На террасе Пихань воцарилась гробовая тишина.
Сюнь Е не смел поднять глаз. Он вознес молитву Богу Демонов, надеясь, что пока гнев Чэнь-сяньцзюня не утихнет, он сможет благополучно стоять тут столбом, не попав под горячую руку.
Пока он про себя судорожно бормотал демонические молитвы, Фу Юй бесшумно ступила на снег и безошибочно приземлилась рядом с Сюнь Е, небрежно махнув рукой.
— На, твое письмо. По пути захватила. Благодарностей не надо.
Сюнь Е нахмурился. Откуда у него письмо?
— И что это ты такая добрая? — проворчал он, распечатывая конверт. — Раньше стоило попросить тебя о помощи, так словно полжизни с тебя сдирали. А сегодня…
Голос эр-Сюнь оборвался.
В главном зале повсюду валялись осколки льда, холод сгущался в туман, стелящийся тонкими струйками.
Чэнь Шэ поднял нефритовую доску для вейци, подушечкой пальца осторожно ее поглаживая. Доска размером с ладонь в мгновение ока превратилась в доску обычного размера.
Для Чэнь-сяньцзюня Сыфан У Лу была непрактична, но определенно выглядела она роскошнее, чем его собственная потрепанная доска, будто обглоданная псом. Эта доска была вырезана из цельного куска нефрита, девятнадцать линий по горизонтали и вертикали были проведены каждая одним уверенным движением, духовная сила в ней была густой. Поистине редчайшее сокровище, какого не сыскать во всем свете.
В углу доски кто-то вырезал один маленький иероглиф. «Глаза» Чэнь Шэ не могли разглядеть его четко, лишь проведя подушечкой пальца дважды, он опознал иероглиф «Чэнь».
Черта к черте, аккуратно и старательно.
Палец Чэнь Шэ дрогнул.
— Тук-тук.
Сюнь Е снаружи тихо постучал в дверь:
— Чэнь-сяньцзюнь, Бафанван[1] передал сообщение из Союза Бессмертных. Касается шао-цзюня.
— Войди.
Сюнь Е, собравшись с духом, толкнул дверь, с выражением лица обреченного, идущего на смерть, и совершил почтительный поклон.
Бафанван был тайным подразделением владений Куньфу, внедренным в Союз Бессмертных. Сюнь Е в свое время, чтобы сэкономить силы, поручил людям из Бафанван выяснить прошлое У Линчаня в Союзе.
Перед Чэнь Шэ лежала нефритовая доска, его голос был тихим и размеренным:
— Ну, что?
Сюнь Е доложил:
— Шао-цзюнь в Союзе Бессмертных невероятно известен. В шесть лет глава секты пика Сяоляо принял его в личные ученики. Он был необычайно одарен, и к четырнадцати годам уже сформировал Золотое Ядро. Однако, по неизвестной причине, всего через год, в день своего рождения, он лишился всего своего мастерства, а его Золотое Ядро раскололось. Глава секты пика Сяоляо, кажется, питал к шао-цзюню какие-то скрытые намерения. Все эти годы шао-цзюнь творил бесчисленные беды, но даже когда он ранил шао-цзунчжу, Мэн Пина, его не изгнали из школы.
Брови Чэнь Шэ сдвинулись.
Расколотое Золотое Ядро?
Из дитя небесной удачи за одну ночь превратиться в обычного смертного, лишенного мастерства… С характером У Кунь-Куня, ничего не понимающего в людских отношениях и лишенного всякой хитрости, он, наверное, немало настрадался.
Палец Чэнь Шэ, гладивший доску, слегка надавил на нее. Он снова спросил:
— А раны на нем, когда он впервые вернулся в Куньфу, откуда взялись?
— У цзунчжу пика Сяоляо есть сын, посредственно одаренный. Все эти десять лет тот втихаря строил шао-цзюню козни, а цзунчжу наказывал его затворничеством для размышлений о своих ошибках.
Сюнь Е говорил все тише:
— Не так давно из-за разлома в землях Проклятых Могил открылось Тайное измерение. Мэн Пин, используя артефакт-сокровище ступени Превращения Духа, лук Тайпин, выстрелил в шао-цзюня и ранил его.
Артефакты ступени Превращения Духа невероятно редки. Попадание таким в тело должно было отнять у него полжизни. Неудивительно, что когда У Линчань только очнулся, Цзян Чжэнлю приволок ему целую бочку тысячелетнего нектара для использования.
