В середине ноября в Вестерленде пошел снег.
Температура резко упала, и за три дня город, где осенью и зимой выпадало много осадков, оказался плотно укрыт белым покрывалом. В результате, ситуация с пробками ухудшилась, приюты для бездомных были переполнены, а с наступлением ранних сумерек количество вооруженных ограблений резко выросло.
Холодным субботним утром Эрсталь стоял у входа в маленький театр, фасад которого был весьма обшарпанным. Снегопад прекратился, но люди на улице все равно не могли избавиться от ощущения, будто их заморозили изнутри. Каждый выдох сопровождался клубами белого пара, а ступеньки театра были покрыты инеем, который уже успели истоптать.
Эрсталь с нетерпением взглянул на часы: он немного опоздал, и все из-за ужасной пробки после снегопада.
Это обветшалое здание, в которое при иных обстоятельствах он даже не зашел бы, стало причиной его недосыпа в тот редкий выходной, когда не нужно было работать сверхурочно.
Каждую субботу по утрам в этом маленьком театре проходила встреча анонимной группы взаимопомощи жертвам сексуального насилия.
И опять же, в этом следовало винить Ольгу.
Эрсталь давно не видел Альбариньо Бахуса или, вернее сказать, больше не искал встреч с ним после своего внезапного прозрения. В отличие от того, у него не было оплачиваемого отпуска, и даже после истории с Джонни-убийцей он продолжал ежедневно ходить на работу. Ольга иногда по-прежнему приглашала его поужинать, но Альбариньо больше не появлялся.
— Может, серийные убийцы тоже впали в спячку, — весело сказала Ольга за одним из ужинов. — С тех пор как Садовник оставил тот череп на твоем столе, он никак не проявлялся.
— Его последнее преступление было в конце сентября, и ранее он совершал преступления раз в три-четыре месяца, — холодно заметил Эрсталь. Он не видел ничего особенного в том, что Воскресный садовник затаился, к тому же он прекрасно понимал, почему все так: Альбариньо теперь жил в городе, а городские квартиры совсем не подходят для обработки трупов.
— Их модели поведения изменились, в последнее время они действуют гораздо чаще, — с уверенностью сказала Ольга.
Эрсталь сухо кашлянул и спросил:
— Почему?
— Из-за Вестерлендского пианиста, — ответила Ольга, подмигнув. — А, может, и из-за тебя.
Для профайлера изменение модели поведения серийного убийцы и более частые убийства могли стать хорошим знаком: Эрсталь знал слишком много случаев, когда чем больше преступлений совершал убийца, тем больше ошибок он мог допустить. Чем более он уверен в себе, тем более небрежным он становится. Очевидно, что многие серийные убийцы в итоге попадались именно из-за таких промахов.
В любом случае, по разным соображениям, Вестерлендскому пианисту следовало залечь на дно на какое-то время. Тот приезжий агент ФБР из отдела поведенческого анализа тоже проявлял интерес к делу об изнасиловании, и сейчас лучше было не рисковать.
К тому же, даже если не учитывать его ночную “подработку”, другие люди явно не собирались оставлять его в покое: его партнер Холмс недавно взялся за крупное дело, намереваясь помочь оправдать известную кинозвезду, обвиненную в убийстве мужа. Дело получило настолько широкую огласку в СМИ, что, если все сделать правильно, они смогут воплотить в реальность живую версию «Чикаго»*. Конечно, все в фирме в связи с этим были очень заняты, не исключая и его, но с другой стороны….
С другой стороны, после того ужина с обсуждением Воскресного садовника, Ольга два часа уговаривала его сходить в группу психологической поддержки. Ее аргумент был таков:
— Если не хочешь идти к психологу из-за дела с Джонни-убийцей, то хотя бы запишись в группу взаимопомощи.
Эрсталь в тот момент положил вилку и машинально отказался:
— Я не…
И тут вдруг понял, что у него нет причин для отказа.
Слова Ольги звучали так искренне, что Эрсталь с отчаянием осознал: если он хочет казаться нормальным человеком, то просто не может отказаться от этого предложения. Ему лучше не давать понять проницательному профайлеру, что Джонни-убийца не нанес ему никаких психологических травм.
