Дойдя до парковки, Эрсталь все еще чувствовал влажное прикосновение к шее, будто застрявшее у него в горле.
Альбариньо не спеша шел рядом, объясняя это тем, что ему нужно "сесть на метро рядом с парковкой". Эрсталь решил, что, если окажется, что тот врет, он просто переедет его машиной.
Он позволил себе какое-то время наслаждаться этой жестокой фантазией, пока в самом деле не увидел станцию метро на перекрестке рядом с парковкой. Он уже был рядом со своим авто, припаркованным у края стоянки, а Альбариньо должен был направиться к входу в метро.
Все именно так и должно было закончиться: они бы вежливо попрощались, скрывая свои мысли за наигранными улыбками, и ждали бы следующей встречи, которая неизвестно когда случится. Они были похожи на металлические шары в маятнике Ньютона: когда один падает, другой отлетает, никогда не двигаясь вместе и лишь на мгновение соприкасаясь, чтобы затем снова отдалиться.
Поэтому, несмотря на их краткие моменты близости и поцелуи, они никогда не останутся ночевать в постели друг друга.
Так и должно было быть, пока все не понеслось к чертям.
С другого конца парковки внезапно появился человек, быстро направляющийся к ним. Это был мужчина лет тридцати с растрепанными волосами, выглядевший довольно безобидно, но его целью явно был кто-то из них двоих. Альбариньо мельком заметил его, но не успел разглядеть как следует, как тот уже оказался перед ними.
— Доктор Бахус, здравствуйте, — сказал мужчина, даже не удостоив Эрсталя взглядом, что было крайне невежливо, — я Рихард Шайбер, специальный корреспондент "Вестерленд Дэйли Ньюз". Не могли бы вы...
У этого корреспондента был легкий европейский акцент, и Эрсталь заметил, что на его правой руке, сжимающей диктофон, отсутствовал мизинец. Гладкий шрам на месте отрезанного пальца был еще свежим, вероятно, рана была получена год или два назад.
— Не мог бы, — резко ответил Альбариньо, не дав журналисту закончить вопрос.
Тот на мгновение замер, но, судя по всему, не был удивлен таким ответом. Однако, Шайбер не сдавался и продолжил:
— Доктор Бахус, вы ведь знаете, многие в интернете считают, что недавно вы стали жертвой изнасилования, совершенного Вестерлендским пианистом...
— Я понимаю, о чем они думают, но какое это имеет отношение ко мне? — парировал Альбариньо. — Я не участвовал в расследовании этого дела, поскольку, как вам известно, в то время я находился в отпуске после инцидента с делом Боба Лэндона. И, следуя стандартным полицейским процедурам, я не могу раскрывать детали.
— Даже если это повлияет на вашу репутацию? — спросил Шайбер.
— Удивлен вашей логике, мистер Шайбер. Как то, что меня считают жертвой изнасилования, повредит моей репутации? Мы что, живем в эпоху, когда девственниц приносят в жертву драконам? — Альбариньо легко усмехнулся с маской спокойствия на лице, не выдававшей его истинные эмоции. — Думаю, это больше влияет на репутацию Пианиста — даже для серийного убийцы это слишком безвкусно.
Эрсталь бросил взгляд на Альбариньо.
— Но разве вы только что были не на собрании анонимной группы поддержки? — продолжил Шайбер с горящими глазами. — Менеджер театра сказала мне, что по субботам они сдают помещение обществу взаимопомощи жертв сексуального насилия...
— Достаточно, мистер Шайбер, — холодно прервал его Эрсталь. — Вы преследуете доктора Бахуса? Это уже посягательство на личную жизнь.
Журналист наконец удостоил Эрсталя взглядом и спросил:
— А вы, собственно, кто?
— Я его адвокат, — кратко ответил Эрсталь. — И, пожалуйста, удалите запись. Мой клиент не давал согласия на это интервью, и, полагаю, вы не хотите быть привлеченным к ответственности из-за такого пустяка. Доктор Бахус?
Альбариньо взглянул на Эрсталя, в его глазах мелькнула едва заметная улыбка.
— Идем, — легко ответил он.
