Благодарю за редактуру Трехлапую ворону.
Хэ Юй стоял в укромном углу в отдалении, так что никто не обращал на него внимания.
Сейчас этот крошечный переулок, не являвшийся ни исторической достопримечательностью, ни местом притяжения интернет-блогеров, был наводнен толпой. Многие стояли с телефонами наготове и что-то оживленно бормотали.
Незадолго до этого Се Цинчэн вернулся в переулок Моюй, подъехав на такси.
Из-за затянувшегося накануне безумства Хэ Юя, Се Цинчэн проснулся поздно, потом последовала разборка из-за оплаты, тоже занявшая время, так что, когда он вернулся домой, уже стемнело. Обычно в это время люди ужинают дома.
Но у входа в переулок Моюй все было иначе.
Подъезжая, Се Цинчэн увидел большое количество полицейских. Они загораживали проход, оттесняя людей, снимавших на телефоны фото и видео.
– Могу припарковаться только здесь, – сказал водитель, увидев знак одностороннего движения.
– Тут подойдет, спасибо.
Се Цинчэн расплатился и, как только его длинные ноги показались из дверцы такси, перед глазами у него замерцали ослепительные вспышки белого света. На мгновение он решил, что из-за сильного недомогания у него рябит в глазах, но потом осознал, что это те самые зеваки, которых сдерживала полиция, лихорадочно принялись его снимать. С таким размахом со стороны могло показаться, будто сюда прибыла какая-то знаменитость.
– Это он!
– Се Цинчэн, расскажи, какое отношение ты имеешь к делу об убийствах на телебашне?
– Зачем преступной организации показывать видео с тобой? Почему не кого-нибудь другого, а именно тебя? Ты как-то связан с психиатрической больницей «Чэн Кан»?
– В Сети пишут, что ты тоже участвовал в незаконном лишении свободы и растлении психически больных женщин. Не собираешься опровергнуть эти слухи?
– Се Цинчэн, зачем ты оскорбил профессора Цинь Цыяня? Он выдающийся национальный герой! Ты совсем совесть потерял?! Да как ты можешь после этого оставаться врачом и преподавателем?! Твое место за решеткой!!!
Еще до приезда Се Цинчэн уже примерно представлял, что тут могло произойти. Из-за дела с телебашней Шанхайского университета его семья оказалась козлом отпущения в самом эпицентре скандала. Кто-то слил в Сеть домашний адрес Се Цинчэна, и теперь все, от интернет-блогеров среднего пошиба до праздных обывателей, словно пираньи, почуявшие кровь, хлынули толпой в переулок Моюй.
Мало того, что дом Се Цинчэна облили краской, так пострадали еще и его соседи.
Тетушка Ли выбежала было на улицу, чтобы разобраться с толпой, как ее тут же сняли на видео и выложили в Сеть, утверждая, будто бы она, мать Се Цинчэна, – истеричная мегера.
Про Се Сюэ и вовсе писали возмутительную околесицу, назвав ее содержанкой Се Цинчэна, любовницей, разрушившей семью.
Человек, выложивший то видео, весьма знатно хайпанул.
Позднее заплаканная Се Сюэ позвонила в полицию. Среди прибывших полицейских был и Чэнь Мань. Они выдворили всех из переулка, а самых буйных Чэнь Мань отвез прямо в полицейский участок «на чай». [«Пригласить на чай» в полицейский участок, т.е. доставить для дачи показаний/допроса/для профилактической беседы.]
Остальные, увидев это, хоть и не осмеливались больше обливать дома краской и досаждать местным жителям, все равно остались толпиться у входа в переулок, отказываясь расходиться. Они знали, что Се Цинчэн рано или поздно вернется, и, эй, гляньте-ка, разве это не он сейчас подъехал?
– Снимайте его!
– Се Цинчэн, посмотри в камеру.
В задницу свою посмотри.
Игнорируя толпу, Се Цинчэн с видом важной шишки захлопнул дверцу машины и невозмутимо прошел за полицейское оцепление. Знавшее лучшие времена шанхайское такси благодаря ему вдруг обрело статус тачки криминального авторитета.