И раз он не хотел мучиться на часовых консультациях с психологом и не мог сказать: «Мое похищение серийным убийцей было подстроено, но я все равно его зарезал», группа поддержки казалась лучшим выбором. По крайней мере, он мог молча отсидеться на задних рядах.
Так что Эрсталь замялся на несколько секунд, пока Ольга смотрела на него с беспокойством и заботой, а затем вздохнул и сдался:
— Ладно, я подумаю. Можешь порекомендовать какую-нибудь группу?
И теперь он в самом деле стоял в дверях собрания группы взаимопомощи.
Эту анонимную группу для жертв сексуального насилия ему порекомендовала Ольга. Эрсталь понятия не имел о таких собраниях, поэтому избавил себя от поисков в интернете. Ольга сказала: «Основатель этой группы — мой друг, с которым я познакомилась на работе в полиции Чикаго. У этой группы отличная репутация, и попасть в нее можно только по рекомендации, так что можешь не беспокоиться о том, что список участников попадет не в те руки».
Таким образом, Эрсталю предстояло ввергнуть себя в неловкую ситуацию, когда все будут держаться за руки и читать молитву Нибура (2). Он не знал, сможет ли удержаться от смеха, повторяя вслух вместе со всеми: “Боже, дай мне разум и душевный покой, принять то, что я не в силах изменить. Мужество, изменить то, что могу и мудрость, отличить одно от другого".
Он не испытывал ни малейшего интереса к этой группе взаимопомощи и пришел просто для галочки. Открывая дверь, он все еще обдумывал презентацию, которую нужно было подготовить к встрече в понедельник. Скрип ржавых петель прозвучал словно скрежет зубов во сне, и тут же привлек внимание рыжеволосой женщины.
— Здравствуйте, — сказала она, подойдя к нему и протягивая руку. Ее голос был мягким и спокойным. — Я руковожу сегодняшней встречей группы взаимопомощи. Вы по рекомендации мисс Молотовой?
Безусловно, Ольга не назвала его имени, поскольку группа была анонимной, так что он мог представиться как угодно.
— Да, — коротко ответил он и слегка пожал ее мягкие пальцы, раз уж все его действия можно было объяснить психотравмой. Женщина провела его по узкому коридору театра, по пути рассказывая о группе.
На самом деле, большую часть информации ему уже сообщила Ольга: участники не обязаны посещать все встречи группы, они могут приходить и уходить по своему усмотрению, но присоединиться можно только по рекомендации. Эта система обеспечивает конфиденциальность группы, и, как сказала рыжеволосая женщина: «Именно поэтому в нашей группе много участников с „чувствительным“ статусом».
Эрсталь не знал, насколько «чувствительными» были эти статусы, но очевидно, что если человек был известен в своей сфере, он вряд ли хотел бы, чтобы другие знали о его участии в группе взаимопомощи жертвам сексуального насилия.
Пройдя по коридору и свернув за угол, они вошли внутрь театрального зала. В группе было около двадцати-тридцати человек, которые расселись на первых рядах. На сцене стоял стул, на котором сидела девушка лет пятнадцати-шестнадцати с покрасневшими глазами и тихо рассказывала свою историю.
Обычно Эрсталь не любил опаздывать, но в этот раз он явно пропустил начало встречи, недооценив масштабы пробок, вызванных снегопадом.
Проследовав за женщиной, он сел на краю четвертого ряда, и к тому времени девушка уже почти закончила свой рассказ. Она вытерла глаза и тихо встала со стула.
Эрсталь воспользовался моментом, чтобы осмотреть участников группы: он сидел сзади, так что видел только затылки, но даже так было видно, что группа преимущественно состояла из женщин. Учитывая гендерное соотношение жертв таких преступлений, это было не удивительно.
Теперь ему предстояло столкнуться с множеством душераздирающих, правдивых историй о сексуальном насилии, и отчасти это вызывало у Эрсталя чувство дискомфорта. Особенно та часть, где ему придется рассказывать о своих «травмах» перед группой эмоционально чувствительных девушек.
Некоторые могут сомневаться, есть ли у серийных убийц свои моральные принципы, но, верите или нет, у Эрсталя они действительно были, и он в самом деле ненавидел все, что касалось сексуального насилия.
