Спустя пять дней в больнице Альбариньо отпустили «домой» — в квартиру, которую нашел друг Бэйтса. Как и следовало ожидать, в доме Альбариньо все было покрыто порошком для снятия отпечатков пальцев и другими химическими реагентами. Как сказал Харди, ему пока лучше не возвращаться туда.
Хотя временный переезд в город был рациональным решением, основанным на совокупности факторов, это все же не помешало половине отдела Харди смотреть на Альбариньо с жалостью, мол «Ой, бедняжка, он не может вернуться домой, иначе у него случится приступ ПТСР». (прим.пер. Пост-травматическое стрессовое расстройство) Один из сотрудников Харди собрал для Альбариньо некоторые личные вещи из его дома, упаковал их в огромную кожаную сумку и вручил ему. Так что Альбариньо пришлось въехать в арендованную квартиру вместе с этой сумкой.
Его оплачиваемый отпуск был продлен до Рождества. Руководитель Бюро и изможденный Харди лично проводили Альбариньо до дверей квартиры, велели ему отдыхать и ни о чем не переживать, а если столкнется с журналистами, просто вызвать полицию. Интерес СМИ к этому делу явно еще не угас, а расследование в очередной раз зашло в тупик.
Вестерлендский пианист, как обычно, не оставил никаких следов, а попытки отследить его звонок Харди ни к чему не привели. Хотя Бэйтс не упоминал об этом, Альбариньо был уверен, что полицейское управление и криминалисты перерыли все мусорные баки в радиусе десяти километров от его дома в надежде найти презерватив, выброшенный Пианистом… но было очевидно, что поиски не увенчались успехом.
Когда откладывать отъезд стало уже невозможно, Лукас Маккард был вынужден покинуть Вестерленд и вернуться в Куантико.
Таким образом, это дело, скорее всего, окажется в папке с «нераскрытыми делами», а Барт, который одновременно вел дело Пианиста и Джонни-убийцы, был уже на грани срыва. Проводив Альбариньо домой, незадачливые коллеги отправились работать сверхурочно, оставив его одного.
Друг Бэйтса нашел для него уютный старый дом, с хорошо обставленным, хотя и несколько устаревшим интерьером. Даже сквозь плотно закрытые окна слышался шум нескончаемого потока машин, и это разительно отличалось от его жизни в пригороде.
Альбариньо бросил сумку на ковер рядом с диваном. Он выписался из больницы после ужина, и на часах уже было восемь вечера. Пожалуй, лучше будет завтра разобрать вещи. Господи, а еще надо сходить за покупками.
Не было нужды притворяться, что он прекрасно себя чувствует. Боль ощущалась по всему телу: некоторые синяки уже побледнели до серо-голубого цвета, а другие все еще были в самой жуткой стадии черно-фиолетового оттенка, напоминая трупные пятна. Швы на животе все еще ныли, и ему было трудно наклоняться.
Альбариньо какое-то время смотрел на сумку на ковре, не решаясь, стоит ли ему достать пижаму или лечь в кровать как есть. Но в этот момент раздался стук в дверь.
Альбариньо видел, как некоторые жертвы нападений после происшествия долгое время страдали паранойей, и неожиданный стук в дверь мог вызывать у них истерику. Но Альбариньо явно был не из таких. Он поспешил к двери, открыл ее и увидел на пороге Эрсталя Армалайта.
— У тебя даже нашлось время следить за мной? Я думал, ты занят на работе, — просто сказал Альбариньо.
А затем подумал: вряд ли это нормальная реакция жертвы на насильника.
— Сегодня пятница, — ответил Эрсталь, уходя от прямого ответа. Альбариньо не без труда понял, что это означало: «Завтра у меня выходной, и сегодня я не задержался на работе, так что да, у меня есть время следить за тобой».
— Ах да, сегодня уже четвертое число. Ты благополучно заставил меня провести канун Хэллоуина в больнице, это был воистину незабываемый опыт, — фыркнул Альбариньо, пропуская Эрсталя в квартиру и закрыв за ним дверь.