– Гэ! Гэ!!!
В самом переулке было довольно тихо. Се Сюэ сидела на маленькой скамейке перед домом, а едва увидев Се Цинчэна, тут же вскочила и подлетела к нему. Ее сорок пять килограммов веса, налетевшие на него с ускорением, чуть не переломили и без того ноющую поясницу Се Цинчэна. Ему пришлось отступить на пару шагов назад.
Обычно старший брат мог с легкостью подхватить ее одной рукой и даже покружить на месте несколько раз, а сейчас не смог справиться с ее порывистыми объятиями. Се Сюэ на мгновение опешила, а потом подняла на него покрасневшие глаза:
– Гэ, что с тобой? Тебе нездоровится?
– ... Все в порядке, – ответил Се Цинчэн, слегка кашлянув, – просто оступился.
К ним подошел Чэнь Мань:
– Се-гэ.
Во дворе собрались все соседи. Дядюшки и тетушки обмахивались веерами из пальмовых листьев, отгоняя мошкару, а, увидев вернувшегося Се Цинчэна, разом на него уставились.
Никто не проронил ни слова.
Тетушка Ли в пижаме в цветочек сидела под старым камфорным деревом и утирала слезы. Изношенные шлепанцы на ее ногах были перепутаны местами.
Се Цинчэн обнял Се Сюэ и успокаивающе гладил ее по голове и спине, оглядываясь по сторонам… Из-за нахлынувшей толпы ведущих трансляции блогеров этот обветшалый, но в то же время уединенный и изящный переулок пребывал в жутком беспорядке. Цветочные горшки дядюшки Лю оказались разбиты вдребезги, забор тетушки Чжао снесен, и даже будка хаски, которую держал сын тетушки Ван превратилась в груду поломанных досок.
Ошарашенный пес стоял рядом и, судя по всему, до сих пор не мог прийти в себя. «Разве не я тут король разрушений?» – думал он про себя. Как так случилось, что люди повели себя еще хуже, чем он, и разбили его конуру в дребезги?
Еще более шокирующе выглядела алая, словно кровь, краска на стене дома семьи Се и двух соседних. Кто-то из баллончика красным цветом криво написал леденящий душу иероглиф «убирайся».
Се Цинчэн обладал весьма крепкой психикой, поэтому, даже увидев такую картину, не испытал сильного шока. Он даже не выглядел потрясенным… После того, что он пережил прошлой ночью, разве могло подобное выбить его из колеи?
Единственное, что Се Цинчэн чувствовал, так это вину от того, что из-за него пострадали другие. Он долго молчал, затем повернулся к безмолвно сидевшим во дворе соседям и сказал:
– ... Простите за доставленные неудобства.
По двору шелестел вечерний ветерок, обдувая локву, плющ и пижамы пожилых дядюшек и тетушек.
– Сяо Се... – после долгой паузы произнесла бабуля Чжан.
Се Цинчэн не отозвался, решив, что та обращается к Се Сюэ. Уже много лет никто из соседей не называл его «Сяо Се». Все считали его холодным и суровым, поэтому обращались к нему не иначе как «профессор Се» или «доктор Се».
В отношении него соседи использовали «Сяо Се» только во времена его учебы.
Лишь когда бабуля Чжан нетвердым шагом подошла к Се Цинчэну, протянула свою сморщенную, как кора дерева, руку и крепко ухватила его за локоть, он осознал, что она обращается именно к нему.
– Послушай, Сяо Се, не бойся... Мы все оставили свои телефоны дома, ни у кого из нас их при себе нет. Здесь никто не станет снимать тебя, чтобы навредить...
Се Цинчэн пораженно замер.
Только теперь он заметил в помутневших глазах бабули Чжан навернувшиеся слезы беспокойства.
– Все в порядке, дорогое дитя, иди домой и хорошенько отдохни. Полиция здесь, внутрь они не войдут, а во дворе мы приберем… Не забивай голову. Все в порядке, все в порядке.
