«Отец» в устах У Бию явно относился не к Му Гэшэну. Оставалось единственное объяснение — У Цзысюй оставил ему что-то.
В Первой городской старшей школе.
История этой школы восходит к эпохе Китайской Республики, но мало кто знает, что её первым директором был У Цзысюй.
Позже школу передали государству, но в ней сохранился музей истории — небольшое здание в старинном стиле: синий кирпич, чёрное дерево, чёрная черепица, белые стены.
У Бию заранее установил за горными воротами формацию сокращения пути. Они мчались во весь опор и оказались у школы почти мгновенно. На Пэнлае и во внешнем мире была разница во времени: когда они спускались с горы, стоял полдень, а выйдя из формации, попали в глубокую ночь.
У Бию вкратце пересказал Му Гэшэну нынешнее положение Семи Школ:
— Вся семья Ночного Перекуса работает на ремонте Башни-Миража, уже примерно восстановили каркас. Обвал в водно-небесной сфере остановили, до мира людей не дойдёт.
— Со стороной Яо сначала справлялся Ань Пин. После того как Чай Яньянь вернулась, стало намного лучше. Но Ань Пину влетело от его мамаши — как раз когда они закончили переговоры, госпожа Ань как следует отлупила его, а потом прямо в таком виде швырнула Чай Яньянь на перевязку. Ну и зрелище, мы все офигели.
— В городском храме всё спокойно. Лоча-цзы несколько дней назад вернулся из водно-небесной сферы и сейчас со своей «Семьёй Ракшасы» разбирается с Чай Пути. У этой бабы сейчас, наверное, голова болит похлеще нашего.
Он помолчал и добавил:
— В Фэнду всё в порядке, я разобрался.
Ночью школу закрыли. Они перелезли через забор и оказались на спортплощадке. Выслушав рассказ, Му Гэшэн спросил:
— Ты ходил к Цуй Цзыюю?
— Не я его искал, — ответил У Бию. — В водно-небесной сфере, перед уходом, Лоча-цзы велел мне, вернувшись в Фэнду, навестить могилу отца. — И рассказал о встрече с судьёй в зелёном у ворот родового храма.
Цуй Цзыюй передал ему завещание от У Цзысюя. У Цзысюй оставил кое-что в Первой городской старшей школе — для Му Гэшэна.
Тогда он не понимал этого завещания: раз оно для старого хрыча, зачем говорить ему?
Когда уходил прошлый Учан-цзы, он предвидел нынешнюю ситуацию. Ответил Цуй Цзыюй: он предполагал, что вы будете не в ладах с Тяньсуань-цзы, а то, что он оставил Тяньсуань-цзы, возможно, поможет развязать ваш узел.
Что это значит?
Прошлые дела — долгая песня. Цуй Цзыюй поклонился: это нужно увидеть самому.
У Бию и Му Гэшэн вошли в музей истории школы. Остановились перед витриной. Стекло с витрины уже сняли, за ним оказалась целая стена фотографий.
Му Гэшэн посмотрел на одну из них, снятую вскоре после основания школы. Юноша в чжуншаньчжуане стоял у школьных ворот.
— Это Третий.
— Это Второй, а это Пятый. — Он указал на другие снимки, некоторые из чёрно-белых уже стали цветными. — Это, должно быть, Саньцзютянь. Они все здесь преподавали.
У Бию спросил:
— Ты давно это знал?
— Я знал, что эту школу построил Третий. И ещё знаю, что этот музей — подлинное старинное здание. А знаешь, для чего оно использовалось изначально?
У Бию:
— Для чего?
— Здесь раньше стояла усадьба У.
— Чего?!
— После войны Третий отремонтировал родовую усадьбу, а потом построил школу. За эти годы многое снесли, из прежних построек осталась только эта. — Му Гэшэн огляделся. — Кажется, тут была столовая, каждый день кормили тушёной капустой с лапшой. Но этого я, честно говоря, не помню. Мне потом Саньцзютянь рассказал. — Он сменил тон. — Я не знал, что Третий здесь что-то оставил.
У Бию фыркнул, снял одну фотографию. Стена за ней оказалась пустой, в углублении размером с ладонь мерцал зеленоватый свет.
Там лежала монета Горного Духа.
Му Гэшэн не двинулся с места. Он смотрел на монету, потом повернулся к У Бию.
— Что там?
У Бию опешил, потом разозлился:
— Хочешь знать — смотри сам!
