Эрсталь Армалайт пытался протиснуться через толпу, что было особенно сложно сделать с букетом цветов в руках. У входа в больницу по-прежнему кучковались репортеры и фотографы, готовые в любой момент броситься к своей цели ради сенсационных снимков. Охранники больницы бдительно следили за ними, опасаясь случайно пропустить кого-нибудь внутрь.
После публикации статьи в «Вестерленд Дейли Ньюз» интернет-общественность обезумела: следствие, Вестерлендский пианист, дело об изнасиловании — эти три темы, связанные вместе, стали поводом для настоящей сетевой вакханалии.
Разумеется, полицейскому управлению пришлось провести пресс-конференцию, на которой Ольгу Молотову вытолкали отвечать на вопросы журналистов. Она несла всякую чушь о том, что «Пианист напал на судмедэксперта, потому что тот испортил его шедевр», и все в ее образе буквально кричало: «Я просто бездушная машина для чтения заготовленного текста».
Таким образом, все произошедшее за последние несколько дней объясняло, чьей крови так жаждали журналисты, теснившиеся за спиной Эрсталя, ради того, чтобы накормить ею своих читателей. Он с трудом добрался до больничного стола регистрации, назвал имя человека, которого хотел навестить, и был дважды проверен удивленными сотрудниками, пока репортеры за стеклянной дверью буквально прожигали взглядами его спину.
На фоне всеобщего напряжения резко выделялся сам Альбариньо Бахус.
Когда Эрсталь вошел в его одноместную палату, тот удобно устроился в кровати и смотрел телевизор с наигранно-страдальческим выражением лица.
По правде говоря, им обоим пришлось недавно «сразиться» с серийными убийцами, и у обоих осталось на теле несколько швов, и, хотя у Альбариньо их было больше, основную часть его порезов можно было не принимать во внимание. Он провалялся в больнице три дня лишь потому, что полиция опасалась, как бы журналисты не растерзали его.
И, видимо, из-за того, что жертва изнасилования в глазах общественности нуждалась в особой психологической поддержке, он оказался окружен кучей фруктовых корзин и поздравительных открыток.
С появлением Эрсталя Альбариньо на мгновение отвлекся от телевизора. Он взглянул на него и осветил комнату поистине сияющей улыбкой:
— Твой букет составлен просто ужасно.
Эрсталю очень захотелось запустить этот букет прямо ему в голову.
В телевизоре как раз шла трансляция пресс-конференции полиции, содержание которой успешно сдержало его порыв совершить убийство. Спокойный, размеренный голос Ольги разливался по комнате.
«Как и Воскресный садовник, Вестерлендский пианист рассматривает своих жертв как произведения искусства, которые он педантично представляет публике…»
Эрсталь бесшумно прикрыл дверь носком ботинка, и, когда она закрылась, раздался легкий щелчок, достаточно громкий, чтобы сообщить о его прибытии. У двери стоял вооруженный полицейский, но палата была дорогой, и, вероятно, имела хорошую звукоизоляцию, поэтому Альбариньо посмотрел на него с лукавой улыбкой.
«…Он действительно получает удовольствие от мучений своих жертв, но насилие не является для него прямым способом получения удовольствия. В этом случае его действия были направлены не на поиск удовлетворения, а на некое символическое выражение: он презирает нас, злится за то, что мы испортили его произведения, и поэтому, наказывая грешников, он возлагает на нас тот же „грех“…»
Звучало настолько убедительно, что Эрсталь и сам мог бы в это поверить.
— Это профиль от Ольги? — спросил он.
— Нет, насколько я знаю, профилирование делал агент Лукас Маккард, — лениво ответил Альбариньо. — Ольга заменила его на пресс-конференции, чтобы у СМИ не возникло вопросов по поводу соблюдения процедур.
Агента Маккарда, того самого ФБР-овца, который приехал в Вестерленд по делу Джонни-убийцы, Эрсталь видел лишь однажды — мельком в ту ночь, когда его «спасли». Этот профайлер, кажется, был очень известен в своей области, и его способности к расследованию преступлений впечатляли. Удивительно, что он не подключился к расследованию серийных убийств в Вестерленде много лет назад.
Но, с другой стороны, сейчас он составил профиль по этому делу…
«В ходе следствия выяснилось, что он истязал жертву, используя способ, который сам же презирает, чтобы осквернить и с гордостью продемонстрировать ее нам в качестве насмешки — это единственная причина, по которой он не убил потерпевшего. Только так это произведение искусства не сгниет, не превратится в пыль и не будет уничтожено нами. Только так, пока жертва жива, мы всегда будем помнить этот позорный день».
