Альбариньо заморгал.
В нос ударил запах хлора и дезинфицирующих средств. Утренний свет уже проникал сквозь шторы, после дождя погода прояснилась, создавая теплую дымку. Безликий потолок над головой ясно дал понять Альбариньо, что он находится в больничной палате.
Он попытался пошевелить пальцами — точнее, сделать слабую попытку вообще пошевелиться на крахмально-белой больничной простыне — но потерпел полную неудачу. Боль от ран заставила его зашипеть.
— Честно говоря, — раздался где-то рядом голос Ольги Молотовой, — я думала, что после этого дождя жертвой станет только Эрсталь.
Альбариньо с усилием повернул голову и увидел миленькую утреннюю картину: рядом с кроватью стояла стойка для капельницы, игла которой, конечно же, торчала из его руки. Внутри, вероятно, находился физраствор для восстановления жидкостного баланса и давления после значительной потери крови. Ольга сидела на стуле рядом со стойкой, под глазами у нее залегли заметные темные круги, и она с аппетитом поглощала как минимум трехэтажный бургер из «Burger King».
Кто же ест такую жирную пищу с утра?
— ...А? — креативно ответил Альбариньо.
— Краткий сюжет: на тебя прошлой ночью напали, а затем подвесили в морге в весьма классической позе. Сейчас Бэйтс с ребятами обыскивают твой дом, а Барт, вероятно, опрашивает твоих соседей, хотя я сомневаюсь, что от этого будет толк, — Ольга облизала соус с губ и откусила еще кусочек бургера. — Кому могла прийти в голову идея купить дом с участком в 3,7 акра? (3,7 акра — это примерно 14 000 квадратных метров) Ближайшие соседи живут почти в километре от тебя.
Она раздраженно замолчала и откусила еще кусок.
— Мне вот любопытно, — мягко спросил Альбариньо, чувствуя, что его голос был все еще хриплым, — обычно так разговаривают с жертвами?
— Конечно нет, и Барт будет ругать меня за это, ты ведь для него сейчас как хрустальная ваза, — держа в одной руке обертку с бургером, другой она взяла стакан с прикроватной тумбочки и дала Альбариньо попить через трубочку.
Поставив стакан на место, она смотрела на него пару секунд, и тон ее немного смягчился:
— Мне с тобой иначе разговаривать?
— Пожалуй, не надо. Мы ведь оба знаем, что произошло, — слабо улыбнулся Альбариньо.
— Да, — ответила Ольга, задумчиво облизнув испачканные соусом пальцы, и слегка улыбнулась. — Мы оба знаем, что произошло.
— Это не мог быть Вестерлендский пианист. Он не насилует своих жертв и не оставляет их в живых, — нахмурился Маккард.
Он стоял перед столом, на гладкой поверхности которого были разложены фотографии, принесенные Бэйтсом из дома Альбариньо: большинство из них демонстрировали окровавленные порезы, а на некоторых было запечатлено покрасневшее, опухшее, пребывающее в плачевном состоянии отверстие, из которого по бедрам жертвы стекала кровь.
Проблема заключалась в том, что жертвой был…
Их коллега, находившийся сейчас в больнице. Его жизни ничего не угрожало, однако он страдал от значительной кровопотери и множества нанесенных ран. А теперь им предстояло обсуждать это, отчего становилось паршиво на душе.
Ольга фыркнула. Она сидела в углу кабинета, по-прежнему держа в руках кружку с надписью "Keep Calm and Love Colin Firth". Эту кружку она всегда оставляла в офисе Харди, поскольку часто наведывалась сюда в качестве консультанта полиции.
— А у него и правда парафильное расстройство, — произнесла она совершенно спокойным тоном.
— И он позвонил, назвавшись Вестерлендским пианистом, — устало сказал Харди, не зная, что ударило по нему сильнее: изменение образа действий Пианиста или то, что его жертвой стал Альбариньо.
— Но это не соответствует его профилю, — заметил Маккард, — Может, это подражатель?
— А, может, если Пианист напал на Ала, это полностью опровергает твою теорию, которую ты несколько часов назад излагал мне в моей гостиной? — парировала Ольга, ведь именно он тогда выдвинул идею, что «Альбариньо — это Вестерлендский пианист».
— Ты…
— Ладно, ладно, Ольга, — успокаивающе произнес Бэйтс. Он держал в руках камеру для фиксации улик и что-то выбирал, нажимая кнопки. — Взгляните на это, возможно, это подтвердит, что нападавший — действительно Пианист.