— Ты же уже смотрел. Не хочешь пересказать?
— Откуда ты знаешь, что я смотрел?!
— Ты моя дочка, я видел, как ты рос с пелёнок. Я твою натуру лучше всех знаю. — Му Гэшэн скрестил руки на груди. — Раз ты посмотрел и всё равно готов отдать мне, значит, там действительно что-то важное.
У Бию помолчал, потом ответил:
— Я не могу рассказать. Ты должен увидеть сам.
Он неожиданно спокойно перешёл на другую тему:
— Перед тем как мы выбрались из водно-небесной сферы, Лоча-цзы передал мне Шихун. У этого меча очень сильная пагубная энергия. Я много раз пробовал, больше чем на цунь вытащить не мог.
— Не можешь вытащить — и не надо. — Му Гэшэн отмахнулся. — Зачем лезть к такой опасной штуке?
— Я не об этом, — У Бию резко оборвал его. — Когда Лоча-цзы вышел, я спросил, можно ли оставить меч у меня на время. После этого я тренировался каждый день: с цуня до двух, с двух до трёх. К тому времени, как я отправился на Пэнлай, я уже вытаскивал его наполовину.
— Я смогу это сделать, — он произнёс это раздельно, по слогам. — Если ты дашь мне время.
Му Гэшэн выслушал и долго молчал.
Наконец он кивнул:
— Хорошо, я понял.
Он хотел погладить его по голове, но рука замерла на полпути.
— Глупая дочка, ты вырос.
У Бию наотрез отказался говорить, что увидел в монете. Сказал только, что там кусочек прошлого и Му Гэшэн должен увидеть его сам.
— Капни крови, потом, наверное, отключишься на время. К утру должен очнуться. — У Бию показал на углубление в стене, а сам уселся рядом с витриной и достал телефон.
Му Гэшэн слегка офигел. Он только и делал, что спал в последнее время. Монеты Горного Духа превратились в проектор: одна серия за другой, и даже без функции перемотки.
Он даже начал подозревать, что монеты не потерялись, а их припрятали эти засранцы, чтобы спустя десятилетия поиграть с ним в квест. Взрослые люди, а туда же — детский сад.
Но делать нечего. Му Гэшэн вздохнул, укусил палец и достал монету из стены.
Знакомая тьма нахлынула. Перед тем как отключиться, он пнул У Бию:
— Меньше в телефон играй, глаза испортишь.
У Бию дёрнулся и промахнулся ультой. Он уже было открыл рот, чтобы разразиться руганью, но Му Гэшэн просто привалился к стене и отрубился.
Из-за своей особенности он во сне не дышал, лицо в свете ламп казалось очень бледным, с лёгким синеватым отливом. У Бию помолчал, потом недовольно цокнул, стянул с себя куртку и набросил на него.
Едва войдя в иллюзию, Му Гэшэн всё понял: воспоминания в двух монетах были связаны. Он сразу увидел Чай Шусиня. Тот смывал с себя кровь у реки.
Окрестности показались знакомыми. Это было недалеко от Пэнлая, на горизонте ещё висели клубы дыма.
Видимо, только что закончил жечь и убивать. Ну и куда теперь?
Му Гэшэн задумался. Монету в Башне-Мираже оставил Сун Вэньтун, монету в школе — У Цзысюй. А в итоге обе рассказывают о Чай Шусине. Эти трое явно сговорились. Что они задумали? Сериал снимают?
Тут Чай Шусинь нырнул, вытащил из воды несколько водяных духов. Обычные озлобленные духи, не чета Лоча-цзы. Они стояли на берегу, дрожа от страха, лохматые, тощие, ну точно четыре комичные швабры.
Это он чего? Нашёл себе компанию для купания?
Му Гэшэн ничего не понимал. А следующая сцена просто добила его. Чай Шусинь накинул одежду, повёл четырёх духов в лес и через минуту они вынесли оттуда гроб.
Му Гэшэн и пальцами ног мог догадаться: в этом гробу, конечно же, он сам!
Его воскрешение из мёртвых — одна из главных загадок. Запереть живую душу в мёртвом теле — такого эффекта не добьёшься никакими лекарствами. Чтобы вызвать его душу из монеты Горного Духа, Чай Шусинь наверняка применил какой-то немыслимый, запретный способ.
