Одной рукой удерживая створку ворот от захлопывания, другой вцепившись в дверную раму, Се Илю цеплялся за своё право остаться здесь, хотя голос его дрожал, выдавая растерянность скрытую под упрямством.
— Почему мне нельзя войти? — выкрикнул он. — Он впускал меня раньше. Я сам у него спрошу!
Это было уже в третий раз. Ляо Цзисян отказал ему во встрече, и даже у фонтана Сяолао, где они прежде пересекались, тот больше не появлялся. Подобно одинокому дикому гусю, потерявшему свою пару, Се Илю маячил перед боковыми воротами, в глухую ночь, вызывая жалость и неловкость своей назойливой преданностью.
Дежурным у ворот был Цзинь Тан. Сначала он обращался вежливо, но постепенно его терпение улетучилось.
— Дугун не желает тебя видеть, — сказал он холодно. — Ты ведь учёный человек — неужели не стыдно? Неужели не ведаешь ни приличий, ни разума?
Слова его были колкими, но в глазах вспыхивало нечто другое — насмешливый интерес, смесь удивления и догадки. Слишком много он подслушал за закрытой дверью, чтобы не задаться вопросом: действительно ли у этого потрёпанного, бедного на вид человека и их дугуна что-то было? Неужели их Ляо Цзисян, холодный, недосягаемый, словно лёд на вершинах гор, мог опуститься до роли ведомого, стать нижним перед Се Илю — словно какая-нибудь певичка или потешный мальчик?
— Он хочет меня видеть! Это ты не пускаешь! — Се Илю бросился к воротам, желая проскочить.
И тут Цзинь Тан заметил краем глаза, как за углом соседней улицы мелькнули тени — фигуры в робах из тускло-зелёной ткани, перехваченных узкими поясами, в белых кожаных сапогах. Головорезы.
— Идите! — крикнул он стражникам с длинными ножами, — Идите, проверьте!
И как только стража вышла, распахнув ворота, Се Илю в один миг прошмыгнул в проход и бросился внутрь, не разбирая дороги, не глядя по сторонам, не думая ни о чём, кроме как добежать до покоев Ляо Цзисяна. Несколько раз его пытались схватить — вцеплялись в рукава, тянули за полы, но он, вырываясь, мчался дальше, точно одержимый. К тому времени, как он, измождённый, упал у самого порога, его облик уже походил на бездомного, измученного странника — жалкого, как пес, выброшенный из дома.
Перед ним остановилась пара ног — в простых, ничем не украшенных туфлях. Эти очертания были Се Илю до боли знакомы. Он тут же обхватил их руками, прижимаясь щекой к щиколотке, и осторожно поднял голову. В его в глазах клубились несказанные чувства.
Но Ляо Цзисян не смотрел на него. Его взгляд был устремлён на тех, кто стоял у входа — тех, кто прибежал следом. Он махнул руковй и в покои тут же вошли люди, что бы проводить господина Чжана. Как только за ними закрылась дверь, в комнате остались лишь двое.
Се Илю торопливо сорвал с себя сетку для волос, сбросил головной убор, небрежно стянул верхнюю одежду и швырнул всё это на край стола. Ляо Цзисян, заметив его беспорядочный вид, неловко отвёл взгляд.
— Почему ты не хотел меня видеть? — выдохнул Се Илю, едва переводя дыхание.
— У меня... были дела. – тихо, почти отрешённо, ответил Ляо Цзисян, после долгой паузы.
— Дела ли? — Се Илю бросил взгляд на груды писем, аккуратно разложенных на столе, и в голосе его зазвучал холод. — И есть ли у этих дел имя?
Сначала Ляо Цзисян не понял, о чём речь. Но когда мысль наконец обрела смысл — его лицо исказилось. Тонкие брови резко дрогнули, и он отвернулся, не желая ничего объяснять.
— Ты голоден? — указал он вместо ответа на маленький столик, где лежали изящные паровые пирожки. — Спасение.
Он тоже называл эти лепёшки “Спасением”. Се Илю скользнул по ним взглядом, но не шелохнулся.
— Тогда разбуди Цзан Фана, — сказал он тихо.
Ляо Цзисян не понимал, откуда тот взял это имя — но догадался. В последний раз, когда Се Илу ночевал здесь - он видел письма. Он должен был разозлиться, но, вместо гнева, из его уст вырвались совсем другие слова:
— Он — не ты. И у него нет и не было... подобных намерений.
— Не было? — Се Илу посмотрел на него, будто обиженный ребёнок. — А эти жалобные стихи?
Ляо Цзисян тяжело вздохнул — спорить с ним было бесполезно.
