Свежий лед, только что принесенный из ледника — бинцзяо, обжигал лицо колючей стужей.
Управляющий, стоявший рядом, невольно поежился от одного вида этой процедуры и, нахмурившись, не выдержал:
— Второй господин, может быть... стоит позвать императорского лекаря?
Чу Юй плотнее прижал ледяной ком к щеке и лишь спустя долгое время глухо отозвался:
— Чтобы все вокруг вдоволь посмеялись над позором дома Маркиза?
Управляющий, осознав свою оплошность, поспешил повиниться. Чу Юй лишь махнул рукой — он не принял это близко к сердцу.
Кончики его пальцев онемели от холода. Талая вода стекала сквозь щели между пальцами, огибала запястье и уходила в рукав — это ощущение было скользким и неприятным. Однако Чу Юй замер неподвижно, будто перестав чувствовать собственное тело.
Видя это, управляющий несколько раз порывался что-то сказать и наконец невнятно пробормотал:
— Второй господин... есть слова, которые я не знаю, подобает ли произносить...
Чу Юй словно очнулся и бросил на старика бесстрастный взгляд. Перед ним был один из немногих верных людей, помнивших еще старого Маркиза — человек редкой проницательности.
— Раз уж спросили — говорите, — обронил Чу Юй, опустив веки.
Старик помедлил, тщательно подбирая выражения:
— Второй господин, хоть я и не потомственный слуга этого дома, но я видел, как рос наш Маркиз. Он не всегда был таким. С детства он был ребенком чутким и преданным. Но когда ушел старый Маркиз, а затем Мэн... кхм... В общем, Маркиз так и не смог переступить через ту душевную преграду. Потому он и стал таким, как сегодня.
Чу Юй спокойно прервал его:
— Вы хотите сказать, что это по моей вине он превратился в то, что представляет собой сейчас?
Управляющий замахал руками:
— Вовсе нет! Кто, если не я, знает, сколько сил вы положили на алтарь этого дома? Если бы не ваша забота все эти годы, боюсь, от поместья Маркиза не осталось бы и следа... Второй господин, люди говорят: «У супругов вражда не длится дольше ночи». Между вами и Маркизом просто слишком много недомолвок. Позвольте мне дерзость посоветовать: быть может, вам стоит немного... поступиться гордостью? Открыть окно и поговорить начистоту, все объяснить...
— С чего бы это мне «поступаться гордостью»? — Чу Юй вскинулся, точно кот, которому наступили на хвост. В его глазах вспыхнули настороженность и ледяное отчуждение. — Желающих пресмыкаться перед Цинь Чжэном и без меня предостаточно. Разве в переулке Иньгоу не полно тех, кто привык жить с опущенной головой? Неужели ему мало того беспутства, в котором он погряз?
Поняв, что его слова истолковали неверно, управляющий поспешил добавить:
— Второй господин, наш Маркиз из тех, кто понимает мягкость, но ломается от грубости(1)...
Чу Юй резко встал. Его стройная, подобная молодому бамбуку фигура слегка качнулась, и он оперся рукой о стол. Голова его была низко опущена, а длинные ресницы скрывали прекрасные глаза, не давая разглядеть бушующие в них чувства.
Спустя долгий миг он прошептал:
— Хех... Мэн Ханьи был воплощением кротости и послушания. Жаль только, что у Маркиза не хватило способностей на нем жениться.
Услышав имя «Мэн Ханьи», управляющий благоразумно замолчал.
Есть слова, которые можно произносить, и те, что должны остаться невысказанными. Есть люди, которых можно поминать, и те, чьи имена — табу.
Мэн Ханьи был тем самым запретным именем в этом доме. Управляющий вздохнул про себя. Если вдуматься, Мэн Ханьи был несчастным ребенком. Он происходил из образованной семьи, но когда род пришел в упадок, судьба бросила его в руки торговцев людьми, и он оказался в столице.
В ту пору Цинь Чжэн был еще юн. Сын потомственного полководца, он грезил о подвигах и рыцарстве — «ся и»(2). Случай свел его с Мэн Ханьи, которого едва не продали в «зеленый терем». Красивый и утонченный юноша стал соучеником молодого господина Циня. Детская дружба — «зеленая слива и бамбуковая лошадка»(3) — со временем расцвела пышным цветом первой любви. Они обещали друг другу прожить вместе жизнь.