– Да, Сяо Се, все в порядке.
– Они лишь кучка кровопийц в человечьем обличье. Не принимай этих блогеров близко к сердцу.
– И то верно. Моему забору уже за десяток лет перевалило. Сломали – так это прекрасный повод заменить его новым.
– Се-гэгэ, я свою конуру тоже заменю на побольше. Эту я покупал, когда Ау был еще щенком, сейчас спать ему в ней тесно.
Оказавшись до этого в окружении толпы, Се Цинчэн не испытывал никаких эмоций. Словесные оскорбления мало что для него значили. Это лишь не достойная никакого внимания пыль под ногами. До тех пор, пока никто не пострадал, Се Цинчэн даже не удостоит их взглядом.
Но в этот момент, глядя на своих пожилых соседей, с которыми бок о бок прожил более двадцати лет, он вдруг почувствовал, будто в сердце что-то оборвалось. Накатила жгучая, но в тоже время тупая боль.
– ... Мне правда очень жаль. Из-за меня у вас столько хлопот.
Се Цинчэн не знал, что сказать, особенно когда увидел растоптанную белую магнолию, которую выращивал во дворе дядюшка Лю. Пышная цветущая крона дерева лежала в грязи среди разбитых керамических горшков.
Казалось, что осколки этих самых горшков режут Се Цинчэну сердце. Глядя на сгорбленную фигуру дядюшки Лю, он сказал:
– ... Его ведь еще тетушка Сунь посадила.
Тетушка Сунь была женой дядюшки Лю. Несколько лет назад она скончалась от рака легких. При жизни ей очень нравились белые магнолии, эту она посадила собственноручно более двадцати лет назад, еще будучи молодой звонкоголосой женщиной... а дядюшка Лю был тогда статным мужчиной с отменной выправкой.
Ни дождь, ни ветер за двадцать лет не могли сломить это цветочное дерево, но оно было уничтожено толпой, нахлынувшей в этот вечер.
Дядюшка Лю рассеянно смотрел на годовые кольца на стволе дерева, каждое из которых было тенью старых добрых дней, отголоском улыбки его жены.
Обычно Се Цинчэна было не пронять, но в этот раз, после долгого молчания, он не смог подавить легкую хрипотцу в голосе:
– ... Дядюшка, мне очень жаль.
– ... Ай-яй, все нормально, Сяо Се, – спустя долгое время дядюшка Лю, наконец, пришел в себя. Опираясь на трость, он подошел и похлопал Се Цинчэна по спине. Совсем как в прежние годы, когда работал на сталелитейном заводе и похлопывал мальчишку своими большими, крепкими, как железные молоты, ладонями. – Все нормально, это всего лишь дерево, главное, чтобы с людьми все было в порядке. Лишь бы с людьми все было в порядке. А дерево... дерево можно... посадить новое...
Произнося эти слова, старик невольно склонил голову, утирая с глаз слезы.
Все понимали, что новое дерево не будет тем же самым. Та, что посадила это дерево, уже давно погребена в земле. И дерево, в конце концов, тоже последовало за ней, как и ушедшие годы их молодости.
Дядюшка Лю вытер слезы и попытался изобразить улыбку на морщинистом лице:
– Именно ты купил тогда это дерево для Ваньюнь на садовом рынке. Твои родители помогли ей его посадить. Думаешь, я под старость лет совсем уже все забыл? Я все прекрасно помню.
– Все верно, Сяо Се, мы ведь живем вместе почти двадцать лет, разве мы не знаем, что ты за человек, и какими людьми были твои родители? Что бы они там ни говорили, вы с Сяо Сюэ все еще наши соседи. Так что не переживай, хорошо? Иди домой, отдохни, приведи себя в порядок, а то посмотри, какой измотанный.
– Да-да, иди, ополоснись, а то лицо такое серое. Если бы твои родители были живы, у них бы от такого вида сердце разорвалось...
Се Сюэ подняла голову от груди Се Цинчэна и со слезами на глазах окинула взглядом всех вокруг, потом, не выдержав, снова уткнулась лицом в брата и громко разрыдалась.