— Если ты действительно обо мне заботишься, — настаивал Се Илу, — напиши ему письмо. Положи конец этой связи.
В комнате воцарилась тишина, густая, как ночной туман. Воздух казался натянутой струной, готовой сорваться с малейшего звука. Се Илу стоял, не отступая, глядя прямо в ему глаза.
— Что... ты хочешь, чтобы я написал? - наконец сдался Ляо Цзисян.
Се Илю засучил рукава, взял кисть, обмакнул её в тушь и разложил бумагу.
— Иди сюда, — сказал он.
Это было вопиюще нелепо. Любой другой бы воскликнул: «С чего бы?» Но Ляо Цзисян был околдован — медленно, нерешительно он подошёл ближе.
И как только расстояние сократилось, в воздухе возникло иное напряжение — дыхание стало вязким, тяжёлым, и жар между ними вспыхнул с новой силой. Ляо Цзисян попытался взять кисть, но Се Илю вдруг обнял его за талию и потянул к себе. Он упал в тёплые, до боли знакомые, объятия. Рука Се Илю легла поверх его ладони, и, ведя её, вывела несколько строк:
«Меж нами ничего не осталось неразрешённого —Что же тогда считать незабвенной любовью?»
Ляо Цзисян поднял голову, в глазах его читалось замешательство.
— Но... это же... твой почерк.
Се Илю в ту же секунду осознал оплошность, заикнулся:
— Т-тогда... перепиши на другой лист.
Он отпустил его. И, всё ещё охваченный мягким волнением, провёл пальцами по аккуратным вискам у его уха:
— В эти дни ты был скуп на милость ко мне...
Слова его прозвучали с такой ласковой укоризной, что у Ляо Цзисяна подкосились колени, и тело его будто больше не способно было держать форму. Он прикусил губу.
— Ты хоть немного... скучал? - снова заговорил Се Илу.
Ляо Цзисян кивнул, отводя взгляд.
Се Илу не выдержал. Схватил его, приподняв лицо ладонями и поцеловал в губы. И хотя поцелуй был коротким, Се Илу застонал — жадно, будто хотел поглотить его целиком. Он стиснул Ляо Цзисяна в объятиях, жадно приникнув к его губам, впился в его язык, горячий, скользкий, лизнул щёку, а руки его уже терзали подбородок, сжимая и гладя. А Ляо Цзисян смотрел на него испуганно — точно птенец, застигнутый бурей, или песчинка, унесённая морским прибоем.
И вновь он почувствовал ,как в живот его уткнулось что-то горячее и твёрдое. Он оглянулся на стол — веер, халат, всё было на месте. Так что же это?
Несмотря на всю свою невинность и неопытность, Ляо Цзисян внезапно понял. Он изо всех сил попытался оттолкнуть Се Илу и отстраниться, но не смог, поэтому ему оставалось только повернуть талию вбок и приподнять ягодицы, чтобы избежать контакта с Се Илу. Однако с каждым дюймом, на который он отступал, Се Илу приближался на два. Они боролись, пока Ляо Цзисян не оказался прижатым к антикварной полке, заполненной древними сокровищами.
С глухим стуком высокая деревянная полка дрогнула — тяжёлая, как гром среди тишины. Сразу же снаружи раздался обеспокоенный голос:
— Ду-гун?
— Всё в порядк… — начал было Ляо Цзисян, но осёкся: голос его оказался хриплым, срывающимся. Он вполне мог бы позвать кого-то, положить конец этому нелепому фарсу, но… он выбрал молчание.
— Янчу́нь… — шепнул Се Илю, прикусывая мочку его уха, в то время как пальцы его скользили вдоль спины, — зачем ты прячешься…
Как он мог не прятаться? Ляо Цзисян был так смущён, что едва решался поднять взгляд.
— Ты… — выдохнул он, и в каждом звуке слышалась растерянность. — Ты трогаешь меня…
Се Илу понял , что он говорил о том, что было между ними. Но вместо того чтобы отстраниться, он лишь крепче прижал его к себе, вдавил своё тело в него с неистовой решимостью.
Это было неслыханно. Ляо Цзисян с ужасом и упреком смотрел на него .
— О, мой Бодхисаттва! — прошептал Се Илу, лицо его горело, как у самого Ляо Цзисяна. — Я больше не позволю этим пустым добродетелям сковывать меня!
С этими словами он резко потянул Ляо Цзисяна в сторону широкой кровати. Тот вздрогнул, не ожидая резкого движения, и, пытаясь хоть как-то сохранить контроль, неумело сопротивлялся.
— Я сейчас позову людей… - шептал он - Слышишь, я зову!