Остальные подошли ближе. На экране крупным планом были изображены фортепианные струны. Бэйтс указал на узлы, которыми те были завязаны:
— Пианист часто использует струны для фиксации тел, и он завязывает узлы определенным образом: обычно он использует рыболовный узел для соединения двух струн, а в качестве петли — узел "удавку". В делах его подражателей такой способ вязания узлов встречается крайне редко (1).
Бэйтс нажал кнопку, и на следующем фото оказалось крупное изображение руки Альбариньо. Фортепианная струна глубоко врезалась в кожу, делая сцену жутковатой, однако…
— Узлы на струнах совпадают с теми, что были в предыдущих делах Пианиста? — спросила Ольга.
— Совершенно верно. Мои коллеги отправили их в лабораторию для анализа. Вы наверняка знаете, что струны разных типов отличаются материалом, толщиной и другими параметрами. Если нападавший — Пианист, то эти струны должны быть идентичны прежним. Но, учитывая способ вязания узлов, я советую пока рассматривать версию Пианиста.
— Как много ты помнишь? — спросила Ольга. Она слегка поерзала на стуле, словно не зная, как правильно подступиться к нему с этим вопросом, но Альбариньо подозревал, что на самом деле она не испытывала подобных переживаний.
Насколько он знал Ольгу, то, что она с ходу не набросилась на него с расспросами о деталях, уже было проявлением сдержанности.
Они помолчали, а затем Ольга добавила:
— Можешь не отвечать, но, когда Барт вернется, он точно спросит тебя об этом. А ты знаешь Барта….
Конечно, Альбариньо понимал, что она имела в виду: Барт всегда играл роль "плохого полицейского" в игре "хороший коп — плохой коп". Он отлично справлялся с жесткими допросами, но мягкие расспросы жертв были не для него.
— Ты можешь взять у меня показания? — с надеждой спросил Альбариньо, словно человек, переживший травму и ищущий способ избежать боли. Это выражение не подходило его лицу — не тому вечно улыбающемуся Альбариньо. Но жизнь меняет людей.
— Наверное, — задумчиво ответила Ольга, — я могу записать их на диктофон и передать Барту. Так хотя бы первый круг будет проще... Конечно, по ходу дела он будет неоднократно расспрашивать тебя о деталях.
— Если это дело вообще сдвинется с мертвой точки, — сказал Альбариньо. Все материалы по делу Пианиста продолжали пылиться в архиве, и на прогресс надеяться не стоило.
Ольга пожала плечами, смяла обертку от бургера и бросила ее в бумажный пакет от еды на вынос. Вытерев руки салфеткой, она достала из кармана телефон и начала запись.
— Это консультант полиции Ольга Молотова. Сейчас 8:27 утра, 30 октября, — наговаривала она в телефон с включенным диктофоном. — Далее я попрошу мистера Альбариньо Бахуса дать показания по делу о нападении при отягчающих обстоятельствах, которое произошло сегодня ночью. Запись производится с ведома и согласия обеих сторон.
Альбариньо, опираясь на простыню, с трудом приподнялся. Его живот был плотно обмотан бинтами, скрывающими следы, оставленные Пианистом. Ольга наклонилась, чтобы поправить ему подушку поудобнее.
— Итак, начнем с самого начала, — сказала Ольга, вернувшись на стул. — Ал, как все произошло?
— Кто-то проник в мой дом, — голос Альбариньо звучал тихо и неспешно. Он моргнул и прижал пальцы к повязке на животе, словно пытаясь сосредоточиться на ней. — Я сидел в гостиной и пил вино, поскольку из-за событий предыдущего дня не мог уснуть. И вдруг... появился он.
— В котором часу это было?
Альбариньо помолчал, затем осторожно ответил:
— Наверное, около часа ночи. Я не особо следил за временем.
— Как он проник? Взломал дверь? — продолжила Ольга.
— Я не слышал звуков взлома... На самом деле, я даже не помню, закрыл ли я дверь, — Альбариньо горько усмехнулся, его пальцы бессознательно водили по бинтам на животе. — Но запасной ключ лежал под ковриком у двери. Возможно, он нашел его.
Ольга кивнула и слегка наклонилась вперед, вглядываясь в лицо Альбариньо.
— Ты рассмотрел его лицо?
В полубессознательном состоянии Альбариньо почувствовал, как его руку слегка приподняли. Эрсталь набросил полотенце ему на живот, туда, где кровотечение было наиболее сильным, и прижал его рукой Альбариньо.
