Великая династия Ци ожидала радостного события.
В столице, в особняке маркиза Инь Наня, царила суета. Хозяин дома только что вернулся из дворца, и едва переступил порог, как его окружили госпожа Ло и старший сын, Шэнь Минхун. С усердием, достойным актёров на сцене, они поднесли чай, принялись растирать плечи и ноги, стараясь угодить каждому движению главы семьи.
Маркиз откинулся в кресле, наслаждаясь заботой, и, уловив в их глазах нетерпение, наконец улыбнулся:
— Всё решено.
Он выдержал паузу и произнёс:
— Его Величество весьма доволен. Через три дня в наш дом прибудет императорский указ о заключении брака между принцем Цинем и нашим Цзыцинем.
Слова эти вспыхнули, словно искра в сухой траве. Госпожа Ло не скрыла сияющей радости и, сложив руки, благодарно поклонилась:
— Милорд, благодарю вас!
Шэнь Минхун, горячо подхватив:
— Благодарю, отец!
Маркиз удовлетворённо прикрыл глаза, позволив себе растянуться в кресле после массажа.
— Когда Цзыцинь станет наложником принца, — лениво молвил он, — ему уже будет неуместно носить титул наследника. В тот час я обращусь к императору, и новым наследником станет Минхун.
Их счастье было почти осязаемым. Хотя в Великой Ци брак не был ограничен гендерными рамками, в глазах знатных семей стать наложником считалось понижением статуса благородного сына и отклонением от общепринятых норм. Лишь немногие фамилии могли воспринять это без осуждения.
На деле же императорский указ был нужен маркизу лишь как предлог: он давно стремился сместить Цзыциня и возвести на место наследника собственного любимца. Неудивительно, что мадам Ло и её сын светились от радости.
Настоящим наследником оставался Шэнь Цзыцинь — сын покойной госпожи округа Пинъян, первой жены маркиза. Когда та была жива, мадам Ло считалась лишь наложницей, и её ребёнок, хоть и старший по рождению, не имел права наследовать титул. Но смерть госпожи округа всё изменила – Ло поднялась в ранг хозяйки дома, а её сын оказался в шаге от заветного положения. Для них наступала золотая пора.
И всё же, сохраняя видимость заботы, мадам Ло осторожно заметила:
— Говорят, принц Цинь жесток и кровожаден. А Цзыцинь с детства слаб здоровьем… боюсь, выдержит ли он подобный союз.
Маркиз, не выдавая ни капли тревоги, лишь усмехнулся:
— Разве он не окреп в последнее время? К тому же о столь важной вести он должен услышать первым.
Он слегка наклонил голову:
— Позовите наследника в парадный зал. Пусть разделит с нами ужин и услышит добрую новость.
Шэнь Минхун, не скрывая нетерпения, шагнул вперёд:
— Отец, позвольте мне самому сообщить брату!
Маркиз одобрительно кивнул, улыбнувшись:
— Хорошо. Иди.
И Минхун, полный радости и тщеславных надежд, поспешил исполнять поручение.
***
Весна только вступала в свои права, и в поместье маркиза царила прекрасная атмосфера.
Всё вокруг дышало жизнью: густые деревья в главном дворе, благоухающие цветы в покоях госпожи Ло, резвые упитанные рыбки, скользящие в прозрачной воде пруда во дворе у Шэнь Минхуна. Казалось, сама природа радовалась, лаская дом светом и красками.
Но стоило было ступить во владения наследника – пейзаж резко менялся.
Здесь не чувствовалось весны. Во дворе буйно разрослись сорняки, несколько полевых цветов безжизненно поникли, а единственное дерево, что некогда было украшением, теперь болело – оно желтело и увядало каждый день, словно иссушенное самой судьбой. В этом уголке особняка не было места для яркости и радости.
Под больным деревом, прислонившись, стоял юноша. Каждое его покашливание отдавалось в дрожащем стволе, и с ветвей сыпались увядшие листья. Он кашлял до тех пор, пока глаза не налились слезами, пока дыхание не сбилось и не стало рваным.
Наконец он поднял голову. Его лицо было слишком прекрасным, чтобы принадлежать человеку, а не небесному созданию. Бледная кожа, алый румянец от удушливого кашля, тонкие черты — всё это рождало в сердце странное смешение удивления и жалости.
Увы, сам обладатель этого лица видел в нём не благословение, а проклятие. Он бы с лёгкостью обменял всю эту красоту на горсть здоровья, на силу, которая позволила бы жить без постоянной боли.
