Альбариньо не удивился, когда услышал звук дождя, доносящегося с веранды.
Дверь открылась бесшумно, поскольку не была заперта вообще. Когда знаешь, что кто-то готов даже взломать замок, чтобы войти, лучше просто оставить дверь открытой.
Он сидел в кресле в глубине комнаты, огонь в камине уже почти угас, но все еще медленно тлел. В воздухе витал запах сосновой смолы, смешанный с резкой кислинкой белого вина. Он не обернулся и не встал, ощутив, как острый как нож взгляд гостя скользнул по его оголенному запястью, лежащему на подлокотнике кресла.
— Добрый вечер, — сказал он Пианисту.
Было 30 октября, 1:25 ночи.
Два мощные крыла взметнулись и забились в дерзком утомленьи
И начали ласкать безумно распростертую нагую пред ними плоть,
И бедра девственницы юной сотрясались и дрожали в искушеньи,
А он обвил ее, сковал, крылами обнял крепко и старался побороть. (1)*
В комнату ворвался холодный влажный воздух, напомнивший ночь, когда Альбариньо освободили из федеральной тюрьмы, а Эрсталь выставил на обозрение полиции тело Боба Лэндона. Казалось, дождь не собирался прекращаться — такая уж осень в Вестерленде.
Эрсталь закрыл дверь каблуком, раздался легкий щелчок. Альбариньо по-прежнему спокойно сидел в глубине комнаты, освещенный лишь слабым светом камина. Эрсталь в своих догадках не ошибся: Альбариньо действительно был из тех, кто любит камины. И в этом слабом освещении он смог разглядеть обстановку комнаты.
Он заранее изучил информацию и узнал, что Бахус купил этот участок после смерти родителей, продав их дом в самом Вестерленде. Земля в пригороде была относительно дешевой, и около трех-четырех акров земли вокруг дома, включая часть леса, окружающего Вестерленд, вместе с заросшими дикими полями, теперь юридически принадлежали Альбариньо.
Это было одним из самых подходящих мест для сокрытия тел, которые только мог представить Эрсталь, к тому же Альбариньо не был похож на человека, который станет безрассудно выбрасывать крупные останки на улицу. В общем, рассказанная Альбариньо история оказалась правдивой: на его участке водились лишь койоты, лисы, зайцы и белки, а его дом одиноко стоял в глуши, соединенный с главной трассой нуждающейся в ремонте частной дорогой.
Это был ничем не примечательный двухэтажный дом, возможно, с подвалом, белая краска на фасаде уже потускнела и облупилась, что делало его похожим на жилище человека, не имеющего особых ожиданий от жизни. Однако внутри все выглядело довольно аккуратно и опрятно, интерьер явно был не дизайнерский, а скорее напоминал набор практичных и удобных элементов, постепенно сложившихся в единое целое: мягкий подержанный диван, в котором, казалось, можно утонуть, деревянный пол, покрытый несколькими слоями краски, странные обои и книжные полки, которые явно были сделаны вручную… Как бы все это описать? "Следы человеческой жизни".
Эрсталю не составило труда представить, как Альбариньо сам ремонтирует дом, покупает мебель и даже красит стены. Это было одновременно интимно, лично и до странного уязвимо. Поэтому оба они понимали: вторжение Альбариньо в безликую квартиру Эрсталя совершенно отличалось от того, что происходило сегодня вечером.
А незваный гость по-прежнему не спешил. Альбариньо держал в руке бокал, и казалось, его внимание больше было сосредоточено на вине с легким золотистым оттенком.
Затем он приветливо сказал:
— Это белое вино нового урожая прошлого года из винодельни “Пасо де Сан-Мауро”, не выдержанное в дубовых бочках (4). Такое молодое вино чаще продается в самой Испании, в других местах его трудно найти. Мне пришлось приложить усилия, чтобы достать эту бутылку.
Его намек был очевиден: хочешь попробовать?
— Не знал, что ты любишь испанские вина, — ответил Эрсталь, его голос по-прежнему звучал холодно, и, конечно, он проигнорировал намек.
— Привычка, — казалось, Альбариньо тихо усмехнулся, и тени от огня камина нарисовали на его лице подобие улыбки. — Когда мой отец был еще жив, он каждый год доставал такую бутылку, так как считал, что это имеет символическое значение.
Первые пару секунд Эрсталь не понял, что он имел в виду, но затем его взгляд упал на этикетку вина: на стеклянной бутылке крупным шрифтом было напечатано название винодельни "PAZO de SAN MAURO" (3), а ниже более мелким шрифтом указан сорт белого винограда, из которого было сделано это вино:
"Albariño". (2)
Эрсталь вдруг ощутил всю абсурдность этой сцены, и не только из-за Альбариньо и вина, сделанного из винограда, в честь которого его назвали. Возможно, это было из-за того, как именно он говорил о своей семье: его тон создавал иллюзию, будто его это действительно заботило.