Альбариньо с улыбкой смотрел на Эрсталя, словно телевизор насмехался над ним.
— Процедурные вопросы… — пробормотал Эрсталь. — Если бы полиция официально попросила ФБР подключиться к делу, не было бы столько проблем с процедурами.
Альбариньо театрально приподнял бровь, явно демонстрируя, что не прочь посплетничать:
— Думаешь, Барт не хочет этого? Он, наверное, самый заинтересованный в раскрытии дела человек в полиции, но ему начальство не разрешает, ведь если дела Пианиста и Садовника будут висеть на Барте еще несколько лет, его либо понизят в должности, либо уволят за некомпетентность, так зачем сейчас передавать это дело ФБР?
— Судя по твоим словам, у офицера Харди в полиции много недоброжелателей, —заключил Эрсталь.
Он наблюдал, как Альбариньо взял пульт с прикроватной тумбочки и убавил звук телевизора. Заместитель начальника полиции смотрел прямо в камеру, произнося серьезную речь. Альбариньо потянулся, и рукав больничной пижамы сполз вниз, обнажив ужасные синяки на запястье, оставленные глубоко врезавшейся в кожу фортепианной струной.
— Очень много. Барт неподкупен и совершенно не берет взяток. Ты представляешь, сколько денег можно заработать на должности начальника убойного отдела в городе, где столько банд? — Альбариньо фыркнул. — Ах, прости, тебе ли не знать.
Он умел придавать сарказму настолько сладкий привкус, что Эрсталю снова захотелось швырнуть в него букетом. Однако, учитывая, что сейчас на голове этого несчастного красовалась выбритая проплешина из-за наложенных швов, Эрсталь пощадил его только из милосердия к столь комичному виду.
Эрсталь положил букет на прикроватную тумбочку, встал у кровати и, глядя на судмедэксперта, вдруг спросил:
— А вы берете взятки, доктор Бахус?
Альбариньо поднял голову, словно совершенно не ожидая такого вопроса, и издал удивленное:
— М-м?
— Помогаете людям с фальшивыми заключениями о нанесенных травмах? Лжесвидетельствуете в качестве эксперта? — голос Эрсталя лился тихо и мягко, как поток воды. — Скрываете парочку мелких критических факторов во время вскрытия? Вам ведь не сложно, главный судмедэксперт в Бюро судмедэкспертизы — это весьма авторитетная должность.
— Не очень-то умно признаваться в таких вещах в присутствии хитрого адвоката, не так ли? Но, думаю, если это можно легко сделать и избежать наказания, то почему нет? — с улыбкой ответил Альбариньо, подмигнув ему. — Ты разочарован моим ответом? Серьезно, Эрсталь, ты когда-нибудь жаждал справедливости, после того как с тобой произошли определенные события?
Ну, естественно, они снова вернулись к этой теме. Альбариньо Бахус просто обожал поковырять чужие старые раны, как только до них добирался. Конечно, Эрсталь все еще хранил в темных уголках памяти воспоминания о витражах на окнах церкви, исповедальне и пронизывающем аромате ладана, о старом расстроенном пианино и о детстве в маленьком городке.
— Я предлагаю не обсуждать эту тему, — тихо сказал он с явной угрозой в голосе.
— Ладно, ладно, — легко согласился Альбариньо, расслабленно откинувшись на подушки. — Можем поговорить о чем-то другом, легком и повседневном. Барт сейчас полностью занят этим делом, хотя всем известно, что все закончится как и раньше. В любом случае, он хочет, чтобы я переехал на время.
— Он беспокоится, что ты все еще являешься мишенью? — спросил Эрсталь.
— Никому еще не удавалось пережить встречу с Пианистом, так что у нас нет прецедентов, на которые можно опереться, — Альбариньо поглубже устроился в подушках, и его расстегнутый воротник обнажил следы удушения и несколько заживающих порезов, которые теперь превратились в темно-красные линии. — Я не думаю, что стоит слишком беспокоиться, Воскресный садовник и Вестерлендский пианист никогда не возвращались на место преступления, что довольно необычно для серийных убийц.
Все верно, большинство серийных убийц, движимые своими желаниями, с трудом могут удержаться от того, чтобы вернуться на место преступления, посетить похороны жертвы или попытаться каким-то образом вмешаться в ход расследования. Эрсталь давно научился сдерживать подобные желания: ему не нужно было находиться на месте преступления, чтобы насладиться воспоминаниями о своих жестоких деяниях.
