Глава 48: Семья (Часть 3)
Когда Бянь Чэн получил уведомление о критическом состоянии деда, он не сразу понял, как на это реагировать. Расставанию предшествовала долгая болезнь – своего рода прелюдия, и в этот миг в нем смешались дрожь от финального удара и облегчение от того, что неопределенность наконец разрешилась.
Когда медсестра открыла дверь в палату, показалось, будто раздвинулся занавес в последнем акте.
Он вошёл вместе с отцом. Хрупкий старик был почти не виден под одеялом, по его рукам, покрытым возрастными пятнами, было заметно, как жизнь уходит из него по каплям.
Тишину в комнате нарушили тихие всхлипы. Обернувшись, Бянь Чэн увидел, что Бянь Хуайюань уже плачет.
Точно так же, как много лет назад, в момент смерти жены.
– Чего ты плачешь? – спокойно проговорил старик на кровати. – Мне почти девяносто. Пора и честь знать.
– Папа, не говори так, – перебил его Бянь Хуайюань. – Посмотри на академика Ни. Ему за девяносто, а он всё ещё мотается по всей стране с проектами. Если ты выкарабкаешься, мы ещё отпразднуем твой столетний юбилей.
Мэн Чанъе проигнорировал эти пустые утешения. Он прекрасно понимал, что его жизнь подходит к концу.
– Я отправляюсь к Сяо Цзе и её матери. И так слишком надолго их оставил, – собрав последние силы, старик повернулся к зятю. – Береги себя.
Тесть редко баловал его добрым словом, и Бянь Хуайюань даже растерялся.
Мэн Чанъе пристально посмотрел на него, вздохнул и обратился к Бянь Чэну:
– Давай поговорим с глазу на глаз, только мы двое.
Бянь Хуайюань похлопал сына по плечу и вышел из палаты. Бянь Чэн придвинул стул поближе и сел у кровати.
Лицо Мэн Чанъе осунулось, щеки впали, но глаза сияли поразительным блеском. Возможно, это был предсмертный проблеск сознания – голос его звучал куда четче, чем прежде:
– Я уже одной ногой в могиле. Если у тебя есть секреты, можешь мне довериться.
В глазах Бянь Чэна на мгновение мелькнуло удивление.
– Ты умный парень, но совершенно не умеешь скрывать чувства, – Мэн Чанъе смотрел прямо на него. – Говори же. Есть ли что-то такое, чего твой дед не смог бы принять сейчас?
Секреты у него были. Тайны, которые годами лежали под спудом и теперь начали гнить.
– Мама почти не готовила, – сказал Бянь Чэн.
Ответ был совершенно не по существу, но Мэн Чанъе понимающе кивнул:
– Да, она не любила стоять у плиты.
– Когда я был маленьким, она как-то вернулась из командировки и хотела повести меня в ресторан. Я сказал, что хочу поесть дома, и она попыталась что-то приготовить, – вспоминал Бянь Чэн. – Искала рецепты, возилась на кухне… в итоге пожарила свинину с зеленым перцем.
– Не самое сложное блюдо.
– Угу, – подтвердил Бянь Чэн. – Но вышло ужасно. Настолько невкусно, что я потом много лет ненавидел зеленый перец. Он казался мне терпким и горьким.
Мэн Чанъе слушал старую историю о дочери, и даже такие неловкие подробности радовали его:
– И что же дальше?
– Она спросила, вкусно ли мне, и я ответил, что очень.
– Ты, оказывается, иногда умеешь вести себя как нормальный человек?
Бянь Чэн усмехнулся:
– В итоге, спустя долгие годы после этого, каждый раз, когда она бралась за готовку, она делала для меня ту самую свинину с перцем.
Мэн Чанъе тоже рассмеялся.
– Есть вещи, которые если не скажешь сразу, то больше случая не представится, – продолжал Бянь Чэн. – Она была уверена, что я обожаю это блюдо. До самого того дня, когда произошла авария, я так и не успел сказать ей правду.
Мэн Чанъе долго молчал, затем едва заметно кивнул:
– Вот как?
– Дедушка, как ты думаешь, мне стоило ей сказать? – спросил Бянь Чэн. – Если бы я раскрыл этот секрет, она была бы счастливее?
Мэн Чанъе немного подумал и произнес:
– Твоя мама была ученым, как и я. В любой ситуации мы предпочитаем знать истину.
Бянь Чэн посмотрел на умирающего старика, монитор сердечного ритма отстукивал ровный ритм.
– Я гей, – сказал Бянь Чэн.
Воздух в палате словно затвердел. Слабый звук дыхания многократно усилился, превратившись в грохот в ушах.
– Вот оно как, – отозвался Мэн Чанъе.
– Дедушка, разве ты не удивлён?
– Я абсолютно потрясён, – ответил Мэн Чанъе. – Просто у меня уже нет сил на бурную реакцию.
– Так что, – спросил Бянь Чэн, – действительно лучше было сказать это вслух?
Мэн Чанъе цокнул языком:
– Сам себе яму выкопал.
Он взял внука за руку.
– Я бы предпочел, чтобы это было не так. Правда, – сказал Мэн Чанъе. – Но раз такова реальность, тут ничего не поделаешь.
– Если ты выживешь, ты меня поддержишь?
– Разумеется.