Многократно поблагодарив всех и извинившись, Се Цинчэн, наконец, завел Се Сюэ в дом.
Чэнь Мань и тетушка Ли последовали за ними.
Изнутри пятна краски на окнах выглядели еще более жуткими, напоминая полосы крови, размазанные когтистой лапой.
Се Цинчэн:
– …
– Се-гэ, – сказал Чэнь Мань, – не переживай так сильно, те люди – как саранча, уйдут также быстро, как и пришли. То, что они сделали, квалифицируется как хулиганство, я попросил коллег разобраться с каждым из них. В ближайшие дни у переулка Моюй будет дежурить полиция, так что проблем больше не возникнет...
Се Цинчэн слегка кашлянул. Все его тело болело и горело от лихорадки, он едва держался на ногах. Тусклое освещение в комнате было единственной причиной, по которой никто не смог понять, что он явно нездоров.
Се Цинчэн выбил сигарету из пачки и уже было собирался прикурить ее, как его взгляд упал на тетушку Ли, и он отложил зажигалку.
– …
– Гэ, что нам теперь делать...
– Сяо Се, тогда ведь случилось какое-то недоразумение с профессором Цинем? Ты... ты упоминал его несколько раз и всегда говорил о нем с уважением. То, что ты сказал там... у тебя… у тебя, должно быть, была какая-то причина. – Тетушка Ли вытерла слезы. – Ты ведь сможешь придумать, как всем все объяснить? Да? Чтобы те люди перестали преследовать тебя и оговаривать...
Се Цинчэн:
– …
– Сяо Се, скажи что-нибудь.
Снаружи царила гнетущая темнота бескрайней ночи.
Внутри, рядом с ним, были самые близкие люди.
Подрагивающими пальцами Се Цинчэн бессознательно игрался со стальной зажигалкой, то зажигая, то гася ее снова и снова...
Наконец, он отбросил зажигалку в сторону, закрыл глаза и хриплым, усталым, но твердым и непреклонным голосом произнес:
– Нет.
– …
– Никто меня не оговаривает. Я сказал то, что сказал. Каждое мое слово было искренним… Я действительно не мог принять те абсурдные поступки, что совершал Цинь Цыянь. Мое отношение к нему изменилось, мы не слишком ладили. А высказал я все сгоряча, не подумав.
– …
– Но, гэ...
– Я не идеален, Се Сюэ. Твой гэ всего лишь обычный человек, который может бояться и переживать. Ты была тогда еще так юна, а я своими глазами увидел, как его убили. Я никак не мог продолжить работать в больнице... Мне стало страшно, и я уволился. Именно так все и было.
Ненадолго повисло молчание.
Голос Се Сюэ стал похож на мяуканье беспомощного котенка:
– ... Гэ, неужели ты не можешь быть честным даже с нами?
Се Цинчэн надолго погрузился в себя, перед его взглядом будто мелькали призраки прошлого. Наконец, он закрыл глаза, склонил голову, прижал обе ладони к складке между бровей и тихо произнес:
– То, что я сказал – правда. Простите... что разочаровал вас.
В итоге ночной разговор завершился затянувшимся молчанием.
Се Цинчэн был очень упрямым человеком, и все трое слушателей, сидевших в комнате, прекрасно это знали.
– На этой карте 30 000 юаней, тетушка Ли, пожалуйста, возьмите ее. Все равно нужно возместить ущерб соседям, даже если они говорят, что в этом нет необходимости. Если бы не я, они бы не пострадали, – сказал Се Цинчэн, – Я найду способ разобраться со всем остальным. Пожалуйста, оставайтесь дома и ни во что не вмешивайтесь.
– Сяо Се...
Глаза Се Цинчэна были так похожи на глаза его матери – те же персиковые глаза, что и у Чжоу Муин. Такая же твердость во взгляде.
Сердце тетушки Ли снова защемило.