Честно говоря, это даже как-то пошло. Мертвые — это просто разлагающиеся безжизненные объекты, все, что они когда-то несли в себе — жизненную силу и содеянные ими грехи — уже покинуло эту пустую оболочку. Поэтому Пианист не появлялся на похоронах жертв и не забирал с собой вещи на память.
Воскресный садовник же являл собой другую крайность: достаточно лишь взглянуть на Альбариньо Бахуса. Он много лет работал с офицером Харди в расследовании серийных убийств. Он собственноручно украшал место преступления цветами, а затем через несколько часов уже стоял с полицейскими и разбирал свое собственное творение. Неважно, стремился ли сам Садовник к такому ощущению или нет, но это, наверное, было захватывающе.
— Похоже, они действительно особые случаи серийных убийц. И что, ты переедешь? — поинтересовался Эрсталь, наблюдая за самодовольной улыбкой на лице собеседника. Кто бы поверил, что на лице жертвы может появиться такое выражение.
— Друг Бэйтса нашел мне квартиру в городе, я могу снять ее на время. Она находится недалеко от полицейского управления и Бюро, к тому же, я скоро смогу вернуться к работе. — Альбариньо подмигнул и мило улыбнулся. — Кроме того, не думаю, что мне захочется сразу вернуться домой. Бэйтс сказал, что Пианист превратил мою гостиную в алтарь зла… украшенный фотографиями с обнаженкой.
И действительно: Эрсталь расклеил большинство фотографий до того, как Альбариньо потерял сознание от потери крови. Пианист до сих пор помнил, как дождь постепенно стихал, превращаясь в равномерный звон капель.
Альбариньо лежал на полу в центре комнаты, словно кровавая жертва на алтаре ацтеков, его тело было настолько бледным, что казалось лунным светом, разлитым по земле. И даже тогда он умудрялся подтрунивать над Эрсталем по поводу фотографий.
Эрсталь выдержал паузу, а затем сказал:
— В газетах этот момент описан очень подробно.
— Я же говорю, некоторые полицейские готовы что угодно рассказать за деньги, Барт из-за этого чуть не лопнул от злости. Но я также прочитал ту статью в «Вестерленд Дейли Ньюз», этот репортер, Шайбер как-его-там, описал сцену изнасилования весьма… захватывающе.
Он говорил это так, будто жертвой был не он. Хотя, возможно, он и правда ею не был.
Альбариньо с упоением продолжал:
— Очевидно, что он подкупил кого-то из рядовых полицейских, потому что некоторые слишком личные детали журналистам не стали известны. Например, я слышал от Ольги, что Пианист оставил в центре моей гостиной яблоко. Агент Маккард считает, что оно является выражением недовольства Пианиста в мой адрес за вскрытие тел. Помнишь? Дело Ричарда Нормана, где Пианист засунул яблоко в грудь жертвы.
— Если эта информация известна даже не всем сотрудникам полиции, не думаю, что ты должен раскрывать ее мне, — тихо ответил Эрсталь.
Он был уверен, что Альбариньо услышал про яблоко от Ольги, потому что к тому моменту, когда Эрсталь положил его, тот уже был без сознания. В бессознательном состоянии этот человек был куда более покладистым. Если бы Альбариньо находился в вегетативном состоянии, с ним было бы даже приятно иметь дело. Не то, что сейчас.
— Я просто в замешательстве, Эрсталь. — Альбариньо поднял голову, притворяясь озадаченным. — Почему яблоко? И почему «Сотворение Адама»? Это что, религиозная метафора?
Конечно, это не был настоящий вопрос, учитывая, что этот проныра, скорее всего, уже знал ответ.
— Лучше положись на версию агента Маккарда, — Эрсталь указал на телевизор, хотя трансляция пресс-конференции уже закончилась, сменившись рекламой хлопьев для завтрака. — Возможно, это было оскорбление за то, что ты испортил чужую работу.
Альбариньо смотрел на него со своей излюбленной смесью любопытства и задумчивости. Он не без усилия подался вперед, слегка зашипев от боли в швах, но все же сумел схватить Эрсталя за лацкан пиджака.
Он вцепился в ткань, самоуверенно притянув Эрсталя к себе. Тот сделал два шага вперед и слегка наклонился, упершись одной рукой в изголовье кровати.