Глядя на выжидательный взгляд Альбариньо, Эрставль вдруг понял, на что тот намекает, но отступать было поздно: он просто мог сесть в машину и уехать, оставив Альбариньо одного с журналистом, который наверняка последовал бы за ним в метро. Хотя Альбариньо наверняка не стал бы раскрывать Шайберу ничего важного, сам факт того, что "адвокат бросил клиента наедине с журналистом", уже выглядел бы не лучшим образом.
Теперь уголки губ Альбариньо растянулись в улыбке, его глаза сверкали, словно звезды, и это выражение лица вновь напомнило Эрсталю: тебе не победить этого человека.
Потому что тому все было по барабану.
Эрсталю ничего не оставалось, кроме как достать ключи от машины и сесть за руль. Раздался звук разблокировки дверей, и Альбариньо, кивнув журналисту, без лишних церемоний сел на пассажирское сиденье. Эрсталь про себя выругался.
Дверца захлопнулась, и хорошая звукоизоляция мгновенно заглушила все, что пытался им сказать журналист. Тот с недовольным видом смотрел в тонированное стекло, явно расстроенный тем, что не смог вытянуть из Альбариньо никакой сенсации. Впрочем, если бы он знал Альбариньо получше, то понял бы, что от него ничего не дождешься.
Эрсталь завел машину и выехал с парковки.
Фигура журналиста осталась позади, Альбариньо какое-то время смотрел в боковое зеркало, а затем вдруг сказал:
— Раз такое дело, давай вместе пообедаем.
Эрсталь не был удивлен: стоило позволить Альбариньо хоть немного приблизиться, пусть даже и в вынужденной ситуации, как он тут же прилипал, как жвачка.
Но он не ожидал, что следующей фразой Альбариньо станет:
— Я знаю одно местечко, где готовят лучшие чизбургеры, которые я когда-либо пробовал. Я водил туда Эллиота Эванса.
И Эрсталю снова захотелось выкинуть его из машины и переехать пару раз.
В итоге они действительно поехали в тот семейный ресторан. Эрсталь сам не понял, в какой момент сдался. А, может, когда имеешь дело с Альбариньо Бахусом, твоя капитуляция — это лишь вопрос времени. Тот, кто первым скажет "я однажды влюблюсь в тебя", уже заранее проиграл.
Эрсталь отказался от чизбургера, который так настойчиво рекомендовал Альбариньо. Его обед, как и полагается, состоял из салата, хлеба и супа. Альбариньо же в ожидании своей еды бесцеремонно играл на телефоне и даже пытался украсть вилкой помидорки черри из салата Эрсталя.
Трудно представить, как этому человеку удавалось быть таким: психопат, серийный убийца с улыбкой на лице, делающий все так легко и плавно, будто он никогда не представлял для него опасности, будто у Воскресного садовника не было хитроумного плана о том, какие синие цветы лучше всего подойдут глазам Эрсталя, и будто они играли в какую-то романтическую игру.
— Он опубликует все, что ты сказал, — заметил Эрсталь.
Альбариньо в это время разрезал ножом огромный чизбургер, который, по оценке Эрсталя, состоял как минимум из четырех слоев булки и напоминал небольшую гору. Каким-то образом ему удалось сделать это одним точным движением так, что ни сыр, ни соус не вытекли наружу. Он делал это так сосредоточенно, словно стоял за хирургическим столом, и спокойно сказал:
— Естественно. Но я не сказал ничего важного или неуместного, так что Барт не рассердится.
Он положил нож на тарелку, медленно облизал попавший на палец сыр, взглянул на Эрсталя и вдруг улыбнулся.
— Или тебя задела моя фраза, что у Пианиста нет вкуса? — игриво произнес он.
Эрсталь презрительно фыркнул.
— Эрсталь, — понизил голос Альбариньо, став почти серьезным, — что бы ты ни совершил, ты совсем не похож на тех, кто причинил тебе боль в Кентукки. Ты понимаешь это?
Эрсталь посмотрел на него, но Альбариньо просто опустил взгляд и продолжил есть. Он ел почти бесшумно и аккуратно даже такую еду, как чизбургер, не оставляя вокруг крошки и следы соуса. Это было похоже на магию.
В нем все еще было нечто, постоянно напоминавшее окружающим: это хорошо воспитанный парень из благополучной, богатой семьи. В какие-то моменты эта часть его сущности бессознательно проявлялась, смешиваясь с его привычным совершенно иным поведением, создавая весьма странную картину.