Но Мэн Ханьи не было дано вкусить счастья. Когда старый Маркиз лежал на смертном одре, в двери поместья постучал Второй молодой господин знаменитого дома Чу.
Никто не знал, о чем говорили в ту ночь умирающий генерал и Чу Юй. Но на следующее утро старый Маркиз созвал весь дом.
Это стало началом кошмара для Цинь Чжэна.
До сих пор управляющий помнил ту сцену во всех деталях. Изнуренный болезнью старый Маркиз, утративший былое величие героя полей сражений, открыл глаза. Его кожа напоминала сухую древесную кору, а голос звучал хрипло, но непреклонно:
— После моей смерти Чжэн-эр возьмет в жены Чу Юя. Хозяйкой в моем доме — чжуму — будет только он.
Цинь Чжэн замер в неописуемом шоке. Мэн Ханьи захлебнулся слезами. И только Чу Юй был неподвижен, словно зеркальная гладь пруда, не знающая ряби.
Цинь Чжэн ошеломленно смотрел на отца, не понимая, что тот говорит. Он знал лишь одно: человек перед ним собирается разрушить все клятвы, данные им Ханьи.
Старый Маркиз зашелся в тяжелом приступе кашля.
— Отец... отец, что ты говоришь... отец, не уходи, — Цинь Чжэн плакал навзрыд. Отец был его кумиром, великим генералом, небесным сводом над этим домом.
Рассудок старика начал мутиться. Он бормотал, теряя нить реальности:
— Чжэн-эр, мой Чжэн-эр... не бойся, иди вперед. Береги мать, ей было нелегко... в молодости она натерпелась лишений вместе со мной... тяжелые были времена...
— Отец, я... — Цинь Чжэн задыхался от рыданий.
Старик медленно положил ладонь на макушку сына:
— И сестра... она еще мала, неразумна, наставь её... Чжэн-эр, когда же ты женишься? Я так и не увидел рядом с тобой человека по сердцу, чтобы вы зажили в мире... не увидел внуков...
В этот миг теплая ладонь накрыла руку Цинь Чжэна и вложила его дрожащие пальцы в ладонь умирающего.
Цинь Чжэн запомнил это прикосновение — рука была теплой. Он повернул голову и сквозь пелену слез увидел нежный профиль юного Чу Юя. Тот опустился на колени перед старым генералом и произнес мягким, обволакивающим голосом:
— Отец, разве я не здесь?
Старый Маркиз, уже переступив порог вечности, путался в сознании:
— Что за прекрасный юноша... из чьего ты рода?..
Чу Юй крепко сжал руки старика и Цинь Чжэна:
— Отец, я — ваша невестка.
Лицо генерала озарилось умиротворением:
— Хорошо... это хорошо...
Чу Юй смотрел в глаза умирающего со всей серьезностью:
— Отец, будьте спокойны. Я присмотрю за домом. Позабочусь о матери и сестре. Позабочусь о муже... — его голос стал совсем тихим. — Даже если ценой за это станет моя собственная жизнь.
Старый Маркиз затих, не отрывая взгляда от сына. Цинь Чжэн лишь качал головой, орошая слезами ворот своей одежды. Генерал испустил дух, так и не закрыв глаз.
Трижды пытались присутствующие сомкнуть ему веки, но тщетно. Он не получил ответа от сына и «умер, не закрыв глаз»(4).
В порыве отчаяния Цинь Чжэн рухнул на колени перед телом:
— Отец! Я исполню вашу волю! Я женюсь на Чу Юе!
Лишь после этих слов старый Маркиз закрыл глаза и обрел покой. Дверь с грохотом распахнулась — Мэн Ханьи бросился прочь. С этой секунды они вступили на путь, с которого нет возврата.
Траур длился семь дней. На восьмой день Чу Юй вошел в дом Цинь как законный супруг.
Шел трехлетний траур, во время которого запрещены любые празднества — нарушение этого правила считалось верхом сыновней непочтительности — бу сяо. Но даже зная об этом, Чу Юй предпочел принять на себя проклятия и позор десяти тысяч человек, лишь бы войти в этот дом немедленно.