Он пошёл за этой нелепой похоронной процессией. Путь лежал через горы и реки. Чай Шусинь, казалось, очень спешил, шёл быстро, но иногда внезапно останавливался. Так, под звёздами и луной, через несколько дней они добрались до цели.
Му Гэшэн не ожидал, что Чай Шусинь вернётся в древний город.
С момента падения города прошло не так много времени, ещё шла война. На улицах горели редкие огни, всё залито серым светом луны.
Государство разрушено, семьи погибли. Мёртвые стали серой пылью под луной, живые — дрожащим огоньком в светильнике.
Водяные духи с гробом на плечах прошли по улице.
Чай Шусинь остановился перед одним зданием. Му Гэшэн, глядя на чёрную черепицу и красные ворота, вдруг понял: это храм Чэнхуана.
Чай Шусинь толкнул дверь, впустив порыв холодного ветра, который задул свечи в храме. Его пагубная энергия встревожила городского бога, и тот явил свой истинный облик из-за алтаря.
— Какой злобный дух смеет здесь бесчинствовать?
Чэнхуан — чиновник, управляющий городом, ему подвластны оба мира, Инь и Ян. Даже в военные годы, когда жертвенных курений мало, обычная нечисть не посмела бы ворваться к нему. Водяные духи, нёсшие гроб, давно оцепенели от страха и застыли за порогом, не в силах переступить.
Чай Шусиню пришлось вернуться и самому внести гроб, а затем махнуть четырём духам — мол, проваливайте.
Городской бог узнал Чай Шусиня.
— Молодой господин из семьи Яо? Нет, постойте, что это за скверна на вас?
Чай Шусинь молча поставил гроб посреди двора.
Городской бог посмотрел на гроб, нахмурился.
— Вы пришли просить справедливости для мёртвого? Но его душа утрачена, суд невозможен.
— Я знаю. — Чай Шусинь бесстрастно кивнул. — Я не за справедливостью.
«Он, конечно, не за справедливостью», подумал Му Гэшэн.
Он пришёл снимать квартиру.
Причём без арендной платы.
Среди загробных чиновников Чэнхуан не самая высокая должность, но испокон веков, где город — там и бог, и даже в Фэнду он считается старейшим уважаемым духом. В своих владениях он защищает город и народ, власть его велика.
Говорят, сильный дракон не давит местную змею. Любой дух, большой или малый, придя в город по делам, обязан заранее засвидетельствовать почтение городскому богу.
Чтобы самого городского бога выжил из его же храма какой-то мертвец — такого, наверное, ещё не бывало.
Чай Шусинь, немногословный сам по себе, став Лоча-цзы и вовсе предпочитал действия словам. Он просто избил городского бога до синяков и поселился в храме, не спрашивая разрешения.
Похоже, ему что-то было нужно. Он протянул богу список и коротко бросил:
— Будьте добры, приготовьте вот это.
Что там было написано, Му Гэшэн не знал, но городской бог, взглянув, пришёл в замешательство.
— Лоча-ц-цзы, вы не знаете, война только что кончилась, враг стоит в городе, людей почти не осталось. Всё это действительно трудно собрать…
— Я знаю, — Чай Шусинь проговорил бесстрастно. — Утруждаю вас, но всё должно быть готово к завтрашнему дню. Я спешу.
Лицо он сделал понимающее, но тон не терпел возражений — настоящая гегемония. Однако если сам Чэнхуан, в чьём ведении весь город, говорит, что трудно, значит, правда трудно.
Что же такое нужно Чай Шусиню?
— Это… это… — Городской бог колебался, не решаясь сказать, потом наконец выпалил: — Ну, не буду скрывать, завтра в городе праздник, одна семья выдает дочь замуж.
Чай Шусинь оживился:
— Какая семья? Где?
— Дело-то нечистое, жених — та ещё сволочь, — городской бог вздохнул. — Проиграли войну, кое-кто в городе, чтобы выжить, пошёл в предатели. Пёс, пользуясь хозяйским могуществом, едва похоронил законную жену, да уже спешит жениться снова. Девушку жалко.
— А место свадьбы… — Он замялся. — Этот пёс недавно дорвался до власти, построить новый дом не успел, так что отремонтировал старую усадьбу и поселился там. Это бывший дом клана Яо, усадьба Чай.
С момента поражения прошёл год.
Снова зима.
Время цветения зимней алой махровой сливы.
Словно объятые огнëм, полыхали красные лепестки, в воздухе плыл тонкий аромат, колыхалась алая парча, высоко горели фонари.