Это был Шэнь Цзыцинь — наследник, о котором в столице говорили с насмешкой. Хрупкий, болезненный, неспособный поднять ничего тяжелее книги, но ослепительно красивый.
Приступ кашля снова скрутил его. Он прижал ладонь к груди, а другая рука скользнула по шероховатой, потрескавшейся коре дерева. Человек и дерево — одинаково иссушенные и прекрасные в своей обречённой хрупкости — словно отражали друг друга.
Шэнь Цзыцинь тяжело выдохнул и мягко похлопал ладонью по шершавой коре:
— Что ж, мы с тобой в одной лодке.
Во всём особняке, полном цветов и весеннего благоухания, только они двое — человек и умирающее дерево — тонули в унынии. Дерево словно понимало его слова: от лёгкого прикосновения с ветвей опали ещё несколько жёлтых листьев. Наследник поспешно отдёрнул руку — в шутку подумав, что если прикоснётся ещё раз, то дерево окончательно облысеет, и тогда ему будет не на что смотреть.
В этот момент за спиной раздались лёгкие, но уверенные шаги. Цзыцинь обернулся — и увидел Шэнь Минхуна. Старший сын поместья, его сводный брат: один отец, но разные матери. Все в доме знали, что отношения между ними были натянутыми. Минхун обычно смотрел на него так, будто каждый раз замечал изъян, — но сегодня на его лице играла улыбка.
Глаза Цзыциня мгновенно потемнели, взгляд стал острым, как лезвие. В голове прозвучала насмешливая мысль: «Ласка поздравляет курицу с Новым годом — что-то здесь не так».*
Прим.*: «Ласка поздравляет курицу с Новым годом, что-то здесь не так» – классическая китайская идиома, означающая, что кто-то с дурными намерениями притворяется дружелюбным — явно что-то замышляет.
— Цзыцинь, — сказал Минхун, приподняв бровь и изображая сочувствие, — отец желает, чтобы ты присоединился к ужину в главном зале.
Ответ прозвучал незамедлительно, холодно и твёрдо:
— Я не пойду.
Улыбка Минхуна чуть дрогнула и медленно сползла с лица:
— Что ты сказал?
Цзыцинь поднял с земли увядший лист и, лениво вертя его в пальцах, спокойно бросил:
— Четверо за одним столом… ваши манеры всегда портят мне аппетит. А необдуманные слова ещё и мешают переваривать еду.
Он взмахнул листом, словно веером, и с ледяной невозмутимостью добавил:
— Мне, больному человеку, лишние раздражители противопоказаны. Ради моего хрупкого здоровья мне лучше держаться от вас подальше.
Минхун, казалось, на миг утратил дар речи.
Сначала он не понял, что значит «испортить аппетит», но то, что последовало за этим, не сулило ничего хорошего.
Ещё несколько дней назад слуги шептались, что наследник резко изменился. Тогда этому никто не придал значения — решили, что он просто сходит с ума после долгих лет затворничества и болезни. Но теперь сомнений не оставалось: некогда тихий, смиренный юноша превратился в колючего ежа.
И какой бы разговор он ни вёл — неизменно жалил, попадая прямо в самое уязвимое место.
Шэнь Минхун с трудом удерживал себя в руках. Злость клокотала, готовая прорваться наружу, но он вспомнил, зачем пришёл, и заставил себя выровнять дыхание. Его голос лишился прежней фальшивой мягкости:
— У отца есть для тебя хорошие новости.
Цзыцинь едва приподнял бровь.
— О? Если это хорошая новость для тебя, значит, для меня она непременно дурная. Мне неинтересно.
Он говорил спокойно, но каждый слог резал, как тонкое лезвие.
— Если отцу так не терпится поделиться, пусть приходит сам. Я едва могу его выносить — тем более слушать.
Слова, полные насмешки и яда, прозвучали так легко, будто он бросал их мимоходом.
Минхун остолбенел. В его голове не укладывалось: этот болезненный выродок осмеливается так говорить об отце?! Его палец задрожал, когда он указал на брата.
Цзыцинь перевёл на него ленивый взгляд и, словно жалея, заметил:
— Эй, не волнуйся. Если вдруг свалишься с болезнью, кто займёт твоё место?
Фраза прозвучала почти обыденно, и Минхун, сбитый с толку, невольно расслабился, сделал глубокий вдох.
Но не успел он выдохнуть, как последовал новый удар:
— Ах да, не пойми неправильно. Я не беспокоюсь за тебя.
Он чуть склонил голову, играя увядшим листом, и усмехнулся:
— Если хочешь рвать и метать, делай это за пределами моего двора. Тут, знаешь ли, кашлять кровью и плеваться — лишнее. Не пачкай тут.