— Доктор Бахус, — спокойно произнес он.
Пальцы Альбариньо сжали лацкан, под зелеными глазами мужчины залегли глубокие тени. Очевидно, ему пришлось прилагать усилия на то, чтобы изображать из себя психологически сломленную жертву, что для них обоих было не самой простой задачей. И Эрсталь был благодарен Альбариньо за то, что тот отвлек внимание полиции, иначе ему самому пришлось бы изображать жертву Джонни-убийцы. Тем не менее, уголки губ Эрсталя приподнялись в улыбке.
— Это плод с древа посреди Эдемского сада, мистер Армалайт? — едва слышно прошептал Альбариньо. — Если это в самом деле библейская аллегория, что именно ты хотел этим сказать? Это мое яблоко? Мой первородный грех?
На фреске Микеланджело «Сотворение Адама» Адам беспомощно протягивает руку к Богу, чтобы получить от его пальца мудрость и божественное вдохновение, а в объятиях Бога находится еще не явившаяся на свет Ева.
Вскоре эти два прародителя человечества будут изгнаны из Эдемского сада.
Дыхание Альбариньо коснулось уголка губ мужчины, вызвав легкую щекотку.
И Эрсталь услышал его шепот:
— Не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть? (прим. пер. Ветхий Завет. Бытие: глава 3)
Эрсталь видел в глазах Альбариньо то, что большинство людей назвали бы торжеством или злорадством, хотя в случае доктора Бахуса не было никакой разницы. Это лишь доказывало, что все, произошедшее в ту дождливую ночь, было частью плана Альбариньо. Он хотел, чтобы это случилось, и всеми силами способствовал этому: тот бессмысленный разговор о винограде, бутылка белого вина, и, конечно, его поза, обнажающая тело.
«Остановись, мгновенье, ты прекрасно».
«Ты даже представить себе не можешь, как выглядишь в чужих глазах, Пианист. Такая незамутненная жестокость, такая безумная ярость.»
«Я угодил в твою ловушку?»
— Змий обольстил меня, и я ел, — ответил Эрсталь так тихо, словно их разговор действительно могли услышать, если бы эти слова унес ветер. (прим.пер. Так в Библии ответила на вопрос Бога Ева)
Эрсталь знал, что именно такого ответа ждал Альбариньо с самого начала — шахматный ход, ведущий к мату. Конечно, Эрсталь мог бы отказаться признать это, но какой смысл лгать о том, что они оба прекрасно знали?
О том, что он поддался искушению. О том, что, хоть порой и был крайне зол, все же он наслаждался этой игрой.
И он действительно вожделел Альбариньо Бахуса. Даже если обвинить в этом запретное древо в центре Эдема, плод познания добра и зла или коварного змея, все равно факт оставался фактом.
Альбариньо подмигнул с торжествующей улыбкой. Это выражение всегда раздражало Эрсталя, и он склонился, целуя его в губы.
Вернее сказать, впился зубами в растрескавшуюся нижнюю губу Альбариньо, ощутив на ней вкус крови. В их нынешней позе Эрсталь с легкостью вжал Альбариньо в подушку. Тот держал его за рукав, а под тканью его больничной пижамы скрывалось побитое, израненное тело.
Не став сдерживать порыв к исследованию, Эрсталь просунул руку под край пижамы, коснувшись бинтов на его животе, и через шершавую поверхность нащупал начертанные им самим буквы — он хотел убедиться, что вырезанное им слово точно останется шрамом, и швы лишь поспособствуют этому.
Альбариньо положил ладонь поверх его через ткань пижамы.
Казалось, он не хотел, чтобы Эрсталь сразу убрал руку: ладонь Армалайта все еще лежала на его животе, ощущая теплоту кожи. Альбариньо отстранился и, облизав губы, с улыбкой спросил:
— Тебе нравится причинять мне боль, да?
— Да, — признал Эрсталь, настороженно глядя на него, словно впервые вступая на территорию другого хищника. — Вопрос лишь в том, действительно ли я причинил тебе боль?
Ольга Молотова сказала: для него мы не люди, по крайней мере, не равные ему существа, а просто инструменты и объекты, которые он может выбирать.
— Очевидно, нет, — тихо ответил Альбариньо, подмигнув с притворно соблазнительным выражением. Видимо, он и впрямь получал от всего этого удовольствие. — Может, лучше обсудим, есть ли у меня вообще «сердце»?
http://bllate.org/book/14913/1372956