— Шевелитесь! — Покрикивал на прислугу управляющий в новой одежде. — Скоро уже, благоприятный час! Новая госпожа войдёт в полдень. Чтоб сегодня ни одной разбитой вещи, иначе шкуру спущу!
Все суетились. Зоркий управляющий заметил молодого человека в белом и сразу завопил:
— Эй, парень, ты с ума сошёл? Сегодня у хозяина такое счастье, а ты, псина, смеешь явиться в белом?
Тот стоял под навесом, вешал фонарь и не обращал на крики никакого внимания.
Управляющий рассвирепел, подскочил и уже открыл рот, чтобы разразиться руганью, но вдруг замер.
В руках у юноши был фонарь. Издалека управляющий не разглядел, а теперь увидел — это фонарь-вертушка.
Одна половина красная, другая белая, тушью выведены два иероглифа «счастье». На ветру фонарь вращался, и иероглифы складывались в целое «囍».
Кони запряжены, гонги и барабаны гремят до небес, оглушительная свадебная музыка разносилась по улицам.
Госпожа У сидела в свадебном паланкине, стиснув пальцы.
Семья У раньше полнилась интеллигентами и учёными, но в смутные годы пришла в упадок. Родители рано умерли, родные и друзья разбрелись кто куда. Ей пришлось оставить женскую гимназию и, взяв с собой младшего брата, кое-как выживать в городе.
Тётушка Чжао из «Гуань Шаньюэ» пожалела её, да и лицом та вышла красива, и пригласила в свой музыкальный театр певичкой, не продажной. Сама учила её играть на пипе, и та схватывала всё на лету, вскоре уже могла выступать. Жили бедно, но, по крайней мере, не голодали.
Пока враг не вошёл, и город не пал.
Тётушка Чжао уговаривала её уйти вместе, но она осталась. Её брат служил в отряде маленького командира Му.
Она видела того юного офицера — красивого, жизнерадостного. В тот день он только вернулся из-за границы и с улыбкой спел с ней отрывок из «Западного флигеля». Держался тепло, но без фамильярности, и это напомнило ей о младшем брате.
Потом пришла война, они проиграли. Она долго копалась под городскими стенами, но не нашла ни одного знакомого тела — ни господина У, ни молодого господина Суна, ни господина Чай, ни маленького командира Му, ни брата.
Тогда она решила жить дальше.
Она заложила пипу, зарабатывала на жизнь стиркой и шитьём. Она видела, как вражеские солдаты сожгли резиденцию генерала Му, разгромили усадьбу У, разрушили «Ешуй Чжухуа», а «Гуань Шаньюэ» превратили в Станцию Утешения. В том бесконечно долгом году, казалось, было триста шестьдесят зим — всё перевернулось в одно мгновение.
*慰安所 (wèi'ān suǒ) — «станции утешения», «дома утешения». Это исторический термин, обозначавший учреждения, созданные японской императорской армией во время Второй мировой войны для принудительной проституции женщин, в основном из оккупированных стран (Корея, Китай, Филиппины и др.). Женщин, содержавшихся в этих учреждениях, называли «женщинами для утешения» (慰安婦, wèi'ān fù). Мрак мрак такая жесть.
Несколько месяцев назад она стирала бельё для одной богатой семьи и вдруг обнаружила галстук. Когда-то она купила его брату на день рождения за большие деньги. А купив, поняла, что сглупила: галстук ведь нужно носить с костюмом. К счастью, брат не обиделся, с улыбкой пришил к подкладке кармашек и сказал, что будет носить его как талисман.
Тогда она думала, что на следующий год, накопив денег, купит ему костюм.
Госпожа У знала: она должна выяснить, откуда взялся этот галстук. Она достала единственное уцелевшее платье-ципао, на последние сбережения купила пудру и румяна, наложила яркий макияж руками, уже утратившими навык, и, прижимая к груди взятую напрокат пипу, проникла на банкет в богатом доме.
Как цингуань в «Гуань Шаньюэ» она умела быть обворожительной, стоило лишь захотеть. Её искусство потрясало всех, она могла свести с ума любого.
На банкете она танцевала с хозяином дома. После этого стала часто посещать усадьбу. Через полмесяца ей наконец удалось узнать, откуда взялся тот галстук.
«Подарок прислуги», — ответил хозяин.
Она выяснила, кто эта прислуга — управляющий. У него был сын, служивший в армии, в тюрьме у Западных ворот.