Тот неодобрительно посмотрел на него:
— В таком возрасте ты все еще играешь в «сладость или гадость»?
Альбариньо плюхнулся на мягкий диван. Боль от швов на животе заставила его отказаться от мысли разговаривать стоя. Кто бы мог подумать, что такие небольшие порезы могут так болеть.
— Там, где я живу, соседские дети по домам не ходят, но вырезать тыквы — это же весело, правда? К тому же на Хэллоуин можно совершенно оправданно покупать конфеты с утра пораньше, — Альбариньо игриво подмигнул. — Ах, да, наверное, мне не стоит обсуждать это с вами, мистер Без Детства?
Эрсталь сухо вздохнул.
И все же он сел на противоположный конец дивана, давая понять, что разговор может продолжиться. Альбариньо, склонив голову, изучал профиль Эрсталя, а затем сказал:
— На самом деле, в детстве я тоже не особо праздновал Хэллоуин. Мои родители были хирургами, а как ты знаешь, врачи постоянно заняты. Так что большую часть детства я провел в школе-интернате. — он помолчал и улыбнулся. — В таких школах на Хэллоуин устраивают разные мероприятия, но… — он снова сделал паузу и пожал плечами, — в общем, тамошние дети были несносными.
— Мы теперь об этом будем говорить? — язвительно спросил Эрсталь.
— А почему нет? Разве мы не дошли до той стадии, чтобы делиться друг с другом секретами под одеялом? — с преувеличенной интонацией сказал Альбариньо.
Эрсталь хмыкнул. Очевидно, они оба постарались узнать побольше друг о друге, хотя Эрсталь всей душой не хотел, чтобы Альбариньо знал о том, что происходило с ним в Кентукки. Но, учитывая, что собеседник молчал, он все же спросил:
— Они очень любили друг друга?
— Даже слишком, с какой-то… странной романтикой, — медленно произнес Альбариньо. — Так что наверняка я появился на свет из-за неудачной контрацепции. Они планировали прожить всю жизнь вдвоем.
Эрсталь наблюдал за ним, а затем вдруг спросил:
— Как умерла твоя мать?
— Тебе ведь наверняка уже известно.
— В интернете и старых газетах есть только некоторые неясные упоминания, — признался Эрсталь.
Альбариньо сделал небольшую паузу. Он сидел в расслабленной позе, положив обе руки на спинку дивана. Когда он говорил о своем прошлом, в его голосе не было ноток ностальгии, словно он рассказывал чужую историю.
— Утонула, — коротко ответил он.
«До сих пор не установлено, почему тела жертв этой серии преступлений выставлялись в общественных местах в определенные даты, но в большинстве случаев смерть так или иначе была связана с утоплением, а тела находились рядом с водоемами, что может указывать на наличие у преступника психологической травмы».
Эрсталю удалось найти продолжение этой истории, поскольку отец Альбариньо был очень известным хирургом и пользовался уважением в высших кругах Вестерленда. После «несчастного случая» он впал в депрессию и спустя два года покончил с собой. Вскоре Альбариньо продал их дом в центре города и купил участок на окраине.
— В новостях говорилось, что твой отец умер, когда тебе было девятнадцать, — тихо сказал Эрсталь.
— Да. О чем именно ты хочешь спросить? — Альбариньо пристально смотрел на него.
— К тому времени ты уже закончил колледж, поскольку, говорят, ты сдал экстерном несколько классов средней школы, — повторил Эрсталь часть биографии Альбариньо, которую он узнал от Ольги. — Что было дальше?
— Четыре года в Медицинской школе Перельмана при Пенсильванском университете, — ответил Альбариньо, разжав пальцы руки и медленно согнув четыре из них кроме указательного. В уголках его губ по-прежнему играла улыбка. — Год путешествовал по Европе, затем вернулся в Вестерленд и стал судмеэкспертом. Все как и у всех моих коллег.
— Ты вернулся, когда тебе было двадцать четыре, — тихо сказал Эрсталь.
— Да, — с неизменной улыбкой ответил Альбариньо.