В итоге Эрсталь ответил холодной усмешкой. Альбариньо наконец снизошел до того, чтобы повернуться в кресле лицом к нему, язык его тела по-прежнему выражал лень.
— Мой отец был одержим вином. Он познакомился с моей матерью в августе на испанском винном фестивале (5), и, должно быть, посчитал, что дать мне такое имя — удачная идея, — в голосе Альбариньо звучала легкая насмешка, и он с интересом смотрел на Эрсталя: тот был в повседневной одежде — вот уж чего никто не ожидал бы увидеть на Эрстале Армалайте — и проник в чужой дом глубокой ночью, и все это выглядело так, будто он собирался совершить ограбление с убийством.
Эрсталю не нравился этот взгляд, который, казалось, готов был пробить некую несуществующую преграду. Он медленно выдохнул, наблюдая, как отблески пламени играют на запястье Альбариньо.
— Мой отец говорил, что Альбариньо — очень капризный и изменчивый сорт винограда. Даже небольшое изменение количества дождей или температуры, или незначительная разница в методах виноделия могут привести к совершенно разному вкусу вина, — спокойно продолжал Альбариньо. — Поэтому даже опытный сомелье может спутать Альбариньо с чем-то иным. Когда я впервые попробовал это вино, я подумал, что это Шенен Блан.
— И что? — Эрсталь не стал скрывать резкость в голосе и не стал тратить время на расшифровку метафор Альбариньо.
Из горла Альбариньо вырвался легкий смешок. Он поставил бокал на стол и посмотрел на Эрсталя. Его взгляд был полон любопытства, и затем он спросил:
— Кто в твоей семье был алкоголиком?
Эрсталь нахмурился.
— Когда я упомянул, что мой отец был "одержим вином", у тебя на лице появилось такое презрительное выражение, — Альбариньо говорил это так легко, впрочем, он никогда не умел уважать чужие границы. — Он пил вино за ужином каждый вечер, и любил это, как молодежь любит курить травку. Но, полагаю, твоя семья была не такой?
Его взгляд напрямую говорил: "Ты ведь знаешь, что обманывать меня бессмысленно". Альбариньо встал и медленно направился к нему, остановившись в центре гостиной и словно не подозревая, что в кармане пальто Эрсталя наверняка спрятан нож. Он стоял спиной к отблескам камина, и его каштановые кудри были окутаны золотистым сиянием.
— Я думал, мы уже достигли той стадии, когда можем делиться такими секретами, — прошептал он почти беззвучно.
— Тогда наши мнения на этот счет расходятся, — тихо ответил Эрсталь. — К тому же, ты знаешь, что я здесь не за этим.
Альбариньо улыбнулся и подмигнул, но Эрсталь даже не ожидал того, что он скажет дальше. Альбариньо спросил:
— Тогда давай вернемся к Эллиоту Эвансу. Кто из взрослых подверг тебя сексуальному насилию?
— Что?
Эрсталь почувствовал, что его вопрос прозвучал скорее как утверждение. И нечто большее, словно река обжигающего жара, бурлящая в венах, захлестнуло его. Его взгляд прилип к Альбариньо, но так и не смог стереть улыбку с этого лица.
— В 1987 году в маленькой церкви на юге Кентукки произошло убийство, — спокойно продолжил Альбариньо, его глаза цвета мяты светились от удовольствия. — Алтарник и один очень активный прихожанин были повешены в центральном зале церкви прямо над алтарем, по обе стороны от креста, прямо как те два грешника, распятых вместе с Иисусом. Настоятель церкви исчез и больше не появлялся, поэтому местная полиция сочла его главным подозреваемым. Но эти двое были повешены на...
Он не договорил, потому что Эрсталь резко двинулся вперед и ударил его кулаком в лицо, а в следующую секунду они оба с грохотом упали на пол. Эрсталь вдавил колено в живот Альбариньо, правой рукой схватил его за горло, а левой снова нанес удар по лицу.
Эта сцена напоминала то, что произошло между ними до того, как полиция ворвалась в подвал Эллиота. Губа Альбариньо, которая уже начала заживать, снова кровоточила. Он извивался под напором Эрсталя, сплюнул кровавую пену изо рта и с хриплым смешком продолжил:
— Эти двое были подвешены на струнах от пианино, которое использовалось для репетиций церковного хора. Чертовски сложная работа для четырнадцатилетнего подростка, да?
Альбариньо продолжал, глядя прямо в голубые глаза, смотревшие на него сверху вниз.