И, словно вбивая последний гвоздь, добавил:
— А то ещё твоя мать, госпожа Ло, прибежит причитать. Столько лишнего шума… невыносимо.
Слишком много хлопот.
Минхун едва не задохнулся от злости. Горло сжало так, что он закашлялся, будто внутри всё перевернулось. Двор содрогнулся от его хрипов, а с иссохшего дерева над ним сорвалось два жёлтых листа и мягко опустились прямо ему на голову.
Недобрый знак.
– Шэнь-кха-кха-кха!..Шэнь Цзыцинь!
Глаза Шэнь Минхуна метнули молнию, его кулак рванулся вперёд...
Цзыцинь даже не дрогнул. Он наблюдал, как брат, стиснув зубы, бьёт себя кулаком в грудь — раз, другой, пытаясь выровнять дыхание и не захлебнуться собственной злостью.
«Тук-тук»— два удара, чтобы выровнять дыхание и не выкашлять три литра крови от злости.
Звуки эхом разнеслись по опустевшему двору.
Цзыцинь чуть приподнял бровь:
— О? Он даже сдерживается, чтобы не ударить меня?
В этом открывалась вся суть случившихся перемен. Ещё совсем недавно Шэнь Минхун не раздумывал бы и мгновения — сорвал бы злость, невзирая на последствия. Но теперь он знал: время изменилось. Цзыцинь больше не та беспомощная фигура, которую можно толкнуть и унизить безнаказанно.
Раз брат пришёл лично, чтобы сообщить ему так называемую хорошую новость — значит, новость слишком важна, чтобы доверить её слуге. И Цзыцинь уже догадывался, что за «радость» ему приготовили.
Минхун, дрожащий от ярости, наконец не выдержал и выплюнул:
— Через три дня Его Величество издаст указ о твоём браке с принцем Цинем. Просто подожди!
Слова сорвались с его губ, словно камень с обрыва.
Цзыцинь чуть склонил голову, и в глазах мелькнул холодный блеск. Значит, он не ошибся. Императорский брак…
Откуда он знал это заранее? Всё просто.
Шэнь Цзыцинь не был «тем самым» болезненным наследником.
Он был попаданцем.
Шэнь Цзыцинь, двадцатиоднолетний житель современного мегаполиса, открыл глаза семь дней назад — и обнаружил, что находится не в своей тесной съёмной квартире, а в теле персонажа из романа, который когда-то читал на телефоне перед сном. Персонажа… с его же именем.
В прошлой жизни он считался вундеркиндом: перескакивал через классы, закончил университет к двадцати и успел проработать целый год корпоративный «дроном» 007 — сутками без сна, чтобы выплатить долги отца-игромана. Жизнь там была бесконечной гонкой на износ, и называть её «жизнью» язык не поворачивался.
Поэтому, когда он понял, что теперь в другом мире, его первой реакцией было настоящее счастье.
В двадцать один — и на пенсию? Лежать себе на диване, не думая о планах, дедлайнах и отчётах? Настоящая мечта!
Но радость продлилась недолго.
Положение юного наследника Шэня, в чьё тело он попал, было почти хуже прежнего. Слабое здоровье с детства, смерть матери, равнодушный отец, мачеха мадам Ло и братец Минхун, которые не упускали случая унизить или придавить его. В доме маркиза он был никем. Слуги позволяли себе смотреть на него сверху вниз, словно он вовсе не хозяин, а случайный постоялец.
По какой-то причине домочадцы маркиза убить его сразу не решились, но и наследника из него делать не собирались. План был изощрённей: женить, а потом, ссылаясь на «непригодность к титулу», передать его Минхуну.
В оригинальном романе юный наследник был всего лишь второстепенным персонажем. Его единственная сюжетная арка — женитьба на принце Цинь. Шэнь Цзыцинь, как читатель, знал об этом лучше всех, поэтому понимал, что его ждёт.
И всё же после переселения ситуация обернулась не только кошмаром – после того, как его душа вселилась в это тело, оно, казалось, с каждым днём исцелялось. Тело, некогда измождённое, постепенно оживало, будто в нём пробуждалась новая сила.
…И вот теперь Шэнь Минхун, наконец, раскрыл все карты. С торжеством в голосе сообщил «новость», а потом замер, жадно ловя каждую искру реакции: испуг, отчаяние, хотя бы злость. Ему нужно было хоть что-то, чтобы насладиться моментом.