— Воскресный садовник начал совершать преступления в Вестерленде десять лет назад, значит, сейчас тебе тридцать четыре.
— Почти тридцать пять, если тебя интересует мой возраст, — с легкостью ответил он.
Но Эрсталя интересовал не его возраст. Он лишь наблюдал за Альбариньо, скользя взглядом по его вискам и бровям будто в попытке разглядеть ответ на какой-то вопрос. Но они оба знали, что это невозможно. Даже самый талантливый профайлер не смог бы получить ответ от Альбариньо.
— Я понял, — сказал Эрсталь.
— Нет, — ответил Альбариньо почти шепотом. — Ты не понял.
Конечно, не понял. Эта извечная навязчивая идея криминальных психологов: понять, что именно превращает человека в маньяка? Эрсталь мог бы спросить самого себя: стал бы он таким, если бы не отец-алкоголик и мать, бросившая его еще младенцем? Если бы не та церковь в Кентукки, кем бы он был?
Конечно, он не знал ответа на этот вопрос.
И еще один вопрос, на который он никогда не получит ответа: как Альбариньо Бахус стал таким? Ольга Молотова утверждала, что Воскресный садовник был рожден стать серийным убийцей, он тот, у кого в генах было записано: «Монстр».
Но даже если так, какое влияние оказала на него его семья?
Правда ли, что «утопление» матери, о котором Альбариньо не хотел говорить, всего лишь результат несчастного случая?
Эрсталю захотелось тяжело вздохнуть. Иногда ему казалось, что, если бы он не знал Альбариньо Бахуса, его жизнь была бы намного проще. Но, с другой стороны…
«Ты слишком долго прятался под маской безупречного здравомыслия. Живя среди людей, ты не в силах поведать им, о чем на самом деле думаешь, и не можешь требовать от них понимания. Твое безумие большую часть времени сковано правилами, и это позволило мне увидеть, как твоя маска начинает трещать по швам.»
Альбариньо предпочитал называть это Платоновским «священным экстазом».
— О чем думаешь? — Альбариньо снова почти перешел на шепот, низкие тона его голоса напоминали приливы, бьющиеся о стены пещеры в ночи. — Зачем ты пришел сегодня, Эрсталь?
Тот слегка приподнял уголок рта в полуулыбке.
— Вернулся на место преступления, — ответил Вестерлендский пианист. — Пришел осмотреть свое произведение.
— Длинный день? — спросил руководитель Бюро судмедэкспертизы, сидя на пассажирском сидении.
— Даже слишком. С самого дела Ричарда Нормана мы почти без отдыха, — тяжело вздохнул Харди, его пальцы нервно постукивали по рулю. Ему еще предстояло вернуться на работу, дело Джонни-убийцы еще было не закрыто, и почему, черт возьми, нужно писать столько отчетов? — Боже, моя дочь скоро перестанет меня узнавать. Даже для Вестерленда это слишком.
Руководитель Бюро тоже устало улыбнулся. Его главный судмедэксперт постоянно попадал в неприятности, словно магнит для несчастий, и это явно не облегчало ему жизнь.
— Период активности серийных убийц… В последнее время Садовник и Пианист совершили аномально много преступлений.
— Подозреваю, что они соревнуются, — покачал головой Харди, уставившись на светофор перед ним. Проклятый красный все продолжал гореть. — Я должен был понять это, еще когда Ольга сказала мне, что они заметили друг друга. У них, наверное, какое-то состязание по убийствам.
Руководитель Бюро помолчал, а затем спросил тоном без тени надежды:
— Чем же все это закончится?
— Лучше всего будет, если они убьют друг друга, — предположил Харди. — Или объединятся и устроят какую-то чертову бойню… Нет, я даже не знаю, чем это может закончиться. Я просто хочу, чтобы этому пришел конец.
Рука Эрсталя забралась Альбариньо под рубашку.
Этот мужчина никогда не носил многослойную одежду, он предпочел бы смерть, чем надеть галстук. Под рубашкой ничего не оказалось, кроме бинтов, обернутых вокруг живота, и они на самом деле только мешали.