— Ты хочешь об этом поговорить? — риторически спросил Эрсталь. — Следующей твоей фразой будет: “Я сам этого хотел"?
— Но я действительно этого хотел, особенно, что касается секса с тобой, независимо от того, как это в итоге выглядит в глазах общественности, — с улыбкой ответил Альбариньо.
Эрсталь покачал головой:
— Значит, я могу интерпретировать твои слова как оправдание моих действий?
— Не совсем так. Я просто констатирую факт, что "вы с ними разные". Потому что мы оба знаем, что оправдываться бессмысленно: с точки зрения общечеловеческих ценностей и закона мы виновны, но мы не связаны подобными моральными догмами. Кто-то может сказать: "Пианист — слишком жестокий мститель, но все, что он делает, на самом деле полезно для общества", а мы оба знаем, что это абсурдная ложь.
Объясняя, Альбариньо снова отправил в рот кусок чизбургера. Он пережевывал говяжью котлету, и Эрсталь всегда подозревал, что для него это мясо ничем не отличалось от того, с которым он имел дело на своем рабочем столе. Садовник не ел своих жертв только потому, что это не имело для него смысла, так же, как Пианист, убивая преступников, лишь следовал своим порочным желаниям, и их преступления, по сути, тоже не имели для него особого значения.
— Ты отличаешься от них тем, что никогда не поддавался самым низменным страстям. В моих глазах ты являешь красоту, и в этом и кроется смысл. К тому же, мы оба знаем, что дело Пианиста не было настоящим «изнасилованием».
— Значит, все вращается вокруг твоего восприятия? — усмехнулся Эрсталь.
— А почему бы и нет? Протагор сказал: «Человек есть мера всех вещей: существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют» (2), — весело ответил Альбариньо.
— Слишком высокомерная точка зрения, — негромко сказал Эрсталь.
— Несомненно, — лишь ухмыльнулся Альбариньо.
Они замолчали на мгновение, и тишину прервал тихий звук вибрации телефона Альбариньо. Он достал телефон, небрежно разблокировал его — Эрсталь задумался, не остался ли его пароль по-прежнему "0725" — и, посмотрев на сообщение на экране, медленно улыбнулся.
— У меня есть разговорчивый приятель в полиции, — сказал Альбариньо. Эрсталь был уверен, что под "разговорчивым приятелем" он имел в виду «коррумпированного копа, готового слить информацию за деньги». А учитывая осторожность Альбариньо, тот полицейский наверняка даже не знал, кто он такой. — Он помог мне узнать кое-что о Билли. Домогавшегося его учителя зовут Энтони Шарп. После того скандала он потерял работу и до сих пор сидит без дела.
Эрсталь резко посмотрел на него:
— К чему ты клонишь?
Пальцы Альбариньо ритмично постукивали по столу, на солнце они казались ослепительно белыми. Он не спеша продолжил:
— А тот журналист, Рихард Шайбер, довольно известен. Сам погугли и узнаешь о нем довольно много. Помнишь тот громкий случай в Хокстоне в Северной Европе в прошлом году?
Эрсталь задумался, вспоминая громкие заголовки прошлого года:
— Тот, где религиозный экстремист взорвал несколько церквей и похитил епископа? (1)
Альбариньо пожал плечами, подтверждая его слова:
— Хокстон — довольно милое, живописное местечко. Я был там во время своего путешествия по Европе. Говорят, первая церковь, которую взорвал тот террорист, была настоящим произведением искусства, созданным Кайлом Харриетом (3). В итоге бабах! – и от нее ничего не осталось.
В его голосе звучало искреннее сожаление, но на лице все еще играла странная улыбка. Альбариньо сделал паузу, затем продолжил:
— Так что ты можешь представить, насколько громким было это дело. И именно Рихард Шайбер получил эксклюзивное право на финальный репортаж об этом событии.
— Если он настолько выдающийся, зачем ему было уезжать из Европы? — спросил Эрсталь.
— Кто знает. Говорят, он слишком агрессивно копал в попытках добыть информацию и наступил на хвост не тем людям, — Альбариньо вытянул мизинец правой руки, покачав им. — В общем, этот журналист слишком настойчив в погоне за материалом, даже не осознавая, насколько это опасно. Думаю, тебе достаточно просто знать это.