Он не получил психологической травмы после встречи с Джонни-убийцей, но определенные аспекты этого дела вызывали у него отвращение. Именно они постоянно напоминали ему: никто не может полностью избавиться от своего прошлого, и это ощущение бессилия было довольно неприятным.
Криминальные психологи часто правы в своих предположениях о детстве серийных убийц: те действительно никогда не могут избавиться от теней своего прошлого.
— Хорошо, Эми, спасибо, что поделилась своей историей, — в этот момент мягко произнесла рыжеволосая женщина, а Эрсталь, сидевший в самом конце, потер переносицу. — Кто хотел бы поделиться следующим?
Кто-то поднял руку, за этим последовал тихий шорох ткани, и сидящие рядом участники посторонились, давая ему пройти. Через несколько секунд человек ловко поднялся на сцену и встал перед членами группы.
Когда Эрсталь увидел лицо Альбариньо Бахуса, у него заболела голова.
Он несколько секунд смотрел на него: Альбариньо выглядел так же, как и две недели назад, под одеждой не было видно, насколько зажили его порезы, но то, с какой легкостью он запрыгнул на сцену, не производило впечатления, что он испытывает боль.
Волосы на его затылке по-прежнему торчали в разные стороны, возможно, чтобы скрыть выбритый из-за раны участок. Эрсталь представил, как на коже в этом месте уже появилась щетина, и мысленно провел по ней пальцами.
Это была долгая секунда, которую можно было классифицировать как шок. Эрсталь пристально смотрел на сцену, и хотя губ Альбариньо и не выражали улыбки, но он скользнул по Эрсталю многозначительным взглядом острых зеленых глаз.
Конечно, Садовник заметил его, как только он вошел.
И тут до Эрсталя запоздало дошло, что они с самого начала должны были оказаться в подобной ситуации. Конечно, ведь Альбариньо тоже будет посещать анонимную группу, поддерживая свой образ психологически хрупкой жертвы. Дело Пианиста привлекло слишком много внимания, и он никак не мог выказать ничего подозрительного на виду у стольких полицейских.
И, конечно, он тоже не пошел бы к психологу — лежать и врать по несколько раз в неделю было утомительно, и по сравнению с этим группа поддержки без профессиональных мозгоправов была отличным выбором.
Они оба оказались втянуты в не совсем реальные дела о сексуальном насилии, так что их одновременное появление на встрече группы было не таким уж невозможным. Тем более, что оба попали сюда по рекомендации Ольги.
Но встретиться на собрании группы — это одно, а вот то, что этот психопат решил выступить с речью, стало для Эрсталя полной неожиданностью. Неужели этот человек ко всему еще и страдает театральным расстройством личности? **
Ответ на этот вопрос, вероятно, никогда не будет получен, только если не отправить Альбариньо в психушку и препарировать его мозг. А прямо сейчас он уселся на стуле для выступающих, искусно скрывая свое воодушевление.
— Всем привет, меня зовут Ал, — тихо и медленно начал он голосом человека, убитого горем.
Все тут же хором ответили: «Привет, Ал», и их голоса гулко разнеслись под сводами театра. В этом месте люди должны были говорить правду, но в истории Альбариньо граница между правдой и вымыслом была размытой.
Эрсталь также понимал, что Альбариньо могли узнать. Когда тот был подозреваемым по делу Боба Лэндона, его фотографии заполонили интернет. Даже если в деле Пианиста туманно умалчивалось имя жертвы, то благодаря репортажам «Вестерленд Дейли Ньюз», многие были уверены, что ею стал доктор Бахус.
Любой, кто следит за новостями, мог узнать Альбариньо, так что эта анонимная группа была для него не такой уж анонимной. У Эрсталя таких проблем не было, поскольку в репортажах о деле Джонни-убийцы личность потерпевшего не была раскрыта общественности.
Но, судя по всему, Альбариньо это не волновало.
— Примерно две недели назад, — тихо начал он, намеренно понизив голос, — на меня напал преступник у меня дома.
Не совсем так, потому что он оставил дверь открытой и ждал преступника.
Взгляд Эрсталя острым лезвием скользнул по его лицу, но Альбариньо, в отличие от большинства людей с психологическими травмами не опустил глаз. Напротив, когда он оглядывал присутствующих, его взгляд намеренно задержался на Эрстале.