Ледяной ветер проник сквозь оконную решетку, разметав снежно-белые занавеси по всему залу.
Чэнь Шэ коротко усмехнулся, но выражение его лица заставляло кровь стынуть в жилах.
Пик Сяоляо. Мэн Пин.
Сюнь Е решил, что раз уж суждено быть казненным, то лучше смело встретить удар, и, пользуясь моментом, добавил:
— Только что, когда Фу Юй возвращалась, она заметила, как шао-цзюнь выбегал из боковых покоев.
Чэнь Шэ вздрогнул:
— Куда?
— Вернулся во дворец Даньцзю.
За несколько дней дворец Даньцзю еще не успели отремонтировать, половина покоев обрушилась, а снаружи как раз разыгрался ураган, с воем загоняя внутрь метель. У Линчань перетаскал обратно все свои вещи из боковых покоев, но ледяной дождь был слишком силен. Чернильный человек, изображавший Чэнь Шэ, от попадания воды размяк, и его лицо исказилось, будто он собирался съесть ребенка.
Лицо У Линчаня было мокрым — то ли от дождя, то ли от слез. Он посмотрел на чернильного человека с перекошенными чертами, и обида и ярость снова нахлынули на него. Внезапно он швырнул в сторону толстую пачку бумаги, испещренную иероглифами «Чэнь».
— Я не «не люблю»! Я НЕНАВИЖУ! Как будет «ненавидеть» на языке Куньфу?!
У Линчаня охватила досада от того, что в ссоре он не сумел высказаться как следует. Вытирая слезы, он бросился на единственную уцелевшую кровать, уткнувшись лицом в подушку, и, гнусавя, стал упражняться:
— Я тебя «чэнь»! Я тебя «хэнь»…
…как будто это могло вернуть ему былую уверенность.
Сюаньсян сгустил тушь, принял форму и, свернув чернильного человека в образе Чэнь Шэ в каплю чернил, скрыл ее в своих волосах:
— В детстве я не видел, чтобы ты плакал, а вырос — и выросло что-то[2]… Вставай.
У Линчань, надувшись, сел. Кончик его носа и уголки глаз были красными, следы слез еще не высохли. Сюаньсян вытер ему слезы:
— О чем я тебя предупреждал? Держись подальше от Чэнь Шэ, а ты не слушал…
У Линчань покрасневшими глазами уставился на него:
— Сейчас мне нужно утешение вообще-то, нужно, чтобы кто-то вместе со мной поносил Чэнь Шэ! Мне не нужны нотации и не нужно твое запоздалое «я же говорил»!
— А кто виноват? — сказал Сюаньсян. — Послушал бы ты мои «нотации» раньше, и не было бы всей этой истории.
— Ну так я и тебя ненавижу!!
Вложить столько сил и души в подарок, а потом увидеть, как его отшвыривают, как ненужный хлам! Любой бы почувствовал обиду, не говоря уже о возведшем себя в центр вселенной дитя небесной удачи У Небесном Таланте.
У Линчань не мог проглотить эту обиду. Он вскочил, намереваясь снова нарисовать портрет Чэнь Шэ, чтобы выместить злость на чернильном человеке. Сюаньсян не знал, смеяться ему или плакать, и силой уложил его обратно на ложе.
— Ладно, не дергайся. Сейчас самое важное — успокоить дыхание и восстановить силы.
Недовольный, У Линчань уселся на ложе, скрестил ноги, сложил пальцы в мудру[3], готовясь погрузиться в медитацию. Сюаньсян сел рядом, охраняя его практику.
Спустя некоторое время У Линчань вдруг глухо произнес:
— Он мне больше не нравится.
Сюаньсян:
— Хм.
— Завтра, если я получу «Цзя» в зале Фэнъюй-Сяо, я ему не покажу.
Сюаньсян: «…………»
— Очень самоуверенно, — сказал Сюаньсян. — А если ты еще и в зал Фэнъюй-Сяо не пойдешь, не станешь ли ты еще самоуверенней?
— И правда, — воспрял духом У Линчань. — Я буду прогуливать! Больше не стану его слушаться!
Сюаньсян: «…»
— Медитируй уже.
— Ага!
Сюаньсян, закрыв глаза, начал поглощать ядро демонического зверя, добытое сегодня. Не прошло и четверти часа, как он вдруг почувствовал тяжесть на своей ноге. У Линчань, погрузившись в медитацию, направлял духовную силу по своим меридианам, но сегодня, после того как демоническая ци проникла в его тело и повредила даньтянь, он не успел завершить даже малый круговорот ци, как повалился набок и заснул без задних ног.