Эрсталь настороженно посмотрел на него:
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я пытаюсь сказать, что перед тобой есть два человека: бывший учитель с подмоченной репутацией и известный журналист с сомнительной моралью... Кого из них ты выберешь для охоты? — спросил Альбариньо, подперев подбородок рукой и с любопытством глядя на Эрсталя.
— Это и есть твоя конечная цель? — холодно ответил Эрсталь, положив вилку на тарелку и полностью утратив аппетит. — Использовать меня как марионетку, наблюдать за моими убийствами и получать от этого дешевое удовольствие?
— Я совсем не это имел в виду, — серьезно сказал Альбариньо, искорка исчезла из его глаз, но и это тоже было лишь маской. — Эрсталь, мы не кукла и кукловод. Кстати, ты знаешь эту сказку?
Разговор снова внезапно свернул в неожиданное русло, что было вполне характерно для Альбариньо.
— Студент, приходивший в дом семьи помогать старшим детям с уроками, научил маленькую Амалию песенке: "Пляши, куколка, пляши! Веселись от всей души". Взрослые считали эту песню глупой, но маленькая Амалия думала иначе. Она понимала, в чем ее прелесть, и студент тоже, ведь это он ее сочинил.
Его голос звучал тихо и плавно, хотя сейчас было не время для сказок на ночь. Пальцы Альбариньо медленно поползли по столу, и кончики легонько коснулись костяшек пальцев Эрсталя.
— Вот какие у нас отношения, — прошептал он.
— И это все? — Эрсталь не сдержал презрительный смешок. — Петь песенку, которую никто не понимает, и заставлять кукол танцевать под нее...
— Разве совсем никто? Разве не важно, что есть еще один человек, который тоже считает эту песню прекрасной? Студент научил ей маленькую Амалию, и она поняла и полюбила ее. Ее куклы танцевали под эту мелодию, разве не это самое главное?
Пока Альбариньо задавал эти риторические вопросы, его пальцы мягко скользили по коже руки Эрсталя — руки, которая однажды причинила ему боль, синяки уже почти сошли, но неприятное ощущение все еще сохранялось над его адамовым яблоком.
Он спросил:
— Эрсталь, споешь эту песню со мной?
Примечания автора:
1. В этой главе упоминаются события из другой моей работы — "Стена критериев", но они практически не связаны с сюжетом этой истории. Я просто добавила немного отсылок.
Основная сюжетная линия первой части того произведения — это история о том, как террорист-психопат похищает епископа. А журналист вскоре после этих событий нажил себе врагов среди преступников, ему отрезали палец, и он решил уехать в США.
(Хокстон — вымышленная страна, расположенная на территории двух самых северных провинций Германии: Шлезвиг-Гольштейн и Мекленбург.)
2. Протагор — древнегреческий философ, чьи работы до нас не дошли, поэтому его теории известны только из диалогов Платона "Теэтет" и "Протагор".
Так что фраза Альбариньо "Человек есть мера всех вещей..." действительно является точкой зрения Протагора, но на самом деле она взята из "Теэтета" Платона.
Я начинаю понимать, что Альбариньо, кажется, действительно любит читать Платона.
3. Кайл Харриет — французский архитектор, спроектировавший Амьенский собор во Франции и Кельнский собор в Германии.
На самом деле, упомянутая в тексте готическая церковь была очень маленькой, и вряд ли ее проектировал Кайл Харриет (но мне все равно, епископ заслуживает, и Илия заслуживает).
От переводчика:
Тут получается какая-то забавная история с архитектором Кайлом Харриетом. Дело в том, что в нашей реальности такого французского архитектора не существует 😀. Амьенский собор был спроектирован Робером де Люзаршем, а Кельнский собор строился под руководством Герхарда фон Риле. А учитывая, что дело происходило аж в 13-м веке, сложно объяснить, как французский архитектор с английским именем строил в Германии. Тем не менее, в результатах поиска китайского Baidu появляется множество статей, где и правда упоминается некий француз Кайл Харриет, который приложил руку к созданию Кельнского собора.
В общем, дорогие читатели, если вы в курсе, о ком идет речь, дайте мне знать. 🙂
http://bllate.org/book/14913/1372962