Из-за грубого прикосновения к порезам тот невольно застонал.
— Прижми крепче, — словно погруженный в воду, голос Эрсталя послышался откуда-то сверху. — Постарайся не истечь кровью в ближайшие несколько часов.
Альбариньо хотелось сказать, что он знает, как обращаться с ранами, ведь он учился в медицинском. В итоге он лишь с трудом открыл глаза и слабо улыбнулся:
— Переживаешь?
— Твоя смерть не входит в мои планы, — раздраженно взглянул на него Эрсталь.
— Ага, не соответствует твоему профилю. Пианист убивает только преступников, — Альбариньо издал слабый смешок, но Эрсталь проигнорировал его. Он услышал, как тот отошел в другую часть комнаты, а затем…
Послышался звон разбившегося стекла, и воздух наполнил аромат вина.
— Твою мать! — хрипло крикнул Альбариньо. — Ты разбил мою бутылку вина? Я даже половины не выпил!
— Ты в самом деле думаешь, что после драки бутылка осталась бы целой? — усмехнулся Эрсталь. — Не будь наивным.
Альбариньо отчаянно дернулся на полу, но остановился, поняв, что это чертовски больно, а кровь продолжает течь. Его голос зазвучал почти обиженно:
— Как ты мог разбить бутылку вина, которое носит мое имя? У тебя вообще есть вкус?
Среди всех жертв Вестерлендского пианиста этот, пожалуй, больше всего переживал из-за бутылки вина.
— Разве это не прекрасная метафора? — холодно усмехнулся Эрсталь.
— Ну, погоди у меня, — предупредил Альбариньо, но его мертвецки бледные губы делали угрозу неубедительной. — Когда буду давать показания, скажу, что на тебе была уродливая лыжная балаклава.
— Я не видел его лица, — медленно проговорил Альбариньо, нахмурясь. — На нем была лыжная балаклава. Но он был примерно моего роста — может, чуть повыше и покрепче.
— Цвет глаз? — продолжала Ольга.
На этот раз Альбариньо молчал дольше, затем ответил:
— Освещение было плохое, я не разглядел... Возможно, светлые. Точно не черные.
Ольга кивнула и продолжила:
— Что было дальше?
— Я не успел среагировать, и он принялся избивать меня, — Альбариньо указал на рассеченную губу и синяк на скуле. Он не знал, как сейчас выглядит, но ему точно было больно. — А затем ударил меня головой о стену.
— Должно быть, Пианист схватил его за волосы и ударил головой о стену, — сказал Харди, положив на стол фотографию, только что полученную от судмедэксперта: она была сделана во время операции Альбариньо, на ней была видна четырехсантиметровая рана на затылке, на которую было наложено несколько швов.
Врачи сбрили волосы вокруг раны, придав ей еще более пугающий вид.
— Боже, теперь все сходится, — пробормотал побледневший Бэйтс. — Когда мы сняли со стен фотографии, то заметили следы крови на обоях. Должно быть, она попала туда во время драки.
— Кровь Пианиста не нашли? — спросил Маккард. Согласно процедуре, ему не следовало быть здесь. Это было не межштатное дело, ФБР не имело права вмешиваться без запроса полиции Вэстерленда, и естественно, его никто не сделал. Коллеги Маккарда уже улетели обратно в Куантико, остался только он.
— Согласно текущим результатам анализа ДНК — нет, — Бэйтс с досадой покачал головой. — Даже под ногтями Альбариньо ничего нет. Пианист связал ему руки, и у него не было шанса поцарапать нападавшего.
Харди вздохнул.
— Хорошо, что у него нет сотрясения мозга, — утешила Ольга, хотя в данной ситуации это было слабым утешением.
— У меня кружилась голова, а он продолжал душить меня, — сказал Альбариньо. — Затем он сел мне на живот и связал мои запястья.
Синяки на шее Альбариньо уже стали фиолетовыми. По ним можно было примерно оценить рост нападавшего, но можно было сказать лишь, что это был высокий человек, и больше никакой конкретики. Следы плотно обрамляли его горло, словно зловещий ошейник, клеймо позора.
— У тебя совсем нет идей, кто это мог быть? — не удержалась Ольга.
Альбариньо спокойным взглядом посмотрел на нее, но голос его звучал иначе:
— Есть, Ольга. Он бил левой рукой, он связал меня фортепианной струной. Так что могу предположить….
Ольга протянула руку и накрыла его ладонь, Альбариньо резко вдохнул, а затем постарался успокоиться.