Сюаньсян, глядя на бледное лицо У Линчаня, тихо вздохнул. Он уложил его на подушку и уже собирался помочь ему исцелить раны, как вдруг из-за ливня вдали донесся звук медленных, размеренных шагов.
Брови Сюаньсяна слегка сдвинулись.
У Линчань пребывал в забытьи. Тупая боль в меридианах и даньтяне поднималась волнами, словно его резали по кусочкам, не давая покоя даже во сне.
— Кунь-Кунь…
Во сне кто-то звал его. В смятении он открыл глаза. Слои красных кленовых листьев простирались у него под ногами, а паутина, растянутая по всему небу, под порывами свирепого ветра издавала глухие звенящие звуки.
У Кунь-Кунь почувствовал беспричинный страх, двумя лапками вытер слезы на лице и, всхлипывая, проговорил:
— А-сюн, А-сюн, давай уйдем, уйдем отсюда вместе, хорошо?
Во сне лицо Чэнь Шэ было неразличимо, видно было лишь, как на нем лежат красные кленовые листья и несколько сверкающих нитей паутины. Он, стоя на коленях, тяжело и прерывисто дышал.
Услышав эти слова, он с раздражением бросил:
— Отстань!
У Кунь-Кунь не понимал, что это значит, и все равно хотел взять его за руку.
— Я сказал, отстань!! — вдруг Чэнь Шэ резким движением отшвырнул его, и на его плечо снова упало несколько кленовых листьев.
У Кунь-Кунь, не ожидавший этого, отступил на несколько шагов и плюхнулся на землю. Висевшие у него на шее колокольчики легко качнулись, издав чистый звон. На его лице застыло недоумение оттого, что его оттолкнули:
— А-сюн?
В тот миг, когда Чэнь Шэ увидел, как он упал, его глаза дрогнули, но он заставил себя закрыть их и не смотреть, изо всех сил подавляя дрожь в дыхании.
— И ты, и твой отец одинаково вызываете у меня отвращение. Немедленно убирайся отсюда!
У Кунь-Кунь залепетал:
— Но тут собаки кусаются, и я… я боюсь. Я буду с А-сюном…
— Не помру, — равнодушно сказал Чэнь Шэ. — Ты всего лишь обуза. Быстро, катись отсюда, чем дальше, тем лучше.
У Кунь-Кунь широко раскрыл глаза и, остолбенев, уставился на него. Слезы хлынули потоком.
«Я не обуза!»
У Линчань всегда ненавидел эти слова. Он изо всех сил пытался вырваться из сна, пробудиться, и по всему телу разлилась ноющая боль, заставив его застонать. В полубессознательном состоянии ему почудилось, будто кто-то сидит на краю ложа.
Это был не чернильный аромат Сюаньсян, а другой, незнакомый, но в то же время знакомый запах — вьюги, смешанной с ароматом бамбуковых листьев, едва уловимо долетавший до него.
Лицо У Линчаня было в слезах, но глаза не открывались. Тот аромат приблизился к точке между его бровей, и вдруг необъятная духовная сила, подобно потопу, обрушилась на его лин тай, а затем в мгновение ока несколько раз обошла круг по всем его четырем конечностям и сотням костей.
Скрытые повреждения, нанесенные демонической ци его меридианам, бесшумно исчезли. Тупая боль, терзавшая его, была отделена и унесена прочь.
У Линчань, пребывая в полудреме, съежился на ложе. Чья-то рука протянулась и стерла его слезы.
…После этой ночи этот сон ему больше не снился.
***
Во владениях Куньфу день и ночь были перевернуты по сравнению с миром людей.
Было еще светло, когда ученики пика Сяоляо, отправленные на испытания в Тайное измерение, наконец, спустя полмесяца, вернулись в секту. Костяной зверь расправил крылья и, скользя по воздуху, с сухим треском приземлился у горных ворот.
Мэн Пин с каменным лицом спустился с костяного зверя, оседлав ветер, и холодным взглядом окинул учеников позади себя.
— Помните, что можно говорить, а что нет.
Все замерли в страхе, и лишь юноша со шрамом на лице с ненавистью уставился на него.
Мэн Пин усмехнулся и вдруг испустил сгусток духовной силы. Невидимая рука сомкнулась в воздухе, схватив юношу за горло и подняв его в воздух. Остальные ученики вздрогнули от неожиданности и бросились останавливать его.