Будучи сиротой, подброшенной в храм, в юности она работала проституткой в одном из ночных шанхайских клубов. Ей приходилось обслуживать и удовлетворять всевозможные потребности обрюзглых клиентов, обзывавших ее шлюхой, у которой воняет между ног. Однажды в ходе рейда по борьбе с проституцией Чжоу Муин привела ее на допрос.
В те времена Ли Мяоцин никто был не указ. Она сидела в допросной с сигаретой в зубах, выпрошенной у полицейского, и отказывалась сотрудничать.
Она заявила:
– Я просто шлюха, у которой воняет между ног, ну и что. Может, ты меня и поймала, но я же все равно выйду и продолжу продавать себя, вам-то всем какое до этого дело?!
– Ли Мяоцин, тебе всего семнадцать, – ответила Чжоу Муин. – Я не хочу отправлять тебя в тюрьму. Попадешь туда и будешь запятнана на всю жизнь... Я знаю у тебя нет ни родителей, ни родственников. Вот моя визитка: это мой рабочий телефон, это – домашний, а это личный номер… Свяжись со мной, если тебе что-нибудь понадобится. Я не просто офицер полиции, я еще женщина и мать. И я не хочу видеть, как девушка, которая еще даже не достигла совершеннолетия, идет по такому пути… Можешь звать меня просто Муин, а не офицер Чжоу… Я могу помочь тебе. Не бойся.
Тогда, в допросной на нее смотрела такая же пара персиковых глаз.
Ли Мяоцин показалось, будто ее тело охватила дрожь, словно от землетрясения, эпицентром которого было ее изрешеченное ранами сердце.
Позднее она вошла в круг разношерстных друзей Чжоу Муин из самых разных слоев общества.
Они постоянно были на связи, Чжоу Муин всегда присматривала за этой сбившейся с пути молодой девушкой. Жалея, она даже приглашала ее на новогодние праздники к себе домой поужинать и никогда не смотрела на нее свысока.
Когда Чжоу Муин и Се Пин переживали тяжелые времена и не могли найти подходящий дом, Ли Мяоцин нашла для них в переулке Моюй, где жила сама, старенькое жилье. Так они стали соседями.
В течение последующих двадцати лет, не смотря на все превратности судьбы, Ли Мяоцин больше никогда не зарабатывала себе на жизнь грязью проституции. Став портнихой, она шила чонсамы* и сделала бесчисленное множество великолепных платьев для Чжоу Муин. [*чонсам, или ципао – китайское длинное женское платье]
Теперь у Ли Мяоцин уже поседели виски, а Чжоу Муин отправилась в мир иной.
Последний чонсам, который она сделала для своей Чжоу-цзецзе, был ее погребальным одеянием, сшитым из роскошной парчи. Ли Мяоцин специально сшила его с длинными рукавами, чтобы скрыть отсутствующую руку Чжоу Муин.
Ведь она знала, что Чжоу Муин была не просто офицером полиции. Еще она была женщиной, матерью и женой.
Ей нравилось быть красивой.
И она была самой красивой... с такими ясными, полными решимости глазами.
Сейчас эти глаза будто смотрели на уже давно изрезанное морщинами лицо Ли Мяоцин сквозь толщу минувших лет.
– После всего, что уже произошло, это сущий пустяк, – сказал Се Цинчэн.
Ли Мяоцин лишь вздохнула и больше ничего не стала говорить.
Се Цинчэн отправил тетушку Ли и Се Сюэ отдыхать.
За окном пошел дождь.
Ночь становилась все темнее.
Се Цинчэн надел осенний плащ, достал два зонтика и протянул один Чэнь Маню.
– Тебе пора домой, уже поздно.
– ... Гэ, разве ты не останешься сегодня здесь? – немного удивился Чэнь Мань. Учитывая характер Се Цинчэна, он думал, что тот обязательно останется позаботиться о Се Сюэ.
Се Цинчэн был на пределе своих сил.
Его лоб горел огнем, тело было обессиленным и ватным, не говоря уже о постыдной боли и жжении в интимном месте.
Будь Чэнь Мань более наблюдателен, он бы заметил, что Се Цинчэн этим вечером почти не сидел.