— Прости, — тихо сказал Альбариньо. Он долго молчал, прежде чем продолжить. — Он разрезал мою одежду ножом, а потом…
Пальцы Ольги сжали его руку сильнее.
— Он все время смотрел тебе в лицо? — тихо спросила Ольга.
— Я тоже смотрел ему в лицо! — голос Альбариньо повысился и дрогнул на последних словах. — Пока он трахал меня и вспарывал мне живот! Я не мог… я не…
— Тише, — мягко успокоила его Ольга, наклонившись ближе. — Все хорошо, Ал.
— Вряд ли это можно назвать «хорошо», — сухо усмехнулся Альбариньо. — Хорошо только, что он с удовольствием душил меня, так что я в итоге отключился, и все закончилось. Как милосердно.
Он глубоко вдохнул, его грудь вздымалась, голос дрожал. Он не отстранился от руки Ольги, а лишь глубже погрузился в подушку. Через мгновение он тихо сказал:
— Прости, но не думаю, что от моих показаний будет особый толк. Я не могу предоставить никаких улик, разве что все мое тело является уликой.
Ольга смотрела на него несколько секунд, а затем осторожно спросила:
— ...Ты ведь не знаешь, что он сделал потом?
— Почему у тебя тут нельзя подключиться к Bluetooth? — раздраженно крикнул Эрсталь из кабинета.
— Ты издеваешься? — еле слышно ответил Альбариньо, чувствуя, что кровь на животе, кажется, перестала течь. Это был хороший знак. — Ты используешь компьютер и принтер жертвы, чтобы распечатать фото ее интимных частей, и теперь еще и спрашиваешь, почему Bluetooth не работает?!
Эрсталь не ответил, Альбариньо услышал его тяжелый вздох.
— Ладно, ладно, просто попробуй еще раз, — Альбариньо закатил глаза, его голос был полон сарказма. — В следующий раз я обновлю оборудование, если ты соблаговолишь вернуться и снова изнасиловать меня.
— ...Он фотографировал меня? — повторил Альбариньо неверящим тоном.
— Боюсь, что да, а затем распечатал фото на цветном принтере в твоем кабинете, — Ольга кивнула, с сочувствием глядя на побледневшее лицо собеседника. — По правде говоря, мы подозреваем, что он сделал фото с помощью твоего телефона.
Альбариньо помолчал, а затем осторожно спросил:
— Почему? Вы обнаружили другие отпечатки пальцев на моем телефоне?
Ольга покачала головой:
— Это вывод технического отдела после проверки. Он подключил твой телефон к компьютеру по Bluetooth и таким образом перенес файлы, но твой телефон мы не нашли, поиск через мобильную сеть также не дал результатов. Возможно, он вынул SIM-карту и забрал ее с собой.
Сняв с одной руки латексную перчатку, Эрсталь ткнул в экран телефона Альбариньо и спросил:
— Какой код?
— Ты невежлив даже для убийцы, — полотенце на животе Альбариньо уже пропиталось кровью, его лицо было бледным, и казалось, он вот-вот потеряет сознание.
Но даже в таком состоянии у него хватало сил на колкости.
— Альбариньо, — Эрсталь строго посмотрел на него.
— Ладно, — фыркнул тот. — 0725.
Он услышал звук разблокировки телефона. Эрсталь хотел спросить, что значит этот код, ведь это явно не день рождения Альбариньо, но в итоге смолчал.
Эрсталь жестом велел ему убрать окровавленное полотенце с живота и сделал несколько фотографий вырезанных букв: Альбариньо не сомневался, что тот со своим обсессивно-компульсивным расстройством будет долго выбирать, какое фото ему больше нравится, в надежде, что жертва к тому времени не истечет кровью.
— Для человека с отсутствием вкуса, который вырезает на телах других людей слово «сучка» и расклеивает по всей комнате чужую обнаженку, ты слишком зациклен на деталях, — хрипло заметил Альбариньо.
— Имея дело с тобой, даже Пианист вынужден проявить отсутствие вкуса, — Эрсталь кивнул, давая понять, что закончил съемку, и Альбариньо снова прикрыть живот полотенцем. — Не говоря уже о том, что, с юридической точки зрения, ты мне пособничал.
— О, да, пособничал тебе в изнасиловании себя. Железная логика, — сказал Альбариньо, чувствуя, как Эрсталь опустился рядом с ним на колени, положил руку на его бедро и принялся медленно водить пальцами по обнаженной коже.