— Шао-цзунчжу, успокойте гнев!
— Цзинхуэй!
Мэн Пин отшвырнул тех, кто пытался его удержать, и, сжимая горло Лю Цзинхуэя, притянул его к себе. Холодным тоном он произнес:
— У Линчань был захвачен демоническим зверем, лишился рассудка и превратился в неразумного зверя, поэтому не смог выбраться из Тайного измерения. Я поступил по высшей справедливости, уничтожив родного[4]. Запомнили?
Лю Цзинхуэй, с трудом дыша, усмехнулся:
— Шао… цзун… чжу, сколько ни завидуй, все равно не догонишь…
В глазах Мэн Пина мелькнула жестокость, и он резко сжал руку.
Бам!
В тот миг, когда он был готов сломать Лю Цзинхуэю шею, с пика Сяоляо прилетел сгусток духовной силы и ударил его по запястью. Лю Цзинхуэй свалился с высоты, споткнулся и упал на колени, судорожно кашляя. Лицо его было залито выступившими от удушья слезами, но он по-прежнему яростно смотрел на Мэн Пина.
С пика Сяоляо донесся голос:
— Что происходит? Где Линчань?
Лю Цзинхуэй немедленно опустился на колени, его голос был хриплым:
— Цзунчжу, Линчаня Мэн Пин…
Не успев договорить, он вдруг ощутил на себе гнетущее давление и мгновенно онемел.
Глава секты произнес:
— Пин-эр[5]?
Мэн Пин с усмешкой взглянул на Лю Цзинхуэя и сказал:
— Тайное измерение обрушилось, демонические звери, сдерживаемые Защитной Печатью, вырвались наружу всем скопом. Линчань был захвачен демоническим зверем, и нам ничего не оставалось, как оставить его в Тайном измерении.
Глава секты помолчал мгновение и спросил остальных:
— Так ли это?
Кроме Лю Цзинхуэя, остальные ученики переглянулись и лишь спустя некоторое время кивнули:
— Все было именно так, как сказал шао-цзунчжу.
Глава секты не стал расспрашивать дальше, лишь сказал:
— Пин-эр, зайди ко мне.
— Слушаюсь.
Лю Цзинхуэй, униженный, стоял на коленях. На его шее уже проступили уродливые следы от пальцев рук, и он неотрывно, с ненавистью смотрел на Мэн Пина. Мэн Пин подошел к нему и, смотря свысока, насмешливо произнес:
— Если хочешь попасть на праздник Пэнлай, прикуси язык. Иначе я не погнушаюсь отправить тебя вслед за этим болваном.
Сказав так, он поправил одежду и, оседлав ветер, направился к пещере-обители главы секты.
Лю Цзинхуэй одиноко стоял на коленях, долго не двигаясь с места. Остальные ученики, чувствуя вину и стыд, и глядя на его упрямый вид, были полны тревоги. Раз Лю Цзинхуэй навлек на себя гнев шао-цзунчжу, впредь ему, видимо, не жить.
Мэн Пин мгновенно достиг пещеры-обители главы секты. Не успел он как следует встать на земле, как ощутил, что на него с гулом понеслась тяжелая ладонь.
«Хлоп!» Мэн Пин получил увесистую пощечину, и в уголке его губ выступила кровь.
На высоком помосте восседал одетый в даосские одежды глава секты пика Сяоляо, Мэн-чжэньжэнь[6]. Его взгляд был холодным и суровым, когда он потребовал:
— Ты понимаешь, что натворил?
Мэн Пин, не придавая этому значения, вытер кровь с губы и с усмешкой ответил:
— Отец, я, пройдя через девять смертей, вернулся, а вы ни о моих ранах не спросили, ни о Защитной Печати не побеспокоились. Вместо этого бьете меня из-за какого-то болвана. Порой я и вправду начинаю сомневаться, не У Линчань ли ваш родной сын.
Мэн-чжэньжэнь сохранял бесстрастное выражение:
— Как твои раны?
Мэн Пин осклабился и швырнул на пол нефритовую табличку сознания У Линчаня, уже утратившую блеск:
— Я не ранен. Зато ваш самый любимый «родной сын» погребен в чреве зверя, и от него не осталось ни косточки.
Мэн-чжэньжэнь: «……»
Мэн-чжэньжэнь потер пальцами переносицу:
— Я с детства внушал тебе: даже если у У Линчаня самая лучшая удача и самый высокий талант, в будущем он все равно будет лишь служить тебе. Сирота без отца и матери не способен устроить большой переполох. К чему тебе, унижая свое достоинство, с ним враждовать?