— В работах Пианиста всегда была странная ненависть к насильникам. Тогда, в апреле ты отрезал гениталии Трепу Карлоану, пока тот был еще жив, и засунул их ему в брюшную полость. Так кто из них изнасиловал тебя? Или они были просто равнодушными наблюдателями, а настоящим виновником был тот пропавший священник? В те годы, когда твой отец потерял работу и спился, а мать исчезла, ты, наверное, предпочитал проводить время в церкви...
Альбариньо не успел закончить. Третий удар Эрсталя пришелся ему в живот, и он был достаточно сильным, чтобы тело под ним содрогнулось от боли, пытаясь свернуться в клубок. Альбариньо издал прерывистый звук, похожий на рвотный позыв. Но Эрсталь не обратил на это внимания, кровь уже гигантским прибоем билась в его барабанные перепонки.
Конечно, Альбариньо не обязательно было спрашивать у него, чтобы узнать, кто из его родственников был алкоголиком. У такого как он было столько связей в полиции, и в Вестерленде хватало коррумпированных копов, готовых за небольшую плату раскопать все, что угодно.
Эрсталь перенес свой вес на ноги, грубо схватил Альбариньо за волосы и заставил его поднять голову. Глаза Альбариньо покраснели и увлажнились, ресницы трепетали, а губы были окрашены кровью. Но он все еще улыбался, и эта улыбка, пробивающаяся сквозь боль, казалась идеально подогнанной под его лицо маской.
Эрсталь чувствовал, как его голос почти превратился в рык:
— Ты сделал это, чтобы...
— Чтобы отдать тебя Эллиоту Эвансу? — Альбариньо небрежно вытер тыльной стороной ладони кровь с лица, и она оставила красные следы на коже, словно странная масляная краска. — Ты даже не представляешь, как легко было найти его. Если бы он не напал на проститутку после того, как не смог кончить, и решил, что она смеется над ним, я бы, возможно, не нашел его так быстро. Ты представляешь, Эрсталь, насколько уязвимым он был и насколько легко поддавался соблазну? Заставить его выбрать жертву, которая уже соответствовала его правилам, было так просто... Мне даже не нужно было произносить твое имя в его присутствии.
— И ты сделал все это просто ради...
— Любопытства, — сухо ответил Альбариньо.
Внезапно он резко поднял голову, ударив Эрсталя в живот, прямо в край длинного шрама под ребрами. Альбариньо услышал, как тот зашипел от боли, и быстро вырвался из его хватки.
Они принялись кататься по полу, и на мгновение Альбариньо оказался сверху, прижав к полу шею Эрсталя предплечьем. Склонившись, он почувствовал, как кровь с его губ капнула на лицо Эрсталя, прямо под глазом.
— Ты даже представить себе не можешь, как выглядишь в чужих глазах, Пианист, — прошипел Альбариньо, чувствуя, как тот яростно сопротивляется под его жестким давлением. Конечно, он будет сопротивляться, ведь в этом и была суть их отношений. — Такая незамутненная жестокость, такая безумная ярость. Мне было любопытно: как ты отреагируешь, если я сделаю это? Повторится ли твой кошмар?
И он его не разочаровал.
Конечно, это было не столь элегантно и изысканно. В то мгновение, когда они оба стояли в подвале Эллиота Эванса, глядя на изуродованное тело, плавающее в реке крови... это было ближе всего к истинной сути Вестерлендского пианиста. Та самая жестокость, скрытая под слоями иронии и демонстративности, та самая истинная причина, по которой он совершал все эти кровавые убийства.
Услада для глаз.
В следующую секунду Эрсталь сбросил его с себя. Этот адвокат совсем не соответствовал стереотипам о своей профессии. Его движения были пугающе быстрыми, возможно, благодаря смеси ярости и адреналина в его крови.
Альбариньо, пошатываясь, поднялся на ноги. Помимо разбитой губы и ссадины на скуле, у него шла кровь из носа, окрашивая переднюю часть рубашки в красный. Эрсталь тут же бросился на него, но Альбариньо не успел принять защитную стойку — а, может, и не планировал — и в следующую секунду с силой оказался прижат к стене. Что-то с грохотом упало с полки рядом.
В этом была прелесть жизни в глуши. Если бы это происходило в городе, соседи уже вызвали бы полицию.
Эрсталь схватил его за волосы и несколько раз с силой приложил головой о стену. Альбариньо не считал количество ударов, но звук был пугающим, хотя все происходило быстро. Впрочем, убийства обычно тоже происходят быстро. Кровь потекла по его волосам, пропитывая их и превращая в липкие пряди.