— Раздвинь ноги пошире, — Эрсталь скользнул рукой вниз, впиваясь пальцами в мягкую кожу, уже покрытую засохшей кровью, и при этом он все еще умудрялся держать телефон, отдавая распоряжения.
Альбариньо фыркнул, но в итоге послушно подчинился.
— На самом деле, я до сих пор не понимаю, почему он это сделал, — слабым голосом сказал Альбариньо. Для человека, пережившего подобное, он держался весьма стойко. — Я ведь не вписываюсь в его логику выбора жертв.
— Я тоже не понимаю, Ал, — тихо ответила Ольга. Они уже закончили с записью показаний, и она отправила аудиофайл Харди. Теперь они перешли к другим темам.
— К тому же, я не занимаюсь профилированием по этому делу, ты знаешь, что заинтересованные лица не могут участвовать в расследовании. Мы с тобой слишком близки, и Барт боится, что это повлияет на мое суждение.
В ее голосе не было особого недовольства, хотя Альбариньо знал, что Ольга устроила бы скандал, чтобы добиться права участвовать в расследовании дела Пианиста, если бы Харди ее не остановил.
Конечно, Ольга заботилась о друзьях, но для нее важнее всего были дела, с которыми она сталкивалась, а также ужасающая правда, стоящая за ними.
Альбариньо спросил:
— А профилирование…
— Маккард займется этим, — Ольга тихо фыркнула, явно все еще обиженная на агента Маккарда. — Но, в итоге, возможно, именно мне придется присутствовать на брифинге, чтобы представить общественности итоги профилирования, поскольку при текущих процедурах ФБР не должно участвовать в расследовании этого дела... В такой ситуации Маккард может нажить себе неприятностей.
— Но он все равно хочет составить этот профиль, — уверенно сказал Альбариньо. После дела с Джонни-убийцей он уже немного понял, что за человек этот Маккард.
— Он хочет поймать Вестерлендского пианиста, Воскресного садовника и всех серийных убийц в мире, это уж точно, — хмыкнула Ольга.
— Я отказываюсь участвовать в профилировании по этому делу, — вдруг заявила Ольга, и все в комнате уставились на нее.
— Ольга? — неуверенно спросил Харди.
— Мне сложно сосредоточиться, глядя на эти фото, — честно призналась она, указывая на снимки, привезенные из дома Альбариньо. — У меня самые близкие отношения с Алом из всех вас, и я боюсь ошибиться, а вы знаете, что больше всего я не хочу ошибаться в профилировании.
Лукас Маккард резко посмотрел на Ольгу.
— Если хотите, я сделаю все возможное, чтобы помочь в этом деле. Но что касается профилирования, здесь должен быть зритель со стороны, — Ольга вздохнула и, поморщившись, сделала большой глоток из своей кофейной кружки. — Думаю, у Маккарда уже есть кое-какие идеи.
— В самом деле? — Харди повернулся к Маккарду. — Я ничего не понимаю. Пианист не должен был выбирать Альбариньо в качестве цели.
— Мистер Бахус особенный для Пианиста, — нахмурился Маккард, — самый особенный из всех жертв, которые считались виновными в преступлениях. Поэтому его подвергли сексуальному насилию, и он не умер.
Когда результаты анализа фортепианных струн подтвердили, что нападавший — Пианист, ему пришлось рассматривать дело с этой точки зрения. Хотя Ольга не знала, насколько сильно расстроило Маккарда опровержение его теории о том, что Альбариньо — это Пианист.
Бэйтс кивнул:
— Он не хотел, чтобы Ал умер. В ванной Альбариньо мы обнаружили окровавленное полотенце. Есть подозрение, что Пианист использовал его, чтобы остановить кровотечение.
— В этом и суть. Пианисту нужно было, чтобы доктор Бахус остался жив. Это способ унизить нас, — кивнул Маккард.
— Что? — в недоумении нахмурился Харди.
— Фотографии в гостиной доктора Бахуса, слово, вырезанное на его животе — все это крайне унизительно. Пианист испытывает к нему личную неприязнь, и это отличается от того, как он убивал других жертв: те умирали, потому что были виновны, а доктор Бахус пострадал из-за … ненависти к нему Пианиста, — медленно объяснил Маккард.
Ольга добавила:
— Он оставил яблоко в луже крови Альбариньо.
— Да, — кивнул Маккард. — Напомните, офицер Харди, какое последнее дело Пианиста вел доктор Бахус?