В день свадьбы шел мелкий дождь. Не было ни торжественной процессии, ни радостной музыки.
Одетый в белые траурные одежды — гаосу(5), он прошел весь путь от поместья своего отца, Цзин-гогуна, до ворот Северного Маркиза. Позади него несли шестьдесят восемь сундуков приданого, и каждый был украшен белыми шелковыми цветами.
Когда управляющий вышел встречать его, ему показалось, что мир утратил все краски. Белыми были его одежды. Черными были его волосы. Он был похож на хлопья снега, летящие в сумерках под дождем.
Первым делом Чу Юй вошел в траурный зал. Не удостоив и взглядом Цинь Чжэна и прильнувшего к нему Мэн Ханьи, он совершил три земных поклона перед гробом.
Затем он велел поставить плетеное кресло прямо у главных ворот поместья. Он сел там и, надменно вскинув подбородок, холодно обратился к толпе пришедших «помянуть», среди которых было немало тех, кто замышлял недоброе:
— Отныне я вошел в этот дом и стал его хозяином. Кем бы ни были враги моего свекра при его жизни, мертвые достойны покоя. Если кто-то посмеет устроить беспорядки в поместье Северного Маркиза — сначала взвесьте, по силам ли вам тягаться с гневом дома Цзин-гогуна(6)!
Затем началась похоронная процессия. Чу Юй в своем белом свадебном платье шел впереди всех. Вдоль всего пути триста восемьдесят девять семей, сто двадцать великих домов, семьдесят резиденций чиновников, двадцать высших сановников, десять домов герцогов и маркизов и три древнейших рода... Все они выставили алтари с благовониями и вышли проводить героя в последний путь.
В тот год Чу Юю было шестнадцать. На неокрепшие плечи юноши лег груз всего дома Северного Маркиза.
---
Примечания:
(1) «...кто понимает мягкость, но ломается от грубости...» (吃软不吃硬 /Chī ruǎn bù chī yìng) - китайская идиома — «податлив на мягкость, но противится силе». Описывает упрямых людей, которых можно переубедить лаской, но невозможно заставить силой. В этом трагедия Чу Юя: он умеет только «силой», защищая мужа как щит.
(2) «...он грезил о подвигах и рыцарстве — ся и» (侠义) - это переводится как «рыцарская доблесть» или «дух самоотверженного бескорыстия». Для молодого Цинь Чжэна, выросшего в семье прославленного генерала, этот кодекс был религией. Он видел себя героем из баллад, который: защищает слабых, держит слово, презирает коварство и политические интриги. Трагедия в том, что Чу Юй — антипод «ся и» в глазах Цинь Чжэна. Цинь Чжэн считает, что Чу Юй использовал политическое влияние (靖国公 — Цзин-гогун), чтобы заставить умирающего отца изменить волю, разрушил «справедливый» союз по любви, действует скрытно, через интриги, что в кодексе ся и считается бесчестным. Однако ирония (и скрытый символизм автора) заключается в том, что именно Чу Юй совершает истинный акт «ся»: он берет на себя весь позор, гнев и ненависть, чтобы спасти дом Маркиза от полного уничтожения. Он жертвует собой (своим именем и счастьем), что и является высшим проявлением «И» (Долга).
(3)Зеленая слива и бамбуковая лошадка (青梅竹马 /Qīngméizhúmǎ) - классическое выражение для обозначения любви с самого детства, платонической и чистой.
(4)Умереть, не закрыв глаз (死不瞑目 /Sǐ bù míng mù) -страшный образ в китайской культуре. Это значит, что человек ушел из мира с великой тревогой или неудовлетворенной волей. Его дух не упокоится, пока воля не будет исполнена.
(5)Символизм белого цвета: белый в Китае — цвет траура. Свадьба в белом («белое свадебное платье») — это оксюморон.
(6)Дом Цзин-гогуна (靖国公府 /Jìng Guó Gōng Fǔ) - семья Чу Юя обладает высшим титулом (Герцог — гогун), который стоит выше Маркиза (хоу). Чу Юй совершил социальный прыжок «вниз», чтобы спасти Цинь Чжэна.
http://bllate.org/book/14870/1416093