Он помнил, как Альбариньо смотрел на него в ту ночь. Тот вполоборота сидел в кресле у камина, его каштановые кудри были окутаны мягкими золотистыми отблесками пламени. Тогда на его губах играла двусмысленная ухмылка, а воздух был напоен ароматом белого вина.
Этот странный сорт винограда….
«Уверен, что не хочешь попробовать, Пианист?»
Присутствующие затаили дыхание. Большинство жертв таких нападений подвергались насилию в темных переулках или во время ограблений, но история Альбариньо была редкостью.
Он продолжал:
— На меня напали, потому что я... понимаете, я работаю в полиции, и преступник, с которым у меня возникли определенные разногласия, напал на меня просто из мести.
Эрсталь едва сдержал смешок: это был не просто «преступник с разногласиями», а «разногласия» возникли в основном из-за того, что Альбариньо подтолкнул Джонни-убийцу похитить этого «преступника». Но, к сожалению, если рассказать эту историю, она покажется слишком безумной.
— ...Полиция не поймала его, и он до сих пор на свободе, — говорил Альбариньо. И как ему удалось вставить в эту фразу такой естественный всхлип? — Я не понимаю, почему преступник выбрал именно такой... способ... — здесь была многозначительная пауза, которую следовало понимать, как выражение глубокой скорби, — ...поступить со мной. Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы он меня просто убил, и тогда все закончилось бы без боли, но...
Эрсталь все еще помнил, как его пальцы сжимали шею Альбариньо, такую теплую, такую мягкую. Он хотел убить его, хотел перерезать ему горло и наблюдать, как кровь хлещет из-под израненной кожи. Желания человека так просты и прямолинейны, но эта неизменная ухмылка в глазах Альбариньо всегда лишала подобные фантазии их первоначального смысла.
Это напоминало Эрсталю, что он все еще находится в ловушке Альбариньо, и поэтому его убийство не имело смысла. Это не стало бы настоящей победой, а лишь грубым способом проигравшего опрокинуть шахматную доску.
Таким образом, процесс насилия и убийства терял свою изначальную красоту. Это Альбариньо всегда наблюдал за бабочкой, отчаянно бьющейся в его паутине.
И прямо сейчас он с драматизмом описывал свои лицемерные страдания и несуществующие внутренние терзания. Все произошедшее — его шрамы на теле и то, в каком виде он предстал на фото перед своими коллегами — заботило Альбариньо не более, чем очередная мимолетная интрижка. Эти лишенные эмоций глаза и сладкоголосые речи сплетали ложь, способную довести его слушателей до слез.
— Он сломал меня, и часть себя я потерял навсегда.
Эрсталь едва удержался от смеха. Да разве мог он забрать хоть какую-то часть Альбариньо, особенно ту, что связана с «сердцем»? Их разговор в больнице о сердце Воскресного садовника так и не пришел к какому-либо итогу, поскольку просто невозможно было доказать, что этот, в литературном смысле слова, орган вообще есть у Альбариньо.
Возможно, именно медленный и печальный рассказ Альбариньо в какой-то мере подпитывал его безумие, потому что затем Эрсталь сделал то, чего ему делать не следовало: он на несколько секунд отвел взгляд, достал телефон и отправил Альбариньо фотографию.
После происшествия тот сменил номер, поскольку Пианист сделал кучу фотографий на его собственный телефон и забрал его с собой с места преступления.
С тех пор старая SIM-карта Альбариньо не использовалась, и, конечно, Харди не смог отследить сигнал, чтобы определить местоположение Пианиста. Все были уверены, что телефон Альбариньо был выброшен в канализацию, и это действительно было так, но перед тем, как выбросить его, Эрсталь скопировал фото.
Как он сам говорил, многие серийные убийцы терпели поражение из-за своей самоуверенности, и это одна из главных причин, по которой Эрсталь никогда не брал памятные сувениры с жертв и не возвращался на места преступлений. По логике вещей, он не должен был оставлять у себя эти фотографии, потому что даже у полиции были только сканы распечаток, которые он расклеил на стенах. Тот, у кого оригиналы этих фотографий, и есть Вестерленский пианист — это ясно даже ребенку.
Поэтому, после их копирования ему все еще было не по себе, и в последующие дни он постепенно уничтожил большую часть файлов, удаляя их настолько тщательно, что даже технический отдел полиции не смог бы восстановить данные.
