос Альбариньо был тверже якоря, тяжелее краеугольного камня и слаще лотоса в руках лотофага.
Он тихо спросил:
— Эрсталь, чего ты хочешь?
Эрсталь молчал, пока теплое дыхание не коснулось его скулы.
— Выеби меня, — прошептал он на ухо Воскресному садовнику.
Кто от плода его, меду по сладости равного, вкусит,
Тот уж не хочет ни вести подать о себе, ни вернуться,
Но, средь мужей лотофагов оставшись навеки, желает
Лотос вкушать, перестав о своем возвращеньи и думать.
(Гомер, “Одиссея”, пер. В.В. Вересаева)
http://bllate.org/book/14913/1570545