Но Цзыцинь вёл себя спокойно. Даже бровью не повёл.
— …? — Минхун замер, сбитый с толку.
— Почему ты не реагируешь?
Шэнь Цзыцинь уже собирался опустить взгляд, чтобы как следует переварить известие, но слова собеседника прозвучали так, словно удивлён был вовсе не он, а Минхун.
— Какую реакцию ты ждёшь? — лениво поинтересовался Цзыцинь, будто речь шла о погоде.
— Ты… ты не сердишься? Не боишься? — Минхун едва не взболтнул лишнего, голос его дрогнул.
— О, вовсе нет, — отозвался Шэнь Цзыцинь без малейшего волнения.
Брат тут же повысил голос, делая акцент на каждом слове:
— Принц Цинь! Этот жестокий, безжалостный принц Цинь!
Длинные ресницы Цзыциня опустились, и он выглядел так, будто обсуждал не свою судьбу, а какую-то скучную сплетню.
«Жестокий, безжалостный? — с ленивой усмешкой отметил про себя Цзыцинь. — Скорее, оболганный».
Все эти разговоры о жестокости принца Циня были просто клеветой, распространяемой императором – тому было выгодно выставлять его чудовищем.
В оригинальной истории «настоящий» Шэнь Цзыцинь, конечно, был жалким существом, но жених, которому его прочили, принц Цинь Чу Чжао, оказался ещё более несчастным.
Цзыцинь хотя бы дожил до конца книги в роли малозначительного персонажа. Чу Чжао же был списан автором в расход — стал «пушечным мясом» и погиб.
А ведь биография у него была впечатляющей. В пятнадцать лет вступил в армию, в семнадцать уже командовал войском, став генералом, одержал блестящие победы и прогнал захватчиков. Но именно его успехи стали причиной беды: император, видя растущую славу юного генерала, всё больше тяготился его присутствием и затаил страх и ненависть.
Именно поэтому Чу Чжао решился на отчаянный шаг — взял в главные супруги мужчину. В королевской семье существовало давнее правило: тот, кто выбирал себе мужчину в главные супруги, автоматически отрезал себе дорогу к трону.
Шаг был смелый, опасный и… роковой.
Император, человек, привыкший жить по букве строгих правил, даже не вспомнил бы о таком законе, если бы не маркиз Инь Нань. Тот, копаясь в пыльных свитках, нашёл удобную лазейку и ловко подсунул её правителю. Император пришёл в восторг: одним росчерком пера он решал две проблемы сразу — избавлялся от «нежелательного» наследника Шэня и разом ставил крест на будущем Чу Чжао. Двойная победа, изящный ход.
Правда, весь этот образ «жестокого, безжалостного принца» был не более чем искусно сплетённой клеветой. В действительности Чу Чжао вовсе не отличался кровожадностью. Наоборот, он был слишком прямолинеен для придворных игр. Но именно это и погубило его в романе.
Шэнь Цзыцинь прекрасно помнил сюжет: Чу Чжао не стремился к трону, не ввязывался в борьбу за власть, и всё же оказался втянут в водоворот дворцовых интриг и погиб при странных, так и не раскрытых обстоятельствах. После его смерти семья принца не пострадала, а главный «приз» достался… супругу. То есть Шэнь Цзыциню.
Наследство, титул, богатство. Всё, кроме самого мужа.
Повышение, деньги, статус и – траурная повязка. Спасибо, но нет, — мрачно отметил про себя переселившийся Шэнь Цзыцинь.
Ведь нынешний он был уже не «жалкий книжный персонаж», а двадцатиоднолетний парень из современного мира. И перспектива выйти замуж за незнакомца, да ещё и потерять его в недалёком будущем, никак не радовала.
Но выбора не было. У него не было ни силы, ни власти, ни даже здоровья. Какой там побег? Выйдет за ворота, пробежит пару шагов — и рухнет без чувств. А дальше его либо вернут домой, либо похоронят в канаве, как случайного прохожего.
Семь дней он жил в этом теле и семь дней готовил себя к свадьбе. И теперь, когда императорский указ наконец был обнародован, у Шэня оставался всего один, но крайне важный вопрос...
Шэнь Минхун, напротив, кипел от непонимания:
— Как ты можешь быть так спокоен? Ты должен…
Шэнь Цзыцинь раздражённо поднял сухой лист, сунул брату в рот и негромко цыкнул:
— Ш-ш-ш. Не мешай. Я думаю.
«Да, именно думаю. Как бы в первую брачную ночь сохранить дистанцию и при этом не умереть?…»
http://bllate.org/book/14865/1322663