Она разузнала ещё кое-что: в тюрьме часто расстреливали пленных. Перед смертью те обычно держали при себе самые дорогие вещи — многие из них стоили немалых денег, выходил хороший куш. Галстук взялся оттуда же. В военное время западные товары были в цене, и сын управляющего, поняв, что вещь дорогая, подсунул её начальству, чтобы подлизаться.
Госпожа У когда-то работала прачкой и знала: кровь отстирать очень трудно. Но этот галстук был чист как новенький — значит, его очень берегли.
А её брат всегда носил галстук при себе, на теле.
Ещё через полмесяца госпожа У приняла предложение хозяина дома.
Конечно, она хотела отомстить. Но возможность выпадала редко, и свадьба давала лучший шанс.
Он, возможно, и испытывал к ней какие-то чувства, женитьба по всем правилам говорила о серьёзности намерений. Но ненависть к врагу, пролитая кровь — это река, в которой не зачерпнёшь только одну чашу.
Свадебный паланкин вдруг остановился. Порыв ветра отдёрнул занавеску.
Госпожа У вздрогнула: кругом ни души, только сона эхом разносилась на пустой улице.
Все, кто встречал, исчезли. И носильщики тоже пропали, но паланкин всё ещё висел в воздухе.
Собравшись с духом, она выглянула наружу. Паланкин стоял в конце длинной улицы, у ворот храма городского бога.
И вдруг холодная рука просунулась внутрь, и раздался женский голос, лёгкий, с нотками смеха:
— Сегодня судьба свела нас. Одолжим-ка у барышни её свадебный наряд. А в благодарность исполним одно желание.
Чэнхуан, обливаясь холодным потом, стоял в храме и смотрел, как несколько зелёных духов вели невесту в храм, а затем, проплывая, доставили в боковую комнату. Вскоре одна из зелёных душ вышла, неся в руках красное свадебное платье и шкатулку.
— Её переодели в другую одежду, сейчас же отправят за город. — Зелёная душа, женского облика, слегка поклонилась городскому богу. — В комнате зажгли благовония забвения. Когда очнётся, ничего не вспомнит.
Городской бог поспешно кивнул. За храмом уже ждала повозка. Зелёный дух усадил госпожу У и тотчас погнал лошадей прочь из города.
Эти зелёные души призвал сам Лоча-цзы, ещё утром, перед уходом. В реке Забвения цветут зелёные лотосы, и через тысячу лет из них рождаются души — нечто среднее между духом и бессмертным. Городской бог смотрел, как они снуют туда-сюда по комнате, и через мгновение вывели невесту под фатой.
Эта невеста, конечно, была не той госпожой У, которую только что увезли. А той, которую Лоча-цзы принёс вчера и которая ещё несколько часов назад лежала в гробу.
Вчера Лоча-цзы передал ему список, полный свадебных принадлежностей. Городской бог думал, что тот положил глаз на какую-то девушку в городе и хочет, чтобы он, как Чэнхуан, сосватал её.
Чай Шусинь обошёл храм, чуть нахмурился — похоже, считал, что здесь слишком грязно. Что поделать, в военное время и духам, и людям приходится довольствоваться тем, что есть. Городской бог хотел сказать, что в заднем дворе есть две чистые комнаты, но увидел, что тот взял откуда-то метлу, засучил рукава и начал убирать.
Если не обращать внимания на ауру Лоча-цзы, его лицо даже казалось спокойным. Он тщательно вымел весь храм, потом вымыл руки и переоделся в чистую одежду.
Стемнело. Городской бог видел, как Чай Шусинь подошёл к гробу посреди двора и поднял крышку.
Он двигался очень медленно. Открыв гроб, Чай Шусинь долго стоял молча.
Городскому богу уже надоело стоять, ноги затекли. Когда он уже хотел что-то сказать, Чай Шусинь лёг в гроб и закрыл за собой крышку.
Ну и дела. Городской бог опешил, а потом понял: вовсе никакую девушку не присмотрел себе Лоча-цзы.
Если бы он хотел сосватать живую, зачем бы ему понадобился Чэнхуан?
На рассвете Чай Шусинь ушёл, всё устроив перед уходом. Мёртвое тело само не могло двигаться, но он вдохнул в него немного ци — достаточно, чтобы продержаться весь обряд.