– Не останусь. В университете кое-какие дела, так что мне нужно вернуться в общежитие.
– Тогда, давай, подвезу...
Се Цинчэн толкнул дверь, и внутрь порывом хлынула прохлада осеннего дождя.
– Не нужно, – Се Цинчэн открыл большой черный зонт с карбоновой ручкой, плотнее запахнул плащ и шагнул в непроглядную темноту ночи.
У него больше не осталось сил притворяться. Се Цинчэн чувствовал, как спина покрылась холодным потом, как снова и снова накатывают волны жара. Лицо горело, перед глазами все кружилось, будто половину его души насильно выдернули из тела.
– Тогда ты... – начал было Чэнь Мань.
– Ухожу. У тебя сегодня тоже был тяжелый рабочий день, поезжай домой отдыхать.
Когда Се Цинчэн вышел из переулка, на часах было уже за два часа ночи, на улице шел дождь, но люди все еще продолжали стоять и ждать его. Он был восхищен их упорством. Он вызвал такси, оставаясь за линией полицейского оцепления, а когда подъехала машина, сложил зонт и нырнул внутрь, оставляя вспышки камер и галдеж толпы по ту сторону дверцы.
Едва Се Цинчэн сел в такси, как силы покинули его. Устало откинувшись на спинку сиденья, он поднял руку и прикрыл глаза:
– …
– Да-гэ, куда едем? – спросил молодой таксист.
– …
– Да-гэ?
Только после того, как мужчина окликнул его во второй раз, Се Цинчэн очнулся от лихорадочного забытья.
Он знал, что на самом деле ему следовало бы поехать в больницу.
Но ехать туда совершенно не хотелось. Что он там скажет врачу?
Учитывая его чувство собственного достоинства и безжалостность к себе, он скорее проглотил бы собственные выбитые зубы и запил их кровью, предпочитая унести с собой в могилу то, что произошло в маленькой приватной комнате клуба. Как он мог объяснить врачу причину своего жара?
Он и сам врач.
Так что он просто отправится домой, примет какое-нибудь противовоспалительное средство, и этого будет достаточно.
С такими мыслями Се Цинчэн изменил почти слетевшее с его губ слово «больница» на:
– Общежитие для преподавателей Шанхайского медуниверситета, пожалуйста.
Такси умчалось вдаль.
Се Цинчэн не заметил затесавшегося среди шумной толпы Чэнь Маня. Простояв так довольно долгое время, молодой полицейский обеспокоенно нахмурился. Наконец, он развернулся и зашел обратно в переулок Моюй, а через некоторое время вышел и отправился вслед за Се Цинчэном.
Се Цинчэн не заметил и Хэ Юя, сидевшего внутри круглосуточного магазина у окна и попивавшего кофе.
Выбросив стаканчик с кофе, Хэ Юй натянул пониже козырек кепки и вышел из магазина.
Автору есть что сказать:
Мини-театр: «Если бы Чжоу Муин была жива, чтобы она думала о Чэнь Мане и Хэ Юе?»
Чжоу Муин:
– Чэнь Мань хороший мальчик. Вот только слишком торопится, ему следует научиться сбавлять обороты.
Чэнь Мань:
– ... Тетушка, разве я недостаточно медленно выходил на сцену в последних главах?
Чжоу Муин:
– Хэ Юй, малыш, если у тебя возникнут какие-либо трудности, ты можешь смело обратиться в полицию. Давай, пойдем со мной в участок, позволь мне расспросить тебя о той ночи в клубе. Цинчэн бывает таким властным, он издевался над тобой?
Хэ Юй: Да, тетушка, он издевался надо мной. Люди надо мной смеются вот уже несколько дней... (дуется)
Се Цинчэн:
– … …
Заметка.
В прошлой главе было самое теплое отношение старины Се к Хэ Юю... то есть... за все те семь лет. Его Старейшинство никогда не был более мягким, чем тогда, ха-ха-ха, это предел теплоты Се-гэ... Се-гэ в самом деле очень сдержанный человек…
http://bllate.org/book/14584/1293671