Альбариньо больше не мог удержаться, начав соскальзывать вниз по стене, и только крепкая хватка Эрсталя за воротник его рубашки удерживала его на месте. Альбариньо сжал его запястье, чувствуя, как теплая кровь стекает по его щеке. Он моргнул, смахнув кровь с ресниц, и слабо улыбнулся.
— Ты собираешься убить меня вот так? — спросил Альбариньо, и в его голосе прозвучало любопытство.
Эрсталь уставился на него, его глаза напоминали пульсирующее синее пламя. Этот взгляд был словно нож, пытающийся содрать плоть с костей, и Альбариньо подозревал, что в голове Эрсталя крутились те же мысли.
— Признайся, ты ведь убиваешь преступников не потому что считаешь себя судьей над Богом. Ты делаешь это, чтобы выплеснуть свою страсть и гнев, как человек, бегущий от преследующих его призраков, — невнятно бормотал Альбариньо. — Но ты должен признать, что я не такой, как они, ведь так?
— Ты не такой, отрицать это бессмысленно, — хрипло ответил Эрсталь. Альбариньо знал, что это не было комплиментом, ведь, как всегда говорила Ольга Молотова, психопат Садовник не относит себя и своих жертв к одному биологическому виду.
— Вскроешь меня так же, как их? Достанешь внутренности, дождешься, пока я истеку кровью, а потом повесишь на струнах? А сердце мое заберешь? Мне нравится такой метафорический намек, — Альбариньо сжал пальцы, обхватывая запястье Эрсталя и чувствуя, как бешено бьется пульс под кожей. — Или признаешь, что это будет лишь пустой тратой времени? Ведь кроме меня никто не способен разглядеть твою истинную суть, самую глубину этой бездны.
Пианист на мгновение заколебался, потому что, хотя Альбариньо и разозлил его, он понимал, что тоже наслаждался некоторыми моментами этой игры: особенно той, что касалась Боба Лэндона.
При таком раскладе нельзя опрокинуть шахматную доску только потому, что ты оказался в невыгодной позиции. Впрочем, в этой игре вообще не было никаких правил и запретов.
— Помнишь белое вино, о которым мы говорили, Эрсталь? — вдруг начал Альбариньо, уловив мгновенное замешательство в глазах мужчины. — Интересные, странные ягоды. Из-за малейших различий в процессе виноделия вкус может быть совершенно разным...
— Альбариньо, — предупредительно прошипел Эрсталь.
Садовник тихо засмеялся, и поскольку кровь все еще стекала по его губам, это прозвучало почти как удушливый кашель.
— Уверен, что не хочешь попробовать, Пианист?
Примечания автора:
1. Жирным шрифтом в тексте идет цитата из стихотворения Уильяма Батлера Йейтса «Леда и лебедь».
2. О вине, упомянутом в тексте:
Albariño (это испанское написание Альбариньо, на английском — Albarino) — это основной сорт белого винограда в регионе Риас Байшас на северо-западе Испании, в провинции Галисия. Вино из этого винограда считается одним из лучших белых вин Испании. Однако вино из этого сорта обладает высокой кислотностью, и, говорят, некоторым людям его вкус может не понравиться.
3. Винодельня Пасо Сан-Мауро находится в самой южной части региона Риас Байшас в Испании.
4. Вино, упомянутое в тексте, согласно испанской классификации, относится к категории Vin Joven — это «обычное вино/молодое вино», которое продается в течение одного-двух лет после производства. Вина этой категории обычно не выдерживаются в дубовых бочках, поэтому они менее насыщенные, но обладают ярким фруктовым вкусом.
Поскольку это вино лучше всего пить молодым — то есть чем раньше после покупки, тем лучше, — его чаще продают в самой Испании.
5. «Винный фестиваль в Испании в августе» — это Международный день Альбариньо (International Albarino Day), который обычно отмечается 1 августа.
От переводчика.
* Название этой арки является отсылкой к еще одному древнегреческому мифу.
Зевс, известный своими многочисленными любовными связями, воспылал страстью к Леде, царице Спарты и жене царя Тиндарея, и овладел ею, приняв облик лебедя.
В результате этой связи Леда родила яйцо, из которого вылупились двое детей: Елена (будущая Елена Троянская, из-за которой началась Троянская война) и Полидевк (Поллукс).
Существует несколько любительских переводов стихотворения Уильяма Батлера Йейтса «Леда и лебедь» на русский, и они довольно сильно различаются. Я взяла вариант в переводе С. Командровской.
Несколько визуализаций от известных художников и скульпторов:
Франсуа Буше, 1740
Войцех Коссак, 1924
Огюст Клезингер, 1864
А это вино из Альбариньо, которое пил Альбариньо :)
http://bllate.org/book/14913/1354045