Вдоль края бинтов Эрсталь ощутил струпья на краях заживающих ран. Глубина ножевых порезов зависела от силы давления на лезвие, а при извлечении ножа из плоти, из-за движения кончика вверх, всегда оставался небольшой лоскут кожи, и как судмедэксперт, Альбариньо был хорошо знаком с такими повреждениями. Самые глубокие части неприкрытых бинтами порезов были зашиты довольно небрежно.
Кончики пальцев Эрсталя скользили по множественным заживающим ранам. Он все еще помнил, как они кровавой сетью оплетали кожу Альбариньо. Но теперь они были прямо под его ладонью: шершавые, твердые, вызывающие у человека с легкой степенью ОКР желание сковырнуть часть из них, чтобы обнажить свежую, розовую кожу под ними.
Рука Альбариньо расслабленно лежала на бархатной обивке дивана, даже слишком расслабленно для человека, столкнувшегося с серийным убийцей-психопатом. Он изучающе наблюдал за Эрсталем, напоминая любопытное животное, которое беззаботно выбежало на дорогу, не подозревая о приближающейся гибели.
Когда он смотрел так, становилось понятно, что даже если тот действительно захочет сковырнуть эти струпья и снова заставит его истекать кровью, он не станет возражать.
Эрсталь подозревал, что это всего лишь маска, призванная сбить с толку, но она была завораживающей.
Он нахмурился, сжав плоть под пальцами, и толкнул Альбариньо на подлокотник дивана.
Тот даже не попытался сопротивляться, а лишь упал и лениво растянулся на диване, одной рукой опершись на спинку и неудобно свесив ноги с края. Эрсталь услышал, как Альбариньо неуклюже пытается сбросить свои туфли.
Затем Альбариньо сказал:
— Мы в самом деле дошли до этой стадии?
— До какой?
— Вежливо пообедать вместе пару раз, получше узнать друг друга и наши семьи, и, наконец, перейти к этапу, когда можно вместе лежать на уродливом, но мягком диване в горошек и болтать. Прямо-таки нормальное развитие отношений, не находишь? — Альбариньо поджал губы, когда ему наконец удалось стянуть туфли, и Эрсталь услышал глухой стук падения на пол.
— Ты называешь это отношениями? — как юристу, Эрсталю казалось, что в логику Альбариньо закралась какая-то ошибка.
— Вполне возможно. Например, одна сторона — капризная испанская принцесса, которая хочет играть только с людьми без сердца; а другая — хрупкий карлик с заниженной самооценкой, который считает, что, заполучив прекрасную белую розу, он обрел любовь. — хмыкнул Альбариньо. — По некоторым стандартам, это можно считать историей любви. (1)
— Кажется, ты насмехаешься над самим собой, — заметил Эрсталь.
— Самоирония — это добродетель, — с ленивой улыбкой ответил Альбариньо. — И это куда более остроумно, чем, будучи серийным убийцей, насмехаться над каждой своей жертвой.
Эрсталь лишь хмыкнул в ответ.
Однако, его рука по-прежнему оставалась под рубашкой Альбариньо, скрывающей натренированные мышцы судмедэксперта. Ну еще бы, достаточно было хотя бы взглянуть на работу, которую он проделал, подвешивая Томаса Нормана в воде.
Эрсталь провел рукой вверх, его пальцы скользили по шрамам, словно ощупывая прожилки листьев. Наконец, он добрался до сосков Альбариньо, задержался на несколько секунд, а затем слегка сжал один из них.
Альбариньо тихо зашипел.
— Кажется, ты доволен местом преступления, — сказал он, намеренно понизив голос. — Я знаю, что у тебя на уме, просто скажи это.
Эрсталь смотрел на него, и эти зеленые глаза чем-то напоминали ему пестрый узор змеиной кожи.
— Я хочу снова тебя трахнуть.
Примечания автора:
Отсылка к сказке Оскара Уайльда “День рождения Инфанты”.
И все же я вынуждена сказать: это чертовски далеко от истории любви!
http://bllate.org/book/14913/1372957