Мэн Пин усмехнулся:
— С тех пор как он вошел в секту, отец день и ночь хвалил его за высокий талант и быстрый прогресс в мастерстве. Даже когда его Золотое Ядро раскололось, ты все равно благоволил к нему. Вы знаете, что говорят снаружи? А теперь еще и упрекаете меня за вражду с ним?
— Талант изначально различен у разных людей. Даже лишившись мастерства, он все еще имеет большую ценность… Ключ в нем…
— Довольно! — Мэн Пин резко повернулся, произнеся холодным, резким тоном. — Я не хочу знать, в чем его «большая ценность». Теперь он мертв, отец, лучше поторопится искать другие ключи.
Сказав это, он не стал задерживаться и, взмахнув рукавом, удалился.
В зале воцарилась тишина. Мэн-чжэньжэнь с бесстрастным лицом вдруг произнес:
— Ключ нельзя терять. Иди и разыщи У Линчаня. Любой ценой.
Каменный лев, восседавший неподалеку, слегка встряхнулся, с него посыпались каменные крошки, и он превратился в рослого мужчину.
— Слушаюсь.
***
Мэн Пин с мрачным лицом вышел из пещеры-обители. Не успел он сделать и нескольких шагов, как к нему подбежал сопровождавший его даосский отрок.
— Шао-цзунчжу, беда!
— Что случилось?
— Лампа жизни, — поспешно сказал отрок. — Лампа жизни У Линчаня все еще горит. Он еще не умер!
Лицо Мэн Пина вдруг изменилось.
Лампа жизни ученика пика Сяоляо использовала не сознание или кровь из сердца, а кровь души, связанную с душой напрямую.
Находящееся на грани обрушения Тайное измерение, бесчисленные демонические звери, лишенные рассудка… Как он мог выжить в такой опасной ситуации? Удача У Линчаня была настолько хороша, что вызывала зависть.
На лице Мэн Пина появилась тень ненависти, и он холодно сказал:
— Теперь понятно, почему мой отец так легко закрыл на это глаза… Пошли людей взять кровь из его лампы жизни, заново сделать нефритовую табличку и найти У Линчаня. Мертвого или живого — неважно.
Отрок остолбенел, и на его лице явственно читалось: «Что за такая огромная вражда?» Но Мэн Пин был полон ненависти, и даже в глубине его зрачков, казалось, разливался зловещий красный оттенок.
… Неужели У Линчань довел его до появления демона сердца[7]?
Отрок не посмел лишний раз раскрыть рот:
— Да-да.
***
Рассвет уже был близок.
Бафанван за ночь доставили полный отчет о всех злоключениях У Линчаня в Союзе Бессмертных за эти годы. Чэнь Шэ, сидя в одиночестве на нефритовом возвышении, листал страницу за страницей, в то время как на террасе Пихань бушевала вьюга.
Сюнь Е на цыпочках вошел, и, склонив голову, доложил:
— Докладываю Чэнь-сяньцзюню: мастера для ремонта прибудут через полчаса и как можно скорее восстановят дворец Даньцзю в прежнем виде.
Чэнь Шэ кивнул:
— М-м.
Сюнь Е чутко уловил, что настроение Чэнь-сяньцзюня запредельно скверное, и затаил дыхание, не издавая ни звука. Чэнь Шэ предал огню все прошлое У Линчаня и тихо приказал:
— Сходи, посмотри, не проснулся ли он.
— Чтобы отправить шао-цзюня в зал Фэнъюй-Сяо?
— Нет, — Чэнь Шэ поглаживал лежащую перед ним нефритовую доску для вейци. — В Сычжо сюэгун многие питают к нему вражду. Туда ему лучше не ходить. Пусть придет на террасу Пихань. Впредь я буду учить его сам.
— Слушаюсь.
Сюнь Е неслышно втянул холодный воздух. Сохраняя на лице почтительность, он принял приказ и удалился.
Чэнь Шэ машинально провел подушечкой пальца по иероглифу «Чэнь» и уже собирался велеть приготовить новые четыре сокровища кабинета ученого, как Сюнь Е снова поспешно вернулся.
— Что? Еще не проснулся?
— Нет, — Сюнь Е, собравшись с духом, сказал. — Когда я пришел, шао-цзюнь только что встал. Увидев меня, он тут же набросился на меня с руганью и… сказал, что ненавидит меня.