Но сейчас на его телефоне все еще оставалась одна фотография, которую Вестерленский пианист даже не распечатал и не оставил на месте преступления: на ней Альбариньо лежал на полу с закрытыми глазами, его губы и кожа были бледны, растрепанные влажные волосы налипли на лоб. На фото не было ничего слишком интимного, в отличие от унизительных композиций, которые Пианист оставил на месте преступления: нижний край кадра заканчивался на уровне бедер Альбариньо, а фокус был сосредоточен на его лице. Ночной свет подчеркивал изящные изгибы натренированных мышц, переплетающиеся пятнистые тени дождливой ночи и кровь, размазанную по коже словно масляная краска.
Он так и не распечатал ее. Ему казалось, что в этом снимке слишком много его внутреннего «я», и у него было странное предчувствие — чистое, ничем не обоснованное беспокойство — которое говорило ему: Ольга что-то заметит. Он не знал, что именно, но Ольга обязательно это заметит.
Теперь он отправил эту фотографию ему.
Менее чем через две секунды все услышали, как телефон Альбариньо завибрировал.
Жертва, сидящая в центре сцены, тихо извинилась, достала телефон и бегло взглянула на экран, и тут Эрсталь увидел, как глаза Альбариньо слегка расширились, а на его лице появилось выражение легкого недоверия, которое казалось не совсем уместным, но было действительно достойно того, чтобы его запомнить. Не выказав больше никаких эмоций, он ничего не сказал и быстро убрал телефон обратно в карман куртки, а затем продолжил спокойно говорить, как ни в чем ни бывало.
Но на самом деле все было иначе.
Альбариньо встал, намеренно добавив в свои движения нотки волнения, и неуверенно произнес:
— Мне трудно оправиться от случившегося еще и по другой причине: потому что преступник не хочет, чтобы я забыл. Память обо всем, что со мной произошло, будет со мной до конца жизни.
Он сделал паузу, глубоко вдохнул и сказал почти искренне, но только «почти»:
— Он оставил на мне… неизгладимый след. Я все время убегал от этой реальности, но… хотя это кажется несправедливым, я должен смириться с таким исходом, — тихо сказал он и даже прикусил нижнюю губу. Эрсталь заметил, как его зубы впиваются в мягкую плоть, заставляя ее побелеть. — Надеюсь, у меня хватит смелости показать вам….
Он сделал нерешительную паузу, а затем от неожиданности по залу пронесся вздох изумления.
На Альбариньо была надета куртка, а под ней — мягкий свободный свитер. После этой мастерски сыгранной паузы он просто протянул руку и поднял подол свитера.
Впервые с тридцатого числа прошлого месяца Эрсталь увидел шрамы на животе Альбариньо.
Швы были сняты около недели назад, но шрамы все еще были выпуклыми и красными. Тринадцать порезов, сложившихся в унизительное слово, все еще выглядели слегка неровными, а новая розоватая кожица блестела на свету из-за отсутствия текстуры.
Эрсталь навсегда запомнил ощущение, когда нож входил в эту кожу, как кровь текла между его пальцами, как взгляд Альбариньо терял фокус от боли, а исчезающая в какой-то момент улыбка в итоге все равно упрямо оставалась на месте.
— Вот что он оставил мне, — прошептал Альбариньо.
Примечания автора:
1. Название этой главы взято из сказки Андерсена. (прим. пер. "Dandse, dandse Dukke min!", 1871, у нас она известна как «Пляши, куколка, пляши!»)
2. Молитва Нибура: часто используемая молитва в группах психологической поддержки, начинается со слов «Боже, даруй мне спокойствие принять то, что я не могу изменить».
От переводчика:
* “Чикаго” — один из самых популярных американских мюзиклов 1975 года, основанный на одноименной пьесе Морин Даллас Уоткинс. В центре сюжета — две артистки водевиля, проходящие через судебные разбирательства по делу об убийствах.
** Театральное расстройство личности характеризуется самодраматизацией, театральностью, эгоцентризмом, преувеличенным выражением эмоций и стремлением к нахождению в центре внимания, а также чрезмерной озабоченностью физической привлекательностью. Включено в классификаторы заболеваний МКБ-10 и DSM-5.
http://bllate.org/book/14913/1372958