— Дело Ричарда Нормана, того босса мафии, которого нарядили пугалом. Потому что, когда убили Боба Лэндона, Ал как раз был в отпуске после тюремного заключения... О! — воскликнул Харди, широко раскрыв глаза. — В том деле сердце Ричарда Нормана было заменено яблоком!
В глазах Маккарда мелькнул блеск:
— Именно так. Доктор Бахус проводил вскрытия жертв Пианиста, верно?
— Думаешь, Пианист напал на него и унизил, потому что тот проводил эти вскрытия? — спросила Ольга.
— Потому что он уничтожал эти произведения искусства. В безумном сознании Пианиста это были его тщательно созданные шедевры. Мне не понять ход мыслей подобных людей, но, боюсь, это так, — голос Маккарда был преисполнен неодобрения. — Поэтому он должен был остаться в живых, чтобы помнить о своих ошибках и извлечь урок. Его уложили в позу из “Сотворения Адама” Микеланджело. Здесь доктор Бахус — Адам, тот, кого создали, а Вестерлендский пианист — Бог, управляющий всем этим.
Остальные молчали. Ольга посмотрела на Маккарда со странной полуулыбкой.
— Это провокация полиции, — подвел итог Маккард.
Незадолго до обеда усталый и раздраженный Харди появился в палате Альбариньо. В этом не было ничего удивительного. Самым странным было то, что он крепко сжимал в руке газету, и, когда остановился у кровати, казалось, что он едва сдерживает беспокойство.
— Что случилось? — Альбариньо к этому моменту уже немного пришел в себя. Врач заходил час назад и сказал, что у него нет глубоких ран, просто он потерял много крови из-за длительного отсутствия медицинской помощи. Врач пообещал, что, если раны не загноятся, Альбариньо пробудет в больнице всего три-четыре дня, а затем нужно будет прийти только на снятие швов.
Видимо, речь шла о швах у него на животе. Они с Ольгой особо не обсуждали это, видимо, Ольга, не хотела ему говорить, какое оскорбительное слово останется на его теле в виде шрама.
— Ты в курсе, что произошло? — неуверенно спросил Харди.
— Ольга рассказала мне в общих чертах, — мягко улыбнулся Альбариньо.
— Дело в том, что… — Харди явно подбирал слова, — произошедшее стало сенсацией и, конечно, привлекло внимание прессы…
Как только Харди вернулся в управление, его окружила толпа журналистов с камерами и микрофонами.
Он вынужден был прикрывать глаза от вспышек, но не мог остановить неудержимо напиравших репортеров. Самый активный из них, с легким акцентом, прокричал:
— Я Рихард Шайбер, специальный корреспондент «Вестерленд Дейли Ньюз»! Скажите, это дело как-то связано с Пианистом? Правда ли, что пострадал сотрудник Бюро судмедэкспертизы?
В Вестерленде новости распространяются со скоростью света. Харди был хорошим полицейским, но в управлении действительно было много коррумпированных копов. В этом городе было слишком много банд, особенно связанных с наркотиками, так что полицейским приходилось договариваться с ними, чтобы жить спокойно. И некоторые сотрудники полиции готовы были разболтать что угодно, если за это хорошо заплатят.
Харди оставалось лишь порадоваться, что он был строг со своими подчиненными, и, по крайней мере, имя Альбариньо пока не просочилось в прессу.
Он лишь кричал "Без комментариев", пытаясь пробиться сквозь море вспышек.
Уже поняв, в чем дело, Ольга уставилась на Харди и сказала:
— О, нет, только не это.
Альбариньо на мгновение замолчал и, видимо, тоже понял. Он взглянул на газету в руках Харди и спросил:
— Как много стало известно?
Харди сглотнул.
— Они пока не знают имени пострадавшего, но, так или иначе, известно, что это кто-то из полиции или судмедэкспертизы... — он неуверенно протянул газету, позволив Альбариньо вытащить ее из его рук и развернуть.
Он держал свежий номер "Вестерленд Дейли Ньюз”, еще пахнущий типографской краской.
На первой полосе красовалась огромная цветная фотография, одна из тех, которые не должны были покинуть пределы полицейского управления. На снимке были обнаженная грудь и живот, исполосованные порезами. Среди множества тонких линий выделялись глубокие разрезы, сделанные на животе.
«Тринадцать штрихов», — мелькнуло в голове Альбариньо.
Жирный заголовок сенсационно гласил: "Вестерлендский пианист совершил изнасилование! Жертвой стал главный судмедэксперт?"
http://bllate.org/book/14913/1372955