Чэнь Шэ: «…………»
Живое существо не может долго оставаться в пространстве Сюаньсян, поэтому полудемона уже выпустили, и на рассвете он научил У Линчаня, как будет «ненавидеть» на языке Куньфу.
У Линчань, сильно обиженный вчера, да еще и увидевший во сне, как в детстве Чэнь Шэ обозвал его «обузой», ощутил, как старые и новые обиды нахлынули на него разом, отчего у него в голове загудело от ярости. Сюнь Е, по несчастливой случайности, как раз подвернулся под руку и словил на свою голову всю эту ненависть.
Сюнь Е, оглушенный руганью, увидел, как У Линчань, фыркая от злости, побежал наружу, поспешил за ним и лаконично изложил:
— Чэнь-сяньцзюнь говорит, шао-цзюню не нужно ходить в Сычжо сюэгун. Он будет учить вас лично.
У Линчань:
— Ой-ой, надо же! Чэнь-сяньцзюнь даже готов лично меня учить! Может, мне стоит встать на колени и благодарить за такую милость?!
Сюнь Е: «…………»
Выплеснув свою ярость, У Линчань снова нахмурился:
— Чэнь-сяньцзюнь не знает языка Союза Бессмертных, чему он может меня научить? Ягненок все умеет, он меня научит, и обузой не станет обзывать!
Полудемон скромно кивнул, выражая всем своим видом, что У шао-цзюнь — первый под небесами, центр мира, благороднейший из демонов.
Сюнь Е еще не успел заговорить, как У Линчань добавил:
— Ты как раз вовремя пришел. Передай Чэнь-сяньцзюню от меня: вчерашнее «я тебя ненавижу» беру обратно. Заменяю на «я тебя чэнь»[8].
Сюнь Е: «…………»
Ненавижу-ненавижу-ненавижу, буду ненавидеть даже тех, кто рядом с Чэнь Шэ!
У Линчань, обрушивая атаки своих «ненавижу-ненавижу», ушел, уведя с собой своего нового учителя.
***
На террасе Пихань.
Чэнь Шэ: «…………»
Сюнь Е никогда не выполнял настолько скользкое поручение. Пытаясь прикрыть свою некомпетентность, он осторожно сказал:
— Шао-цзюнь твердо намерен уйти, ваш подчиненный не посмел силой его удерживать.
Ресницы Чэнь Шэ дрогнули, когда он услышал слово «обуза». Он словно с беспомощностью вздохнул и медленно поднялся.
— Куда он пошел?
— Судя по направлению, кажется, к задним горам Сычжо сюэгун.
Нравится глава? Ставь ♥️
[1] Бафанван (八方望) — название разведки или тайной службы владений Куньфу, размещенной в Союзе Бессмертных. Дословно может означать «Взгляд на Восемь Направлений».
[2] Выросло что-то — идиоматическая фраза, означающая «вот это да, вырос же ты!» (часто с иронией).
[3] Мудра (印, yìn) — в контексте даосской/буддийской практики и культуры сянься это особое, символическое положение пальцев и кистей рук, используемое для концентрации, управления энергией (ци), совершения ритуалов или выполнения определенных техник.
[4] Уничтожив родного (大义灭亲) — крылатое выражение, означающее «во имя высшей справедливости поступиться родственными чувствами/уничтожить близкого». Мэн Пин использует его цинично, чтобы оправдать свой поступок.
[5] Пин-эр (凭儿) — уменьшительно-ласкательное обращение отца к сыну Мэн Пину. «Эр» здесь — суффикс, выражающий близость, а не числительное.
[6] Мэн-чжэньжэнь (孟真人) — «Мэн, Истинный Человек». «Чжэньжэнь» (真人) — почетный титул в даосизме, означающий «Истинный, Просветленный Человек», достигший высокого уровня мастерства и понимания Дао. Часто используется как уважительное обращение к могущественным культиваторам или главам сект.
[7] Демон сердца (心魔) — внутренний демон, препятствие в практике, рожденное из негативных эмоций, страхов, сомнений или кармы культиватора. Может привести к потере контроля, одержимости или падению.
[8] Я тебя чэнь — У Линчань, плохо зная язык Куньфу, пытается сказать «ненавижу» (恨, hèn), но, вероятно, коверкает произношение или использует похожее по звучанию слово. Возможно, это игра слов с фамилией Чэнь (尘).
http://bllate.org/book/14899/1324229