Но чем отчаяннее звучали его угрозы, тем упрямее становился Се Илу. Он осыпал его лицо влажными поцелуями, громкими и бесстыдными, словно всё стеснение мира было потеряно навсегда. Ляо Цзисян замер, едва дыша. Чтобы избежать кровати, он неловко опустился на пол.
— Я не могу… — прошептал он, — я же евнух…
Эти слова были не просто исповедью — это было самоотречение, острое, как игла в сердце. Се Илу на мгновение замер — будто эти слова ранили его больше, чем могли бы ранить самого Ляо Цзисяна.
— Мне всё равно, кто ты… — наконец выдохнул он.
И в следующий миг он поднял Ляо Цзисяна на руки и перенёс его в узкое пространство между двумя стеллажами, заставленными фарфором и древними книгами. Там, среди полумрака, он прижал его к себе, замыкая в ловушку из рук, не оставляя ни единого шанса на бегство.
— Что ты делаешь в моих покоях?! — Ляо Цзисян наконец проявил жёсткость, но обнаружил, что Се Илу совсем его не боится. Этот высокомерный Да Дан был грозен для всех остальных, но для Се Илу Ляо Цзисян всегда был нежен и мягок.
— Я хочу доставить тебе удовольствие, — прошептал Се Илу, Взгляд его у был полон решимости. Он потянулся к вороту Ляо Цзисяна, но тот сразу же остановил его, будто вдруг вспомнив — слова Мэй Ачжи, колкие, как холодный металл: «Ты позволил ему сделать из тебя игрушку…»
Се Илю, не найдя пути сверху, потянулся ниже, приподняв подол его парадного еса, сшитого из тяжелой, вышитой золотом ткани, он увидел складчатую юбка. В безуспешной попытке развязать тугой пояс, он метался сжимая его все крепче, в своих объятиях.
Ляо Цзисян был беспомощен под настойчивыми домогательствами Се Илу, поэтому он мог только извиваться и пытаться вырваться, как муравей на горячей сковороде. Поскольку пояс Ляо Цзисяна был плотно завязан и не поддавался, рука Се Илу решительно двинулась за его спину, схватила штаны у талии и попыталась стянуть их сзади. Однако штаны упрямо держались на талии Ляо Цзисяна, и усилия Се Илу оказались тщетными — всё, чего он добился, это почувствовал участок кожи на нижней части спины Ляо Цзисяна.
Кожа евнуха была гладкой, почти маслянистой, как кусок блестящего рисового пирога, пропитанного водой. Ляо Цзисян весь дрожал, прижимаясь к груди Се Илу, будто ища в ней опору, но каждый раз, когда разгорячённые губы приближались, он в смятении отворачивался, пряча лицо..— Развяжи пояс, — попросил Се Илю, — ну же… не стесняйся.
Ляо Цзисян не двигался.
— Я только хочу потрогать, — уговаривал его Се Илу, — только твои ноги.
Ляо Цзисян оставался неподвижным.
— Я… я больше не могу сдерживаться. Дай мне просто взглянуть — и ты станешь моим спасителем!
Сказанное было такой нелепой, откровенной ложью, но Ляо Цзисян — поверил. Он хотел ему верить. Его пальцы дрогнули, косаясь складок юбки.
— Только… ноги?
— Только ноги! — сладким шёпотом уверил Се Илу, хотя в глубине души готов был продать душу за возможность увидеть всё.
Ляо Цзисян двигался медленно, словно под гипнозом. Опустив голову, пальцы аккуратно скользили к узлу пояса. Едва шнур развязался, Се Илу не выдержал — резко приподнял тяжёлый, расшитый золотом подол еса и рванул штаны вниз.
— Нет! — Ляо Цзисян мгновенно опомнился, вцепился в пояс, но было поздно.
Се Илу, внезапно остервенев, дёрнул сильнее. Ткань не поддавалась, застряв на бёдрах. В ярости он перевернул Ляо Цзисяна, с силой сорвал одежду — и замер.
Тот вскрикнул. Но на этот раз никто не пришёл.
И тогда Се Илу, уже не сдерживаясь, откинул парчу, впился взглядом в обнажённую кожу.
Бёдра — белые, как первый снег. Действительно белые. Годы верховой езды в Ганьсу сделали их подтянутыми, упругими. Сейчас они дрожали от стыда, покрытые мурашками.
— Что ты творишь?! —сгорая от стыда и гнева прошептал Ляо Цзисян.
Се Илу сжал зубы, пытаясь удержать себя в руках, но соблазн был сильнее. Он аккуратно провёл ладонью по дрожащей плоти. От этого нежного, мягкого прикосновения, Ляо Цзисян дёрнулся, как от удара.