Зелёные души нисколько не удивлялись этой странной, не подходящей ни под какие рамки свадьбе, наоборот — казались даже радостными. Они не простые духи, их демоническая энергия невелика, так что они могли свободно входить и выходить из храма.
Невесту усадили в паланкин. Городской бог разбросал пригоршню ритуальных денег, зажёг хлопушки, рожки соны взревели до небес.
Городской бог провожал свадьбу, зелёные души несли паланкин, сотни духов следовали за ними.
Радостно связаны узы прошлой жизни, свадьба предопределяет встречу в будущей.
Мягким дождём опадали лепестки сливы. В усадьбе Чай, только что полной шума и веселья, вдруг воцарилась мёртвая тишина.
—Уважаемый господин сегодня пожаловал, не успел встретить как подобает. — Чай Шусинь вытер руки. — Доставил вам хлопот, прошу простить.
В глубине сливового сада, залитого лунным светом, стояла фигура в зелёном, а у её ног остывали тела.
Цуй Цзыюй перевёл дух, с усилием разжимая губы:
— Лоча-цзы… в Книге Судеб сказано, этим людям сегодня не время погибнуть.
— Значит, поправьте, — голос Чай Шусиня прозвучал ровно, почти буднично. — Предатели заслуживают смерти.
— Души забирать изначально удел Учана. Я просто почуял неладное и пришёл раньше. — Цуй Цзыюй связал трепыхающихся призраков в один узел, покачал головой. — Только вы, господин, не забудьте вырвать им языки, а то перед Яньло-ваном такого наплетут.
— Я помню. — Чай Шусинь кивнул на задний двор. — Там, за домом, я запер невинных. Уходя, будьте добры, зажгите над ними благовония забытия.
— Хорошо. — Цуй Цзыюй поклонился, собираясь уходить. — Этот смиренный чиновник откланивается.
— Можете остаться на церемонию. — Чай Шусинь остановил его.
— Ваше… свадебное вино? — Цуй Цзыюй горько усмехнулся. — В Фэнду, боюсь, не сыщется смельчаков, кто решился бы его отпить. Красных и белых церемоний много видал, но этот ваш брачный союз — наперекор Небу вершится. — он покачал головой. — У меня, грешного, сил нет даже рядом стоять.
—Прошу простить. — Чай Шусинь не стал настаивать. — Берегите себя, уважаемый судья, ступайте с миром.
С улицы донеслись свадебные напевы соны. Чай Шусинь вздрогнул, словно очнувшись, сбросил с плеч белую одежду — под ней оказался алый наряд.
Он сломал ветку сливы. В тот же миг с земли поднялся ветер, красные лепестки взметнулись в воздух и, будто снег, скрыли мëртвых под собой.
Запах цветов, густой и сладкий, наполнил сад.
Цуй Цзыюй смотрел на Лоча-цзы и впервые видел в его лице что-то, похожее на нежность.
— Он идёт.
Красное - счастье, белое - горе.
К жёлтым ключам отправляюсь один.
Дым благовоний, бумажные кони
Праздничный ждёт расписной паланкин.
Бумага бела, одеяние ало,
Брачные чаши подносит Мэн-по.
Соны напевы разносятся в дали,
В жизни - с тобой, после смерти - с тобой.
Грянула музыка, и над садом поплыла протяжная, печальная и торжественная песня.
Первый поклон — Небу и Земле!
____
Примечание Надсуса.
«Дело белое печально...» это отрывок, вынесенный в описание романа, по сути, авторское стихотворение, я адаптировала в меру своей фантазии, но предлагаю ознакомиться с оригиналом:
白事凄，红事喜，
我自人间黄泉去，
香烛纸马备花轿，
孟婆敬合卺。
白纸红衣，唢呐十里，
生也相依，死也相依。
Bái shì qī, hóng shì xǐ,
Wǒ zì rénjiān Huángquán qù,
Xiāng zhú zhǐ mǎ bèi huājiào,
Mèng pó jìng héjǐn.
Bái zhǐ hóng yī, suǒnà shí lǐ,
Shēng yě xiāng yī, sǐ yě xiāng yī.
Дословно:
Дело белое— печально, дело красное — радостно.
Я сам отправляюсь из мира живых в край жёлтых источников.
Ароматные свечи, бумажные кони, готовый паланкин, Мэнпо подносит брачную чашу.
Бумага бела, одеяние красно, сона звучит на десять ли.
Вместе в жизни, вместе и в смерти.
http://bllate.org/book/14754/1613511