– Правда? – Бянь Чэн был поражен. – Ты же только что сказал…
– А куда мне деваться? – вздохнул Мэн Чанъе. – Кто еще тебя поддержит, кроме меня? Ты ведь совсем не умеешь общаться с людьми, у тебя даже друзей нет.
Бянь Чэн возразил:
– Сун Юйчи мой друг.
– Скоро и его отвадишь, – Мэн Чанъе сердито взглянул на него. – Думаешь, я просто так каждый день лезу в дела их семьи? Я вытащил его из-под пяты родителей только ради того, чтобы он лучше к тебе относился.
– … Неужели?
– Быть «белой вороной» слишком тяжело. Тебя будут осуждать, ты станешь темой для сплетен. Я хотел, чтобы твоя жизнь была проще, – сказал Мэн Чанъе. – Ты и так во многом отличаешься от других. Зачем тебе еще и это?
– Быть другим не так уж плохо, – ответил Бянь Чэн. – Я не боюсь одиночества.
– Ты думаешь, что одиночество, это пустяк, только потому, что никогда не был по-настоящему один, – отрезал Мэн Чанъе.
Сказав это, он с тревогой посмотрел на Бянь Чэна и покачал головой. Послышался тихий шорох седых волос о наволочку.
– Что же будет дальше?
Мэн Чанъе дважды кашлянул, и разговор оборвался. Казалось, некая осязаемая тяжесть в воздухе давит на нервы, мешая дышать.
Это был конец. Глаза Мэн Чанъе устремились к потолку, где лёгкий белый туман, казалось, сливался с потусторонним миром.
Вот и всё.
Бянь Чэн внезапно крепко сжал его руку:
– Дедушка.
В трахее поднялась мокрота, в горле заклокотало, слова стали бессвязными.
– А… – выдохнул он. – Дедушка… так и не смог…
Бянь Чэн видел, как тень смерти наползает на лицо деда, постепенно гася живой блеск в его глазах.
– Когда увидишь маму, – произнес Бянь Чэн, – передай ей от меня: у меня все хорошо.
На лице Мэн Чанъе появилась слабая улыбка. Бянь Чэну показалось, что тот наконец увидел того, кого так жаждал встретить.
Бянь Чэн встал и нажал кнопку вызова. Медсестра открыла дверь, в палату вбежали врач и Бянь Хуайюань. Рука старика окончательно обмякла, кривая пульса замедлилась и, в конце концов, вытянулась в прямую линию.
– 18 июля, 17:35, констатация смерти.
Похороны были грандиозными. Ученики, официальные лица и руководители корпораций заполнили зал, а венки теснились и внутри, и снаружи. Несколько ведущих государственных СМИ опубликовали некрологи, отдавая дань памяти ученому старой закалки.
Почему–то, несмотря на всю эту суету, бесконечные машины и людские потоки, Бянь Чэн чувствовал себя так, словно оказался в глуши, а в ушах свистел несмолкающий ветер.
Возможно, потому, что он осознавал: он потерял последнего человека, который был ему по–настоящему родным.
Проводив прах до места погребения, Бянь Хуайюань остался переговорить с деканами и ректорами, а Бянь Чэн в одиночестве поехал к себе.
Когда солнечный свет померк и сквозь шторы просочилось лунное сияние, он сел за пустой стол, глядя на постепенно выцветающие фотографии на стене. Когда глаза привыкли к темноте, он смог различить огни за окном. В мерном ритме его дыхания тускло проступали очертания мебели.
И именно в этот момент пронзительно зазвонил телефон.
Бянь Чэн примерно догадывался, кто это. Он достал мобильный – так и есть, это был он.
Цзян Юй звонил ему почти каждый вечер. Иногда он говорил всего пару слов, иногда просто оставлял линию открытой, пока занимался делами. Этот парень, должно быть, и впрямь обезумел от одиночества.
Бянь Чэн ответил на звонок.
– Гэгэ, – произнес Цзян Юй. – Добрый вечер.
– Угу.
– Ты сегодня не работаешь? – спросил Цзян Юй.
– Угу.
– Я нашел много четырехлистного клевера у реки, – сказал Цзян Юй.
– Угу.
– Сегодня был дождь, и я видел красивую радугу.
– Угу.
– У меня во рту вскочила болячка, и я пересолил яичницу, – продолжал Цзян Юй.
– Угу.
– Гэгэ, кажется, ты в последнее время не в духе, – заметил Цзян Юй.
Бянь Чэн взглянул на фотографию, ночь сгустилась, и силуэт на снимке окончательно размылся.
– Разве? – отозвался он.
– Что-то случилось? Тебе грустно?
Грусть, досада, боль… Существовало множество слов для обозначения негативных эмоций, но ни одно из них не могло точно описать то, что он чувствовал.
– Наверное, так.
Цзян Юй немного помолчал и сказал:
– Мама говорила, что когда тебе грустно или на душе разочарование, станет легче, если услышишь одну вещь.
– Какую?
– «Я рядом».
Бянь Чэн долго хранил молчание, прежде чем спросить:
– Правда?
– Угу, – подтвердил Цзян Юй. – Я рядом.
Комментарии переводчиков:
хорошо, что БЧ смог открыться дедушке перед его смертью, и вообще поговорить с ним…эх я щас в такой печали …еще и ЦЮ солнышко поддержал братца ути
– jooyanny
o(〒﹏〒)o
– bilydugas
http://bllate.org/book/14636/1299121