— Ты обещал —беспомощно попятился он назад - только ноги!
— Ноги… — голос Се Илу стал глуше. Взгляд скользнул вниз: шёлковые штаны спутались у щиколоток, обнажая стройные, гладкие линии. — И ноги тоже…
Его пальцы впились в основание бёдер. Кожа здесь была нежнее, чем у мужчины, но плотнее, чем у женщины — совершенство, застывшее между двумя мирами. Все евнухи такие? — мелькнула дикая мысль.
— Отпусти! Я не хочу! — Ляо Цзисян метался, но разве можно остановиться, когда одежда уже сброшена?
Белая плоть извивалась перед глазами, и что-то в Се Илу оборвалось. Он дрожащими руками расстегнул пояс и сбросил штаны.
Ляо Цзисян не видел, что происходит сзади. Он дёргался, пока вдруг что-то горячее и влажное не прижалось к его ягодицам.
— Янчунь! — только теперь до него дошло. Но поздно — Се Илу уже вцепился в его бёдра, двигаясь в неистовом ритме.
Стыд. Унижение. Неверие. Всё смешалось в один вихрь. Но тело предало его — с каждым толчком из груди вырывался стон, короткий, прерывистый, будто выбитый силой, но такой сладкий.
Тихий, но для Се Илу — громовой. Как удар хлыста, от которого кровь пульсирует горячее, а движения становятся жёстче.
— Янчунь… Янчунь! — в предпобморочном экстазе повторял он его имя, словно молитву. — Я подлец. Пусть я сгорю в аду!
— Тогда… остановись!
— Не могу! — Се Илю безрассудно терся своим огромным членом о круглые ягодицы Ляо Цзисяна, оставляя две белые половинки блестящими и скользкими. — Ещё чуть-чуть… сейчас кончу!
Всё лицо Ляо Цзисяна пылало, его шапка съехала, а волосы на лбу растрепались и прилипли к коже, промокшие от пота:
— Ч-что кончишь?
Се Илю не мог объяснить, да и ситуация не позволяла. Его рука пролезла под мышку Ляо Цзисяна, дотянулась до груди, проникла в расстёгнутый ворот и сжала один из сосков, игриво пощипывая его.
— Се Чуньчу! — Ляо Цзисян злобно крикнул, стиснув зубы и дрожа. Мякоть его ягодиц, вероятно, размякла от трения, и из-за неосторожного толчка член Се Илю неожиданно соскользнул в щель между ними. Оба одновременно застонали. Под нежным, мягким и влажным давлением плоти Се Илю не сдержался и кончил.
Их движения в момент кульминации были так резки, что антикварные стеллажи по бокам затряслись, и с громким грохотом на пол упала большая ваза. Судя по звуку, она разбилась, но, несмотря на это, никто не вошёл и не потревожил их.
Се Илю пришёл в себя, весь промокший от пота, и наконец смог как следует разглядеть последствия своего безумия — ягодицы Ляо Цзисяна были в полном беспорядке. Они были покрыты его семенем, которое сочилось из слегка приоткрытой щели и стекало липкими каплями.
— Я виноват! — В панике Се Илю тут же развернулся, чтобы найти платок. Достал его со стола и старательно принялся вытирать Ляо Цзисяна. Несколько раз провёл тряпицей между ягодицами, и лишь затем в смущении отступил.
Ляо Цзисян перевернулся, втянув шею, всё это время сжимая пояс штанов. Его пальцы затекли от напряжения. Он наблюдал, как Се Илю складывает испачканный платок, и удивился, увидев, что тот убирает его в нагрудный карман.
Когда Се Илю повернулся, Ляо Цзисян тут же отвел взгляд, краснея и делая вид, что ничего не заметил.
— Жаль… - Виновата пряча глаза, указал Се Илу на осколки фарфора на полу.
Вместе с вазой упала сандаловая шкатулка, внутри которой лежал самый обычный бумажный веер. При падении он раскрылся наполовину, и на поверхности мелькнули слова: «День, когда рыба встретила воду; час, когда ветер достиг облака».
— Убирайся. — прошептал Ляо Цзисян сердито натяягивая штаны.
Се Илю, терзаемый чувством вины, не посмел оставаться. Поникнув, он открыл дверь, вышел из комнаты и закрыл её за собой. Повернувшись и подняв голову, он увидел Чжан Цая, Ишиху и Алю, которые стояли и смотрели на него с немым укором.
Они все поняли! Ошеломлённый, Се Илю опустил голову и зашагал прочь. Когда он проходил мимо, кто-то внезапно подставил ему подножку, и он рухнул лицом вниз, не успев выставить вперёд руки.
http://bllate.org/book/14624/1297570
